Натянутые струны

Стефан не заметил, как уснул: Он ещё совсем недолго наблюдал за Ромой, сидя подле него. Смотрел за тем, как подрагивали веки его усталых глаз, за тем, как он вдыхал коротко, обрывисто — каждое движение его грудной клетки, казалось, доставляло ему боль. С ним хотелось побыть ещё немного. Совсем немного, чтобы ему спалось спокойно. Но это приятное бездействие, тепло у себя под боком, ощущение долгожданного покоя, заставляло и собственную голову неудобно клониться вперёд. Стефан сохранял своё сознание, постоянно ускользающее в бессвязные грёзы, из последних сил. Однако темнота всё равно настигла его — он даже не заметил, как прикорнул щекой к мягкой спинке дивана. Положение было не самым удачным, ведь ему пришлось растянуться боком поверх ног Державина, в то же время силясь его не придавливать. Будучи без сна две ночи подряд, ему было уже всё равно на удобство. Главное — Рома находился рядом. И этого было достаточно. Долгие часы укоротились до одного невнятного мига — он почувствовал, будто его дёргали за ткань одежды. — Стефан! — Трей крупно дрогнул всем телом, а после нечётко выпрямился, ища источник звука во всецело дезориентированном состоянии: перед глазами плыло, а в висках стучало. Он встретился взглядом с Софи, боязливо стоящей подле него. Это тотчас же отрезвило его сонный вид. Резкий шёпот на немецком языке разбудил и Рому. Он вскочил от неожиданности, словно подстреленный, попытался подняться на локтях, но лишь бухнулся обратно от боли, вновь впившейся в его рёбра. — …Что ты делаешь? Трей попытался подобрать слова, перепугавшись так, словно его спрашивала не Софи, а отец — тогда бы он предпочёл умереть прямо там, в стране грёз. Увы, даже самая простейшая фраза в его голове сейчас отказывалась собираться. Трей хотел было ответить ей на русском, даже приоткрыв уста, но вовремя остановился, замечая в сестре нечто странное: она робко, однако заинтересованно наблюдала за подскочившим на месте Ромой, спрятавшись за братом. Стефан, казалось, мог ощущать, как бешено стучало сердце в груди Державина при одном виде безобидной Софи — даже она внушала ему подсознательный страх, ведь была непрерывно связана с лагерфюрером, то есть… с отцом. И оттого душа разрывалась между ними двумя — хотелось защитить обоих. — …Я? Я… — Трей оказался загнанным в угол, чувствовал, как диафрагма поджалась и внизу живота стало холодно. Не мог ведь он сразу сказать, что помогал ему? А если бы и сказал, то разболтала бы отцу об этом сестра? Понял бы Рома то, что Софи не желала зла? Стефан не был уверен ни в чём, а потому просто неловко замолчал, впав в ступор. — А он… тот русский, которого привёл папа, да? — вдруг бесхитростно продолжила она, переходя к волнующим её вопросам. — Он сказал, что все они злые. Хуже евреев. — Ох, нет-нет… Он хороший, очень хороший. И не все они… «злые», — Трей повернулся к ней лучше, замолкая на несколько секунд от неприятных ощущений, возникших из-за её последних слов. Он, перестав хмурить брови, чутко посмотрел ей в глаза. — Ты что, боишься? — Нет! — тотчас же воскликнула она шёпотом. — Просто… он странный. Софи недоверчиво взглянула на Державина, а тот от этого вжался в мягкую поверхность дивана только пуще. Роман совсем не понимал, о чём они говорили, и потому становилось боязно: можно ли было доверять этой девочке? Даже ребёнок, хоть как-то связанный с «Серым», пугал. Но она ведь… не имела при себе ножа, не ударила бы так же сильно, как солдат, просто была… обычной девочкой, такой же, как сто тысяч других, хоть немецких, русских, французских — без разницы. Но даже в её хрупких руках была власть — слова. Слова, может, сказанные даже без намерений навредить. Она ведь могла запросто поделиться с отцом тем, что Стефан помогал ему, и тогда всем… было бы несдобровать. Страшно было представить, что отец Трея сделал бы с ним, а что бы случилось с самим Ромой — ясная вещь. Оставалось надеяться, что его сестра не начала бы пользоваться своим положением. — Нет… он просто… ранен, понимаешь? — выдавил из себя Стефан, еле как сознаваясь в подобном. Не хотелось, чтобы кто-то, кроме них двоих, знал о том, что Рома был отнюдь не здоров. Тогда бы его… вмиг отправили обратно, не раздумывая и секунды. Трей бы лучше сам поехал вместо него, только бы не переживать такого болезненного, несправедливого разрыва снова. С этой мыслью в голове всплыло одно: ему придётся притворяться. Притворяться здоровым, пока все раны не затянутся, не заживут. — Только… Софи, пожалуйста, я тебя очень прошу… не говори никому о том, что у него что-то болит, что я… немного помог. Никому, даже маме с папой. Ты ведь не хочешь меня подводить, правда? — …Не хочу, — сказала она, опустив голову и поджав губы. — А кто его ранил? В её тоне начинало постепенно разгораться любопытство, перекрывающее любые страхи. — Плохие люди… — Стефан ласково пригладил Софи по плечу, чтобы уверить в своих словах, а после взглянул на Державина — мягко, давая ему понять без родного языка всё то, что было нужно. Хотелось, чтобы даже в таких обстоятельствах ему было приятно находиться вместе с Треем рядом. Чтобы он знал, что Стефан никогда бы не предал его, какие угрозы бы ни встали перед ними. — …Он точно хороший? — переспросила сестра, переходя на шёпот, будто Рома мог понять её слова. — Почему папа сказал другое? Софи уже в какой раз задавала неудобные вопросы, не подозревая о том, что они таковыми являются, а Стефану приходилось на них отвечать, изворачиваясь так, как он только мог. Винить ребёнка за такое было несуразно, неправильно, да и, впрочем, бесполезно — приходилось находить самые мягкие объяснения. Только вот… зачастую сестра знала куда больше, чем Трей представлял. Даже перед ней он умудрялся чувствовать себя крайне неловко. — …Да, Софи, правда. Ему… страшно. Страшно в новом месте, понимаешь? А отец, он… сказал так, чтобы обезопасить тебя. И он не знает его, поэтому и велел остерегаться. — Но ты же тоже его не знаешь? Трей на момент умолк, неловко переводя взгляд на Державина, словно пытался найти в нём поддержку, и она… всё равно от него излучалась, даже если Рома не понимал, в чём было дело. Излучалась, как раньше. — Я знаю, что ему можно доверять, — Стефан переменил своё положение, придвигаясь ближе к Державину и жестом подзывая к себе сестру. Роман тотчас же приподнялся, крепко удерживаясь за свой бок и вопросительно всматриваясь в лицо Трея. Ему было страшно говорить что-то, спрашивать вслух — в горле встал ком, никак не сдвигаясь с места, но Стефан опередил его в словах. — Ром, я хочу немного… познакомить мою сестру с тобой, чтобы не боялась. И чтобы ты… тоже не боялся. Ладно? — прошептал он на русском, малость сгибаясь к нему. Державин смог лишь сглотнуть, беспокойно глядя то ему в глаза, то на Софи. — Ты… уверен? — в голове начали проявляться бесчисленные картинки возможных исходов событий, даже те, которые были нелепы — теперь он привык остерегаться всего, что могло навредить ему и… близким людям. Державину было тяжело довериться Стефану, а ребёнку, как бы глупо ни звучало… ещё сложнее. Он не мог внятно объяснить, почему боялся её, безобидную, маленькую, хрупкую, но вроде как даже смышлёную. Софи не выглядела злой или опасной, однако факт того, что её воспитывал комендант, заставлял его вжиматься локтями в диван всё пуще. Она — важная особа, а он — всего лишь пылинка. — …Да, Рома, она… разбалтывать о таком не станет. Я ей всё объяснил, — Трей на секунду замер в своей тихой речи, мимолётно бросив свой взгляд на ладонь Державина. Он хотел как-то коснуться, сам не зная почему, будто они опять одни, но всё это вмиг показалось до жути странным. Стефан слишком много себе позволял. Слишком! И совсем не хотелось, чтобы Рома думал, будто он пользовался ситуацией, пусть и Державин наверняка всё ещё списывал эти эфемерные взгляды, полные тепла, на тоску, ведь сам посвящал ему… нечто схожее. Но Трей бы никогда, никогда в жизни не поставил бы свои мысли, цели, желания, удобства превыше него. Только вот… доказать это — уже другая проблема. Ради этого пришлось бы раскрыть всё то, что он боялся показать. Боялся больше всего на свете. Но Роман не заметил его краткого жеста. Или сделал вид. — …А если… а если потом её застукают рядом со мной? Стефан, я-я… я не хочу, ей лучше остерегаться нас, — Державин беспокойно дышал, силясь чётче выговаривать слова, всё поглядывая на его сестру. Вдруг… ей бы не понравилось, что они говорили так долго? А что потом? Казнь от рук маленькой девочки? Эти глупые страхи, возникающие произвольно, на пустом месте, заставляли сомневаться его в здравости собственного рассудка. «Не хочу» — внутри слабо кольнуло чем-то острым. Трей прекрасно понимал, что Рома был прав. Понимал, что он смотрел куда дальше, шире, и оттого стало стыдно, ведь ранее именно Стефан переживал о мелочах, никак не он. Стефан никогда не мог полноценно рассказать о семье, о том, что в ней для него было важно — не хотел. А теперь словно пытался вывалить всё то, что накипело, за единый раз, ошеломляя Державина величиной нахлынувшей информации. Трей желал познакомить Рому не просто с сестрой, а с тем всем, что нарочно скрывал от него, боясь досадить навязчивостью. Пусть они и были друзьями, близкими людьми, но раскрыться до конца — о, нет. Такой роскоши Стефан не мог себе позволить даже с ним. И иногда он впадал в такие крайности, что Роме наверняка могло показаться, что тот знал о Трее лишь его имя, адрес и место работы… И, как ни крути, Державин был прав. Чертовски прав. Софи, несмотря на свою смышлёность, могла оговориться без злого умысла, ведь не следила за своим языком в силу малого возраста — Стефан имел свойство забывать о том, что она была всего лишь ребёнком, ведь судил по себе. Сестре повезло куда больше, чем ему. У неё было более насыщенное детство, пусть и ограниченное чёткими рамками того, что можно, а что нельзя. Она не выросла так рано, как он: отец, казалось, относился к ней чуть деликатнее, мягче, учась на своих ошибках, мать в её жизни присутствовала намного больше, и Трей не мог понять, почему всё так сложилось. Он — «проба» для воспитания? Как ни было бы странно, стыдно, но его это порой тревожило и успокаивало в одно и то же время — Софи не пришлось терпеть всего, что пришлось переживать ему. И он не желал ничего менять. После слов Ромы, внезапно тревожных как никогда ранее, он стал подвергать сомнениям собственную же… не совсем удачную идею. Но как он мог умалчивать от сестры что-то, когда Софи бережно хранила всякую тайну, которую им приходилось вместе переживать за эти месяцы? К примеру, того же журавлика? Вдобавок, она ни разу, ни единого разу не поставила брата в неудобное положение перед кем-либо, в отличие от тех многих, кто повстречался ему на пути. Нет, ей можно было довериться. Он был готов поспорить с Ромой. Ну, или хотя бы не согласиться — Трей уже и не помнил, когда в последний раз возражал кому-то настолько чётко и ясно. Всегда его несогласие являлось чем-то расплывчатым, а здесь… сразу строгое, гласное «нет». Только бы ещё высказать это словами, а не крутить в своей голове. Среди серых дней он плыл по течению, как в те далёкие дни, когда мир Трея не освещало присутствие Державина и кто-то вроде него даже не мерещился в мечтах. Он уже и не помнил, какой тогда была его скучная жизнь, повторяющая одни и те же события изо дня в день, каждым утром начинаясь с чистого листа и каждым вечером оканчиваясь всё той же белизной. Сам Трей будто боялся пачкать этот лист, боялся начать «жить»: вдруг ничего бы не вышло? А даже если и вышло бы, то плохо? И кто бы это «прочёл»? Но Рома, он… ворвался внезапно, поставив там кляксу, вмиг растёкшуюся на несколько строк вниз. Он не заботился о последствиях, не откладывал до лучших времён — просто делал, не боясь ошибиться, не страшась того, каково будет чужое мнение… насчёт этой кляксы прямо в начале строки. Однако теперь всё было иначе. Он боялся ступить и шага без чужого руководства, и от одного взгляда назад, на него прошлого, лучезарного, яркого… сердце с дребезгом разбивалось на части. Его искру, пылающую сквозь время и расстояние, потушили. Но Рома успел поделиться пламенем, зажечь ещё никогда не горевший фитилёк. Он теперь не остался бы… «не согретым». Ни за что. Стефан позаботился бы об этом лично. Смягчив свой взгляд, Трей попробовал настоять на своём. — Ром, она славная девочка… — Но ребёнок, ребёнок! — перебил его Роман, переходя на громкий шёпот. — …Нам всё равно не избежать с ней встреч. Она за мной хвостиком, понимаешь? Хочется, чтобы вы ладили. И ещё… я скажу ей, что всё это — секрет. Ей такое нравится… Она не подведёт. Ручаюсь, Рома… ничего страшного не случится. Она ведь просто… ребёнок, как ты и говоришь. Софи так и стояла позади Трея, внимательно наблюдая за всяким жестом, всяким изменением тона их голосов, пытаясь понять слова, показавшиеся ей странными, местами смешными, нелепыми, но интересными. В секунду тишины её пытливый взгляд споймали беспокойные глаза Ромы — он, только открыв уста для того, чтобы возразить вновь, вдруг умолк, с нервозностью переводя своё внимание обратно на Стефана. Собственные слова вдруг показались ему… чересчур знакомыми. До боли: вмиг он оказался среди скрипящих вагонок, ожидая пока солдаты зашли бы в барак с первым лучом солнца. Словно вновь очутился там, но уже не на своём месте. На противоположном. Это нелепое беспокойство, внезапно серьёзный тон, чересчур серьёзный для Романа, напоминали одного единственного человека — Сергея. Неужели… всё настолько изменилось? — …Ладно. Убедил, — оборвав поток своих мыслей, Державин слабо и неуверенно покивал. Он не хотел… не хотел вновь всё это вспоминать. Не хотел становиться тем, кого потерял, чтобы оттого боль только росла. — …Спасибо, Ром. Державин замер на сущую секунду, глядя на Трея в неком смущении: он так часто называл его по имени. Всякий раз от этого нечто трепетное, обдающее драгоценным теплом, всплесками тревожило сердце. — Но если она… не знаю, в общем, что-то взболтнёт, то… — а что Державин мог сделать? Ничего. У него не было права даже пискнуть, пожаловаться. Ситуацию спасало одно: перед ним был Стефан, никто иной, его единственное спасение в этой идеально ровной, отполированной, чистой клетке. Даже с ним рядом… она не переставала ею быть. — Не станет, Рома. Вновь назвав его так, мягко, ласково, он оставил ему краткую улыбку, после поворачиваясь к Софи и повторно подзывая её ближе. Она тут же подскочила прямо Трею под бок, спрятав свои руки за спиной. Его сестра переглянулась с ним, робея и не решаясь говорить что-либо. И только после того, как Стефан шепнул ей нечто подбадривающее на немецком, она переместила своё внимание на Державина. — Как тебя зовут? Роман, конечно, ничего не понял, обращаясь потерянным взглядом к Трею — он тут же перевёл. Державин смято, хрипловато представился, будто уже давно не пользовался своим именем в таком контексте — банально не произносил его. Теперь — не номер, а человек. Он неловко протянул девочке свою руку, слабо подрагивающую не то от бессилия, не то от волнения. Так, по привычке из времён, когда он ещё верил в правила приличия. Но буквально через секунду он одумался: Софи вряд ли захотела бы касаться его грубой, обветренной кожи, непривычной даже для него самого, побоявшись «испачкаться». Однако убирать бы свою ладонь прочь теперь было бы странно, и потому он оставил её навесу. Но девочка поглядела на его руку в любопытстве, лишённом брезгливости и протянула в ответ свою — Роман немало опешил, ведь сам такого не ожидал. Она слабо сжала своей маленькой ладошкой его ладонь, пытливо заглядываясь ему в лицо. — Какое у него странное имя! — шёпотом воскликнула Софи, обращаясь к Стефану, невольно расплывшемуся в облегчённой улыбке — он переживал за обоих в равной степени. Однако всё обошлось, а повод для беспокойства испарился, словно его и не было. — Ничуть, — мягко улыбнувшись, ответил он сестре на немецком. — Хочешь у него что-то спросить? — Да! — она тотчас же закивала, отпуская руку Державина. — А как ты… сюда попал, если русский? Роман в ожидании повернулся на Трея, вопрошая, но он вдруг умолк. Замолчал и виновато увёл свой взгляд в сторону, а после, словно стряхнув мимолётную тяжесть, слабо и как-то сочувственно улыбнулся ему. Переводить такой вопрос ему совсем не хотелось — вмиг внутри возникало чувство, что он омрачил бы всю хрупкую лёгкость момента, которая выстраивалась с таким трепетом. Однако врать Стефан тоже… не желал, поэтому сделал своё дело, донося Роме всё слово в слово. Державин после лишь молча глянул куда-то в пол, а на лице его появилось выражение отрешённой задумчивости — именно этого Стефан и боялся. Но он, кратко выдохнув, посмотрел обратно на Софи. — На поезде, — сократил долгие месяцы до двух слов Роман. Трей на секунду застыл своими глазами на нём, желая подбодрить хоть чем-нибудь, но не знал, чем конкретно. Уж слишком глубока была рана, которую его сестра нечаянно потревожила. Одного его присутствия сейчас… точно бы не хватило, а с касаниями лезть не стоило — тем более, здесь была Софи. Стоило вообще… завязывать с подобным способом поддержки, ведь всё могло стать очевидно. Очевидно до нелепости. Стефан перевёл на немецкий. — О-о! Мне нравится путешествовать на поезде. Но сейчас мы совсем никуда не ездим, хотя очень хочется. В Швецию на каникулы, например… А в каких странах бывал ты? — всё не унималась она, постепенно возвращая улыбку на лицо Трея. Хорошо, что её не всегда уместная пытливость не превратила разговор в допрос, а то и трагедию. Роме наверняка было ужасно больно даже думать о том, что ему пришлось пережить, а тут… просили рассказать. — …Я, а… — в самом деле, он никогда и не был где-то, кроме России. Но Державин всегда очень, очень хотел посетить Родину Стефана, чтобы узнать о нём то, чего Трей не рассказывал. И вот, видимо, по злой иронии судьбы его желание сбылось. Сбылось словно с неприятной насмешкой. Искрящиеся самым подлинным интересом глаза Софи вдруг заставили его притормозить в поиске ответа — в голове созрела неожиданная идея, такая, которая пришла бы к нему на ум только в ушедших днях, чтобы разрядить обстановку… и он еле заметно приподнял уголки губ. — Да так. В Польше — проездом сюда, в Финляндии — по ежегодной традиции, в Америке — в отпуске, вообще, много где. Отчасти его слова несли в себе горькую правду. Трей опешил от внезапной перемены настроения в речи Державина, но тут же расплылся в тёплой улыбке. Рома вновь… выглядел так непринуждённо, когда шутил. Так по-родному кивал головой, а тон его голоса звучал так, что вмиг вспоминались все его московские подколы, его живость, яркость… и приятнее всего было осознавать одно: в нём всё-таки остались прежние черты, пусть он утерял блеск своего взгляда. Эти незначительные слова, простая попытка позабавить Софи, заставили влюбиться в него в который раз и дали крохотную крупицу надежды на то, что его всё-таки не сломали. Не сломали до конца. — Да ну! Врёшь! Ты правда был в Америке?! — Софи, вздохнув от удивления, аж вытянулась в весь свой маленький рост, когда Трей донёс ей слова Державина. — Офкорс, — аккуратно пожав плечами, так, чтобы не причинять самому себе боль, вдруг выдал Рома. От его внезапных, корявых вставок на других языках, всегда становилось в особенности забавно. Он, не зная и половины от того, что знал Трей, не боялся попросту взять и ляпнуть что-то глупое. А Стефан… всегда старался добиться идеала во всём: в произношении, в структуре предложений, в словарном запасе, в сложных выражениях… В конце концов, вся показуха не имела никакого смысла. Неумелые, но такие живые «мерси», «гутен морген» всё равно запоминались намного больше, чем тысячи витиеватых, но бесполезных слов. Державин не мог понять, почему в нем вдруг проснулось желание выйти за пределы воздвигнутых им же границ. Почему так захотелось расширить их до старого предела, даже если всего мгновение назад он ощущал их давящий гнёт. И Роман даже не успел осознать, как ему это удалось: с той роковой секунды, когда около него прозвучало жесткое «zein», до сей поры вызывающее липкий холодный пот, он не мог даже улыбнуться без боли. Не мог, да и повода не возникало. Он замкнулся в своем горе, не находя сил на слова, на смех, а работал сквозь невыносимую тяжесть рук, исходящую далеко не от физической ослабленности. Но как только рядом вновь появился Стефан… Всё начало меняться. Благодаря его присутствию, он почувствовал себя не в чужой стране, не в незнакомом месте, не потерянным среди бескрайних дорог, а… в мае, пусть за окном снег хлопьями падал на землю, и зимний ветер завывал свои протяжные песни. Он так соскучился. Неимоверно соскучился, ведь ни в окопах, ни за высокой брамой лагеря, Рома не имел времени, сил даже вспоминать о Трее и обо всём, что их связывало. Когда в голове прокручивались их встречи, разговоры, да любые воспоминания, разделённые на двоих, укреплялось ощущение того, что его кто-то всё-таки ждал, кто-то надеялся, но… это чувство быстро испарилось. Испарилось, стоило ему прочувствовать на себе всю жестокость тех, кто приходился Стефану «братьями». Нечто внутри Романа с хрустом переломилось, и вряд ли бы могло быть исправлено до конца — ему до сих пор было тяжело довериться Трею вновь. А он ведь… так старался. Силился создать максимально комфортные условия, заботился, защищал, всем своим видом показывал, что между ними ничего не изменилось. Но Державин знал — это было не так. Что-то вправду изменилось: взгляды, жесты, собственный неестественно сильный трепет. Изменилось даже не из-за страха быть преданным, нет, скорее… из-за того, как быстро Роман упал в его руки без оглядки на последствия, подпуская к себе так близко, как теперь не подпустил бы никого. Только вот что именно стало другим — он пока не понимал. Нет. Не хотел понимать. Но глубине его души, где-то далеко, та проволочная ограда, которую он воздвиг сам, стала медленно зарастать цветами. И сам Державин тоже неторопливо, робко цвёл. — Про Америку потом! В России правда жутко холодно? А медведи есть же, да? — Ага… Домашние. Софи всё засыпала его вопросами, а Стефан лишь наблюдал со стороны, переводя каждый. Смотреть за тем, как они постепенно начинали ладить, было занимательно, даже забавно — он читал во взгляде Ромы, всякий раз неловко обращающимся к нему за помощью, все молчаливые, но такие отчётливые комментарии к словам его сестры. И Трей незамедлительно отвечал ему так же, без слов, не имея возможности и сил сдерживать свою улыбку. Но она стала быстро спадать с его уст, стоило Софи свернуть в ту тему, которую даже Стефан боялся лишний раз тревожить. — Здорово! Стой, а ты, получается, если русский… — искру в её заинтересованных глазах будто приглушили, и девочка медленно, словно по привычке, обернулась на Трея. — Он нам враг? Софи спросила это легко, непринуждённо, словно знала всё: историю Державина, то, кем он приходился ему. А Рома, ожидающий перевода, тоже взглянул на Стефана, и он вмиг почувствовал себя загнанным в угол. «Враг» — больно кольнуло где-то в груди и защемило так, что он слабо согнулся. Трей ненавидел это слово. Ненавидел всей душой, и никогда бы в жизни не стал применять его по отношению к Роме, к его родному Роме, который никак не мог таковым являться. По крайней мере, сейчас Стефан был уверен в этом, уверен наверняка — Державин сам сказал, что не считал Трея врагом. Хотя, по сути, так и было, если расчертить всю сложную схему их взаимоотношений и внешних преград на бумаге — выходило, что оба были предателями в той или иной мере. Предателями своей страны, чужих ожиданий, предателями для самих себя, «злодеями по обстоятельствам» — весь мир вокруг них полыхал в языках пламени, и сгорел бы дотла, если бы они не оказались на своих «законных», «истинных» местах, или вовсе исчезли, словно были аномалиями в плане вселенной, которые ей требовалось устранить. Но ведь было не удержаться оттого, чтобы пойти поперёк предназначенной дорожки. — Нет, нет… Рома не желает нам зла, а все эти наименования, бирки, которые диктуют нам власти, это… — Стефан не мог подобрать нужных слов, ведь боялся, что выдаст сестре больше, чем нужно. Вместе с этим стоило донести всё так, чтобы ребёнок сумел понять, а с подобным у Трея… всегда были проблемы. Потому он попросту умолк, отрицательно качая головой. — Милая, Рома не враг. Скорее, заложник обстоятельств, как и все мы в какой-то мере, понимаешь? Софи широко распахнула свои глаза, уставившись в полной тишине на своего брата, а после пожала плечами, взглянув на Державина. Она уже набрала воздуха в лёгкие, намеревалась спросить что-то ещё, но тут Трей перебил: — Ах, точно! Уборка! — спасительный предлог для того, чтобы выйти из разговора, нашёлся довольно быстро. Трей ласково, но бегло огладил сестру по голове, а после встал с места, ища взглядом гостиные часы: на них стрелки показывали час дня. Учитывая то, что Стефан явился к Державину довольно рано, они проспали тут целых… О, Боже! И тотчас в нём будто завелась сирена. Та самая, которая заставляла всё вокруг выравниваться, организовываться само собой, становиться по армейскому порядку — Роману от одного его вида, даже без понимания слов, вмиг вспомнился оркестр, самые крайние репетиции перед концертами. Трей резко брал себя и всех остальных в руки, всякий раз шокируя контрастом его обычного поведения и того, что получалось в итоге организованной спешки. Он был попросту непробиваем: даже Ромины «ничего страшного не случится, если мы…», «да ладно, всё будет хорошо» на него не действовали. Никак. Стефан гнул свою линию до последнего, а как только концерт кончался, тотчас же перевоплощался в своё привычное амплуа — тихое, сдержанное, тревожное и кое-где мягкое. Интересно… вёл ли он себя в немецком оркестре так же? — Рома? — Державин оказался отчасти прав — даже в его тоне ощущалась эта строгость, из-за которой Роман каждый раз глазел на него особенно удивлённо, восхищённо, подолгу не имея возможности подобрать слов. Но сейчас Трей окликнул его нежнее, чем ожидалось, словно специально прибрав характер именно для него. — А? — Я займусь уборкой. Уже час дня, а отец должен вернуться вечером. — …Да, да, — Роман тотчас же кивнул головой, но почти сразу остановился. — Подожди, ты собираешься сделать всё один? Нет, это… я помогу. Я, в конце концов, не гость… Державин приподнялся на локтях сильнее, намереваясь переместиться в полностью сидячее положение, а после встать. Боль вновь сковала грудную клетку. — Что ты, ну!.. — Трей в ту же секунду пригнулся к дивану, мягко надавливая на его плечи и деликатно опуская вниз. — Я в силах справиться сам, а тебе лучше отдохнуть. Стефан почти сразу же неловко отпрянул от него своими руками, задержавшись лишь на сущий миг. — Но я же… — Рома, лежи. Отдыхай. Ни о чём не тревожься, ладно? Я всё сделаю, — он подарил ему ласковую улыбку, но в то же время слабо поджал свои брови, как бы прося об одном: оставаться здесь. Державин бы не поправился, если бы сразу нырнул с головой в труд, непосильный для него на данный момент… Роман хотел возразить, но попросту замолчал. Стало до ужаса стыдно, однако в той же степени и приятно. От таких жестов заботы нечто тёплое внутри только росло, обволакивало всю его душу только пуще. Державин отвык от того, чтобы с ним обращались так ласково, терпеливо, не требуя ничего взамен. А оттого, что это был именно Стефан, сердце распирало от желания сделать что-то в ответ. Наверно, ему не стоило заботиться о Роме, чтобы не вызывать странно щемящего ощущения в груди. Но оно только крепло, проявляя себя даже ярче, чем в Москве. И от этого становилось страшно. Именно поэтому Державин так резко замолкал, погружаясь в свои мысли. — Спасибо… — вдруг улыбнулся ему Трей, а Роман только больше смутился. За что его было благодарить? За то, что банально остался на месте? За то, что кое-как смирился с отдыхом? — Нет, ты что… Это тебе спасибо говорить надо, — Державин неловко приулыбнулся, вздыхая сквозь боль между своих слов. И вмиг стало теплее: весь лёд на сердце растаял только от одного благодарного взгляда Ромы. Когда ему было хорошо, было хорошо и Стефану, и это выражение его лица — лучшая награда. Трей вовсе бы не вставал с места. Не покидал бы Рому даже на пару минут. Просто сидел бы и наблюдал за ним вечность, а когда Рома бы дремал, то боязливо бы гладил самыми кончиками своих пальцев его руку. Сухую, хрупкую — на это было плевать. Вскоре ему бы стало лучше. За это Трей мог ручаться. Но пришлось подняться: как минимум потому, что Софи никуда не ушла и стояла позади Стефана, терпеливо ожидая, пока они бы закончили разговор на неясном для неё языке. И, как только Трей выпрямился, сделал пару шагов от дивана и стал оглядывать помещение, она тотчас же подскочила ближе. — А можно я с тобой? Стефан, поправив складки на одежде, вдруг остановился, молчаливо переводя на неё своё внимание. — Ох, да… Почему бы нет? Софи тотчас же слабо подпрыгнула от какой-то необъяснимой радости — было странно, что ребёнок так охотно желал убраться. Она, конечно, скорее уж хотела провести время вместе, но всё-таки… За домом ведь всегда ухаживали иные люди. Наёмные, «прислуга» — как говорил отец. Это слово раздражало настолько же, насколько слово «враг». И Рома умудрился собрать на себе оба… Зимний солнечный свет пробивался сквозь тюль гостиных окон, высвечивая лёгкую пыль, осевшую на гладкой поверхности комода у стены, полках, рамах картин. Здесь всё пребывало в относительном порядке, но Стефан всё равно ощущал, словно отец заметил бы бездействие со стороны Ромы, если бы не убрался за него. Как-никак, здесь ничего не трогали уже, наверно, с неделю, и отсутствие изменений сразу бы бросилось Рафаэлю в глаза. Он отлучился на кухню вместе с Софи, напоследок оставляя Державину свой ласковый, обнадёживающий взгляд — теперь ему было страшно разлучаться с ним даже на минуту. Трей открыл шкафчики, прикрученные к стене, забираясь рукой внутрь и ища нечто на ощупь: совсем скоро он вынул оттуда тряпку, тотчас же вручая её Софи. — Начинай с полок. Только не трогай фарфор, хорошо? — А то! Папа за такое всыпет! — смешливо воскликнула она своим звонким голосом, а после подбежала к раковине, смачивая кусок ткани. Стоило Стефану обернуться, чтобы закрыть дверцу шкафа — её и след простыл. Ему пришлось в быстром темпе сходить в кладовую, что находилась в полом помещении под лестницей, напоминавшей полукруг, чтобы взять ведро и швабру — дому требовалась влажная уборка. Стефан не был мастером бытовых дел, ведь отнюдь не привык выполнять их сам. Однако Москва научила многому. Набрав воды в металлическое ведро на кухне, он начал мыть пол прямо оттуда, постепенно доходя и до гостиной — там же Софи подпевала какую-то мелодию себе под нос, оживлённо протирая все плоские поверхности. Вставая на цыпочки, она аккуратно приподнимала рамки семейных фотографий на полках, между делом давая им комментарии и время от времени подбегая к дивану с чем-то в руках, словно Рома мог её понять: «смотри, а здесь Стефану двенадцать», «а тут мы все вместе»… И Державин, не зная языка, всё равно слушал. Слушал, не хмурясь ни секунды. На его лице проскальзывали лишь слабые, обессиленные, но тёплые улыбки, когда он разглядывал фотографии. О, нет… От этого стало в особенности стыдно, и Трей силился не обращать на это внимания, мерно протирая гладкий пол. Он ведь никогда никому не показывал своих старых фото, да ему и нынешние не нравились — делал их Стефан исключительно по чужой просьбе. Ну, или в официальных условиях. А с семьёй… попросту ненавидел. В эти моменты он ощущал пик лицемерия — все натягивали на своё лицо сдержанную улыбку, даже отец, но Стефан… до последнего сохранял серьёзный вид. Пока Трей занимался мытьём пола, Державин, неловко лежа всё там же, совсем не знал, как стоило реагировать на повышенное внимание к собственной персоне — Софи приносила и показывала ему абсолютно всё, что попадалось ей под руку, а он лишь кивал с заинтересованностью и непониманием. И как только дело дошло до фотографий — здесь Роман не мог удержать своих эмоций. Стало так тепло. Так тепло разглядывать их, искать на каждой лицо Стефана и подолгу смотреть, изучать, пока его сестра не принесла бы что-то ещё. И вот, в руки к нему попала одна, относительно новая: Державин тотчас же стал заглядываться на монохромное изображение: Трей, в идеально выглаженном костюме, с галстуком, в лучшем своём виде, фотографировался для чего-то официального. Черты его лица хорошо высветило солнце с левой стороны, а острые тени подчёркивали его статность. Можно сказать, «породу» — у него все в семье были такие, судя по остальным фотографиям. И эта «порода» проявлялась во всём: в его привычках, в малейших жестах, в манере ходьбы, и даже в строгом, малость усталом взгляде Стефана, читалась именно она — принадлежность к чему-то высшему, непростому. Державин, сам того не замечая, засмотрелся ему в глаза. Настолько глубоко, насколько не мог позволить себе в реалии — тем и были хороши фотографии. Никто не мешал ему любоваться, а единственное, что останавливало от того, чтобы делать это столько, сколько хотелось — неловкость от самого себя. — …Стеф, ты везде такой… хмурый. Будто на похоронах, — Роман вдруг неуверенно окликнул его, когда представился удобный момент. Ему всё ещё было невыносимо тяжело называть Трея… «как раньше». Стефан продвинулся с уборкой до чёрного рояля, опускаясь на колени к ведру с тёплой водой. Он скрутил в своих руках тряпку, снятую со швабры, с силой выжимая её. — Иначе нельзя. Да и как-то не хочется улыбаться на семейных снимках, — пожав плечами, Трей мельком бросил на него свой взгляд, тотчас же уводя его обратно. Рома смотрел прямо на него, отчего Стефан скорее встал на ноги, возвращая тряпку на швабру. — …У тебя с… отцом как? — недолго посомневавшись перед своим вопросом, в итоге спросил Державин. Он сделал это мягко, деликатно, но чтобы Стефан услышал его полностью. Вопрос не нарочно задел больное место, и Трей вдруг замер. Замер, опустив руки вниз вместе с влажной тряпкой. Он досадно отвернул голову в сторону, будто волок за собой непосильный груз вины — его всё ещё тревожило то, что он всё это время не делился чем-то крайне личным с Державиным. Всякое упоминание его семьи, особенно в Москве, только раздражало, вызывало неприязнь, и Стефан пришёл к простому выводу — закопать проблему поглубже и не тревожить. Очень по-взрослому. Но теперь было не отвертеться. Да он и не хотел — Рома заслуживал куда большего, чем знать о таких тягостях. А было ли… вообще сейчас уместно как-либо жаловаться на свою жизнь? Державин столько пережил, и от каждого взгляда на него, всего измученного, усталого, голодного, сердце рвалось на части. Вот у него точно было право сетовать на жизнь, жестоко поиздевавшуюся над ним. А у Стефана? Казалось, что нет. Казалось, будто он теперь вовсе не мог наседать со своими проблемами, тратя всю оставшуюся энергию и без того слабого Ромы. Однако так хотелось быть… хотя бы на сущую долю таким же искренним, как он. Таким же… «сильным». — …Давай об этом… потом, — с трудом выдавил он, будто каждое слово — осколок стекла, впивающийся в самое нутро. Так хотелось поговорить с Ромой. О чём угодно, а об этом — особенно, но Трей решил, что момент для этого не подходил. И сразу после этого стало стыдно за то, что он так грубо оборвал тему. — Извини. — …Да ладно, ничего… А личного архива фото у тебя нет? — Державин, неуверенно промявшись в своих словах, аккуратно задал очередной вопрос, силясь перевести тему, и от этого почему-то стало неловко — не слишком ли он досаждал вопросами? А ведь раньше… он не знал предела, порой не нарочно залезая ими даже туда, куда Стефан не просил. Теперь же на всём будто стоял строгий лимит. Казалось, словно долгожданная беседа с ним ни о чём, каралась бы самым страшным образом. — Ну… есть, но он по сути даже и не мой. Я не фотографируюсь для себя. — Узнаю тебя старого… — Державин слабо хмыкнул, придерживая себя за бок. — А ведь в Москве, наверно, ещё остались некоторые снимки. Ну… помнишь, я порой щёлкал на ручной. Иногда против твоей воли, уж прости. Ты… совсем с собой ничего не увёз? И снова перед глазами стал проноситься тот выходной день: привокзальная суета, шум, гудки, пар, разъедающая изнутри горечь, последние секунды, когда Стефан мог насладиться поистине «своим» городом. Там даже дышалось по другому — легче, глубже, и грудную клетку ничто не сковывало. Он всё ещё помнил запахи, звуки, самые мельчайшие детали его рутины… А ведь тогда он не думал, что уезжал надолго. Как оказалось — навсегда. — …Нет. Многие мои вещи так и остались в квартире. К чему жалеть, это бессмысленно. Я вряд ли снова там побываю… — его слова, звучащие тихо и сжато, были всецело пропитаны болью. Болью не столь по материальным вещам, нет… по воспоминаниям, связанным с ними. Там, в Москве, к примеру, хранились зимние вещи. Ох, да, первая меховая шапка, под стать русскому климату и культуре… В ней Трей встретил последний Новый год в оркестре. Тогда они с Державиным, сразу после праздничного концерта, незаметно отделились от остальных. Было так тепло вспоминать, как Рома с искренним интересом расспрашивал его про погоду в Германии, попутно толкая его в бок в направлении сугробов. В тот вечер все улицы были запорошены снегом. Таким количеством, которого Трей в жизни не видел, даже в предыдущие годы жизни в Москве — или не обращал внимания. А ведь Державину… почти удалось затащить Стефана на каток. «Почти», потому что начался буран, и всё оставшееся время пришлось провести у него дома. Трей был только рад… Рад сидеть в тишине, согревать руки об стакан с горячим чаем, смотреть на него в тёплом свете ламп. Трей никогда не любил праздники: лишняя суета, давление, до жути занятой график, а в семье — нежеланные гости, светские разговоры за столом, в которых он никогда не видел смысла. Но Рома… показал, что могло быть и по-другому. Хранились также и мириады документов, партитур, по которым он неимоверно скучал. Стефан так хотел вновь услышать их, сходить на концерт, где бы исполнялись именно эти произведения или разучить с оркестром… И… да. Как сказал Рома, хранились общие фотографии их небольшой компании, зажатые в страницах толстой книги. От воспоминания поджало живот: они никогда бы уже не встретились всем составом. В сердце впились тысячи кинжалов, сотни копий, заставляя его горько облиться кровью. Рита, Алиса — никто не знал, где они находились и были ли вообще живы. Сергей… От одного только его имени к горлу подступал ком — ни проглотить, ни выплюнуть. Казалось, будто Стефан с Ромой — последние, кто остался. Последние, кто остался от всего оркестра, рассыпавшегося на мелкие кусочки, разлетевшегося по всей огромной России… Что было бы, если б он встретил не его, а, допустим, Сергея? Что было бы, если бы Рома оказался десятым на пересчёте?.. Тогда бы… Долин рассказывал про его смерть? Его тогда бы пришлось выхаживать? Трей бы не пережил. А ведь он мог и вовсе не встретить его на поприще этой невероятно жестокой войны. Не узнать его родного взгляда, запуганного, измученного тем, кого он называл отцом. И неизвестно сколько дней, сколько лет пришлось бы ему жить в вечном ожидании, пока он не узнал бы хоть что-то. Весть ли о пропаже… или о трагичной гибели. И потому Стефан ценил каждый хрупкий момент, проведённый с ним. Каждое тихое слово, сказанное в этой гостиной. — …Мне очень жаль. А я, впрочем, тоже, — Роман слабо поджал губы, а после кратко и досадно выдохнул. — Почему? — Трей двинулся ближе к дивану, промывая пол вокруг него и между тем аккуратно поглядывая на Державина. — …Да меня… не примут. Страна, кажется, не заинтересована в пленных. Дорога туда мне, как и тебе… закрыта. У нас есть что-то общее. Вдруг Софи подскочила к ним же — она не намеревалась оставлять их надолго. Она, бормоча что-то нечленораздельное себе под нос, деликатно забрала у Романа фотографию, подбежала к полкам и поставила на место. Стефан, слабо нахмурив брови, хотел было выразить что-то ещё, но в гостиной вновь зазвучал её звонкий голос. — А смотри! Смотри, как я умею! — его сестра, закинув тряпку на крышку чёрного рояля, уселась на стул. Ей было плевать, что Рома не понимал слов, но обращалась она именно к нему. Немного поёрзав на месте, Софи легко подняла свои руки над клавишами и с ходу принялась играть. В жизни обоих не хватало такой спонтанности, какой обладала она. Державин не знал, что это было за произведение, но внимательно слушал — девочка нажимала на клавиши вполне ровно, не сбивалась, только один раз задевая пальцем лишнюю ноту. Всё кончилось, даже не успев начаться — это было что-то лёгкое, подобное тому, что изучали в самом начале музыкальной школы, но чуть сложнее. Она, кажется, шла на год, а то и на два вперёд программы. Надо же… отцом в семье был лагерфюрер. Солдат, так ещё и с высоким званием! А потомки, причем оба… занимались музыкой. Как так вышло? И почему, интересно, Стефана не заставили идти в военное дело? Роман не мог вообразить его в этой… ужасной, вызывающей исключительный страх форме. И комендант, кажется, это тоже понимал. Державин слабо приподнял свои руки, тихо хлопая по окончании игры Софи. Очень тихо — он всё переживал, что их бы услышали. Оттого она заулыбалась ещё пуще, уже повернулась обратно к роялю, чтобы сыграть что-то ещё, но Трей её остановил, проговаривая что-то на немецком. — Молодец, милая. Протри-ка рояль, а потом пройдись по первому этажу. Только не заходи в кабинет отца, ладно? — Ладно! Знаю, — Софи кивнула, поднимаясь со стула и принимаясь за дело. Буквально через несколько секунд она убежала в прихожую, а после скрылась в другой части дома. Роман так давно не слышал живой музыки. Плевать, что короткой, но живой. Свою, исполняемую на исхудавшей скрипке, он таковой назвать не мог. Как бы ему теперь пришлось играть здесь, перед комендантом? И, может, перед незнакомыми людьми? Наказание за фальш, пожалуй… тут стало бы в разы жестче. Куда больнее, чем переломанные рёбра. — А у неё есть талант, — отметил он, совсем слабо улыбнувшись. Державин и сам не замечал, как начинал говорить куда больше — после первого крепкого сна за долгое время словно прибавилось сил. — Да, ей это очень нравится. И ей будет интересно послушать твою скрипку, — Стефан тихо хмыкнул, подхватывая рукой ведро и перемещая его в новое место, слегка подальше. Вскоре ему пришлось бы уйти в другую часть дома — тогда бы Державин смог вновь отдохнуть. А за то, что вниз спустилась бы Элеонор, он совсем не тревожился: в это время она либо вышивала, либо читала. И вообще… она довольно редко покидала свою комнату, когда отец уезжал. Кажется, ей там было приятнее всего. — А, скрипка… Как раз о ней сейчас и думал. С ней дела плохи… — Ох… совсем? — Стефан даже слегка замер, оборачиваясь на Романа. — …Есть момент. Порвались струны, да и сама она выглядит, мягко говоря, не очень. Трей вмиг представил то, что мог пережить его измученный инструмент: грязь в окопах, длительные переправы, частое использование без должной подготовки, да и, скорее всего, наплевательское отношение со стороны окружающих. Скрипка пострадала ничуть не меньше её владельца, и от этого опять стало так горько. Опять защемило в груди — даже подобная мелочь сразу напоминала самого Державина. Впрочем, иначе быть не могло. А Рома ведь так дорожил всем, что было связано с музыкой. В нём, окажись он на месте Стефана, тяготение к ней бы не угасло. Не угасло бы в такой сильной мере, как у Трея. Но как только Державин вновь оказался рядом, Стефан даже перестал об этом задумываться, перестал с печалью глядеть на рояль, вспоминать московскую филармонию, концерты, репетиции — Рома словно принёс всё это с собой, стоило их взглядам мимолётно пересечься. И всё понемногу вставало на свои места. Но единственное, с чем Трей не мог покончить — мысли об Августе. Мысли о том, что его могли бы сдать в любой момент. — Вот как… Хочешь, когда я буду в городе, — он запнулся, задумываясь над тем, как продолжить сложную фразу на русском, — …возьму струны на замену? Или лучше вообще… новую скрипку? — Нет-нет! — почти перебивая его, Роман вдруг слабо подскочил на месте, о чём моментально пожалел. В бок снова вступила острая, вгрызающаяся в кости боль. Стиснув зубы и зажмурившись в попытках ослабить неприятные ощущения, он аккуратно опустился обратно на подушку. Ему всегда было тяжело принимать подарки. Помощь — тоже. Сам толком не знал, почему, однако всякий раз ему попросту хотелось спрятаться или сбежать. — …Новый инструмент — это слишком. Дорого же, да и… это ни к чему. Старушка ещё не совсем издохла. — Мне не жалко, — удостоверившись в том, что с Ромой всё было хорошо, Трей мягко улыбнулся, после чего обратил своё внимание обратно к уборке. — Не стоит… Спорить с Романом сейчас было бесполезно, а потому Стефан попросту промолчал. Через некоторое время он закончил с полом в гостиной и стал двигаться к прихожей, но Софи, внезапно подбежавшая ближе, заставила его задержаться. — Я всё! Трей приподнял ведро с малость помутневшей водой, но тут же опустил. — Уже? Тогда протри комоды наверху в коридорах и… Ах, да, уберись в своей комнате, — стоило только назначить сестре задачу, как она тут же понеслась её выполнять, в единый момент взлетая по лестнице на второй этаж. Стефан ушёл куда-то в другую часть дома, и теперь его совсем не было слышно. Ни голоса, ни аккуратных, размеренных шагов, ни слабого металлического шума ведра. Воцарилась полная тишь, но воздух для Державина, так и лежащего на гостином диване, эфемерно гудел. Он не знал, почему — то ли из-за акустики в помещении, то ли из-за белых потолков, а может и вовсе из-за нагнетающего ощущения тревоги. Она пока лишь нежно давила на него, не заставляла ощутить всё в ярких красках, а скорее… сеяла плохое предчувствие. Теперь у него внутри оно звучало всегда, даже в самом безопасном месте, и успокаивалось только тогда, когда кто-то был рядом. Желательно, некто, не желающий ему зла. Желательно, Стефан. Ах, вот что это было — ощущение одиночества. Чувство, ранее почти незнакомое, но теперь поглотившее его с головой. Однако с чего вдруг ему было взяться, если Трей теперь находился так близко? Буквально… в соседней комнате? Совсем недавно сидел здесь, подле него? Державин не имел понятия, почему чувствовал то, как в душе совсем медленно, еле заметно, сверлили дыру. Он попросту боялся. Боялся, что вернулся бы его отец. Боялся, что Стефан бы ушёл. Что бросил бы. Что поезд приехал бы прямо под двери, забирая его с собой. Опять… неизвестно куда и насколько. И в этот раз Рома… вряд ли бы смог его найти. Как же всё это было глупо! Он старался убеждать себя в том, что такое уж точно бы не произошло, но в варианты немного «реальнее» он… всё ещё верил. Что с ним стало? Почему Державин стал так крепко задумываться о подобных несуразностях? Почему сам для себя делал всё только хуже, увеличивая переживания в объёмах своими нелепыми мыслями? Раньше он был именно тем, кто объяснял, что тревожиться было не за что. Но теперь… ощущал, что без помощи Стефана, без веры в его преданность и желание помочь, он не смог бы вернуть искру назад. Не смог бы «ожить» до конца, ведь многие части, делающие Рому собой, умерли. Увяли, и спасло бы их лишь чудо. Нет — Фени. Державин прикрыл глаза, ведь его до сих пор клонило в сон, но внимательно слушал, что происходило вокруг: где-то далеко, наверху, за толщей стен, гремело всё то же ведро, слышались приглушённые шаги — Стефан, похоже, успел уйти на второй этаж. Но те самые шаги, более резкие, лёгкие, вдруг стали в быстром темпе лететь вниз, перепрыгивая через каждую вторую ступеньку на лестнице. И вскоре они зазвучали в гостиной, прерывая монотонность внутреннего гула. — Смотри! — воскликнула на немецком Софи, подбегая к дивану. В своих руках она сжимала плюшевого зайца с глазами-пуговками, которые почему-то показались Роме печальными. Остановившись, она сунула игрушку прямо ему под нос, невольно заставляя взять её в руки. — …Хм, он, — неловко повертев зайца в руках, Державин всё думал, что же было лучше всего сказать. Ему было всё равно, что Софи не понимала. Хотелось говорить только искренне, — хорошенький. Он еле заметно улыбнулся, протягивая игрушку обратно сестре Стефана. Она вдруг захихикала, будучи довольной его реакцией, а после аккуратно взяла плюшевого зверя к себе на руки, в секунду убегая обратно к лестнице. Софи, видимо, очень хотела посвятить Рому в свою жизнь. В жизнь этого дома, и он совсем не был против. Державин вздохнул, откинув голову обратно на поверхность дивана. Боль в боку всё напоминала о себе тупой, приглушённой резью — он старался совсем не двигаться, чтобы ощущения унялись хоть на момент. Увы, это не слишком помогало, однако Роман мог сказать точно: ему стало в разы лучше попросту из-за бинта. Из-за того, что его бережно повязывал Стефан. Последнюю мысль он тотчас отогнал прочь, опять прикрывая глаза. Но ненадолго — совсем скоро послышались те же беглые шаги. Софи вновь оказалась у дивана, однако не спешила отдавать Державину то, что бережно несла в своих руках. Что-то бумажное. Что-то хрупкое. Она опять стала говорить что-то на своём, похоже, объясняя, но Роман не слушал. Он приподнялся на локтях, вглядываясь в аккуратно проглаженные изгибы бумаги, формирующие фигуру. Фигуру, слишком хорошо знакомую — журавлика. Поначалу Державин не поверил своим глазам, но сколько бы он ни глядел на изделие, оно так и оставалось в руках Софи — никуда не пропадало, оказавшись настоящим. Он медленно, робко протянул в сторону журавлика свою подрагивающую ладонь, словно прося разрешения прикоснуться. Сестра Стефана недолго посомневалась, но всё же отдала. Бумага была тонкой, пожелтевшей по краям, с лёгкими пятнами, словно лежала где-то продолжительное время, прежде чем из неё сделали прекрасную птицу с длинной шеей. А сделал её… Державин деликатно повернул журавлика за его бумажное крыло, оглядывая с другой стороны: то был не просто чистый лист. Его взгляд тотчас упал на изящные нотные строчки, проступающие на бумаге чёрной, кое-где выцветшей линией. Он не отыскал названия, спрятанного где-то в изгибах журавлика, но понял, что это было за произведение. И в ту же секунду сердце его дрогнуло, затрепетало в груди, заставляя невольно сглотнуть. «La Campanella». Та самая, которую он готовил в Москве, полировал каждый такт, так и не доработав часть с пиццикато. Та самая, которую он играл в первый день, когда их привезли в Белгородку. Когда они ещё не знали, что это — смертный приговор. И она, эта резвая, но вместе с тем безумно красивая музыка — та, которую Державин обещал сыграть Стефану. Хотел впечатлить его, да и, на самом деле, взялся за неё только потому, что Трею нравился Паганини. Он обмолвился об этом невзначай — они обсуждали лучших скрипачей истории, и этот итальянский музыкант оказался одним из его любимых струнников. Тогда Роман и решил, что было бы неплохо… разучить что-то для него. А Стефан… Это ведь он сделал? Бережно согнул лист точно так, как Державин его учил. Он вправду запомнил. Запомнил даже самые малейшие детали, и от этого вмиг стало так приятно. Так, что Роман не сумел унять улыбки на своём лице. Улыбки, которая непроизвольно оказалась для него самой яркой за последнее время. Но она тут же испарилась, стоило ему споймать взглядом какую-то надпись на крыле бумажной птицы, сильно наклонённую вбок: «Я безутешно влюблён в надежду, что ты придёшь». Закрутило внизу живота. Да так, что это неясное вязкое ощущение стало похоже на боль, будто в него всадили остриё финки и стали издевательски покручивать. «Влюблён». Что? Роман обомлел, перечитывая ещё раз: букву за буквой, завиток за завитком. Он знал этот почерк. Знал по характерной манере выводить каждый символ долго, педантично, а потом ускорять до той меры, в которой письмо вовсе переставало походить на русский. По наклону, всегда напоминающему нечто из прошлого. По лишним петелькам, усложняющим и без того не слишком разборчивый почерк. По острым «л», по неоправданно длинному хвостику у «б»… Державин знал его почерк. Знал потому, что столько раз перечитывал то единственное прощальное письмо, после которого наступила тишина. Тишина, прерванная случайной встречей. «Влюблён» — это слово обжигало. В кого? В надежду? В идею? В их встречу? Это был какой-то… лирический оборот, верно? Или он опять всё не так понял? Порой Трей говорил что-то двоякое, неточное, непрямое, и смотрел на него так, будто всеми силами старался нечто ему объяснить. А Роман, он… всё равно не понимал, хотя в любой другой ситуации бы вмиг подхватил его мысль. Как ни пытался — попросту не получалось, и оттого Державин нёс несуразицу в ответ, переводил всё в какой-то шуточный оборот, заставляя Стефана неловко замолчать. И эту надпись на крыле бумажной птицы он тоже был не в силах понять. Не хотел. Не хотел, потому что не был совсем слепым. Всё-таки видел то, чего было просто невозможно не заметить, но молчал, оправдывался в собственной голове и за Трея, и за себя. Софи всё лепетала что-то ему под ухо, а Державин непроизвольно мял бумагу под своими пальцами. Почему-то каждое касание до неё вспыхивало теплом. Теплом от мысли, что руки Стефана лежали когда-то там же, где сейчас за журавлика хватался он. Но детская речь внезапно оборвалась. Девочка притихла, глянув в сторону прихожей, а Роман тревожно повторил за ней, так и не успев до конца понять, что имелось в виду в этой надписи. Стефан стоял в дверях гостиной, нелепо держа в своих руках чистую, аккуратно сложенную одежду для Ромы. Он замер, вовсе не дыша, а взгляд его был полон ужаса. Ужаса, который мелькнул в его выражении лица только на одну невыносимо долгую секунду. Трей не знал, куда себя деть. Он не знал, куда спрятаться. Не знал больше ничего. В голове не появлялось даже самого простого оправдания, шутки — разум был стерильно пуст, кроме одного тяготящего осознания, вгоняющего его в страх. В холодный, мерзкий страх, будто всю его душу вывернули наизнанку и стали оглашать вслух его мысли. Вслух, на суд всем, кто только мог их услышать. И всё это было в стократ хуже того момента, когда Август его раскрыл: Рома прочитал. И смотрел на него так — не с отвращением, не с удивлением, а искренним непониманием и тревогой. Одним своим взглядом он спрашивал все те вопросы, которые Трей боялся задавать себе сам. Ему стало дурно. Сердце намеревалось вырваться из груди, а Стефан всё держал его, тянул обратно, но ни за что бы не победил в этой нечестной схватке. Он ощущал, как его ладони, хватающиеся за стопку вещей, словно она — последнее спасение, начинали потеть. Перед глазами же появилась необъяснимая, странная рябь, точно комната наполнилась водой, а все предметы потеряли чёткие очертания. Стефан чувствовал себя раздетым. Не в буквальном смысле, нет. Но журавлик, этот глупый, трогательный кусочек бумаги, вмиг обнажил всё то, что Трей прятал годами. Годами… ото всех. — Софи… — он вдруг сделал шаг, другой вперёд, и стал ускоряться по нарастающей, стремительно подходя к дивану. — Забери журавлика. Унеси его наверх. — Стефан, а я- — Я сказал унеси, — неожиданно для самого себя, вдруг огрызнулся он, о чём моментально пожалел, — прошу. Я же говорил тебе быть аккуратнее… — …П-прости. Прости, я не хотела, — Софи виновато вжала голову в плечи, в спешке забирая у Державина журавлика. Она никак не ожидала от Трея такой грозной интонации, что аж запнулась в своих словах. Интонации, чем-то напоминавшей отца. И от её печального взгляда Стефану стало ещё более стыдно. Ситуация, похоже, требовала, чтобы он вовсе разорвался на части между Державиным и ей. — …Ничего, ничего, — он кратко прижал её ближе к себе, ласково оглаживая по голове в попытках искупить вину нежностью. — Милая, Роме, наверно, стоит отдохнуть. Беги к себе, я скоро к тебе поднимусь. Но Софи уже выскользнула из его объятий. Её глаза тревожно метались между братом и Державиным, словно она пыталась понять, что же такого страшного совершила. Потом, не сказав больше ни слова, она ушла к лестнице. Остались только они вдвоём. Между ними звенела тишина. Стефан всё стоял, сжимая стопку вещей в руках так, что та слабо морщилась от давления его пальцев. Он ощущал на себе взгляд Ромы — тяжёлый, вопрошающий, не дающий как следует отдышаться. Трей не хотел этого разговора. Не здесь… не сейчас. Никогда. — …Я принёс тебе новую одежду, — он замял тему, а после сглотнул, изо всех сил стараясь не смотреть Державину в глаза. — Вот… возьми. Он не стал садиться рядом, а попросту положил брюки тёмного цвета и белую рубашку подле него — всё было идеально сложено. Точно так же, как и тот журавлик. Роман молча принял вещи, но его пальцы на сущее мгновение зацепились за пальцы Стефана. Случайно, однако так, словно он всё же хотел что-то спросить. Этот момент заставил сердце Трея вновь облиться кровью — он стиснул зубы, отпрянул прочь и стал уходить прочь. Обратно на второй этаж. Державин кратко обратился взглядом в сторону, неловко касаясь рукой отданной ему одежды. Мягкая, свежая… а не прилетело бы за это Стефану от отца? — Спасибо, — Роман глянул в спину Трею, заставляя его убавить шаг. — Спасибо… за бинты. За одежду. И за журавлика… Стефан замер, остановившись на пороге. — Не стоит, — бросил он через плечо, стараясь, чтобы его голос звучал равнодушно. — Это всего лишь бумажка.