Натянутые струны

Смеркалось. Автомобиль плавно остановился, и его колёса тихо заскрипели по снегу. Отворилась дверь — из неё вышел Стефан, не дожидаясь помощи Вернера, только-только собиравшегося покинуть пределы салона машины. Дорога из города на сей раз не показалась столь длинной — Трей в какой-то мере даже отвык от неё, ведь теперь выбирался в самый центр весьма редко. Для этого попросту не находилось повода, но теперь… он появился, и стал одним из самых значительных, таким, ради которого Стефан преодолел страх увидеть в городе знакомые лица — как он и обещал, Трей купил новые струны для Ромы, упомянувшем о них вскользь около недели назад, но для поездки в сердце Нюрнберга шанс выпал только сегодня, близ самого Рождества. Новые струны, по сути, были ему подарком. Однако Стефан искренне хотел чего-то более весомого. Увы, на свежий инструмент у него не хватило смелости — вдруг отец бы заметил и причинил вред не только ему, но и Роме? Так же, как недавно заметил обновлённую одежду, вмиг задав Трею несколько неприятных вопросов. Ему казалось, что Рафаэль был бы разъярён в такой ситуации, но всё обошлось удивительным образом: он попросту пожал плечами и согласился с тем, что Державину не мешало привести себя в порядок, особенно перед гостями, которые должны были явиться в вечер двадцать четвёртого числа. И в следующий же удобный момент после подобного облегчения, Стефан решился поправить ему стрижку. После лагеря она… была рваной, неаккуратной — его беспорядочно обкорнали, как овечку. Теперь же, когда всё выравнял Трей, Рома вмиг преобразился и стал намного больше походить на того, кем был в Москве. Стефан также не убавлял со своей помощью: регулярно приносил еду, помимо той, что выделял пленному отец, перевязывал бинт, крепко стискивающий его повреждённые рёбра, да и… попросту находился рядом, перенимая частичку его боли на себя. И всего этого хватало для того, чтобы забыться на какое-то время. Спрятав небольшую коробочку со струнами и баночку новой канифоли — её он взял на всякий случай, — за пазуху пальто, он тут же проследовал в дом. Холод декабрьского вечера остался за входной дверью, и Стефан, даже не снимая верхней одежды, тотчас двинулся в сторону подвала. Пройдя через коридор, он миновал комнату прислуги, пустующую уже несколько месяцев — причиной этому стала мобилизация обученных людей на восточный фронт. А раньше… дом из-за этих людей, выполняющих работу, без которой он бы разрушился, казался живее. Намного. Теперь же всё было оставлено на попечение одного Ромы, и Трей не имел понятия, как бы он справлялся и дальше. А потому горел желанием помочь везде, где только мог — было так плевать на какие-то рамки, устои, запреты на «грязную работу». Всё это было не важно. Совсем. Но отец, как услышал на днях Стефан из телефонного разговора, собирался временно нанять ещё кого-то исключительно на завтрашний вечер — почти никто не соглашался на полный график. А потом он… возможно, скоординировал бы свой план по связям и выхватил бы кого-то на постоянную работу. Ну… или взял бы ещё одного пленного, ведь они совсем не требовали денег — лишь еду и минимальные условия комфорта. Так, конечно, стало бы в сотни раз проще для них обоих, но в то же время… и сложнее. Хотелось облегчить труд Державина, однако внимание лишних глаз напрягало бы ещё больше. Порой казалось, что за ними постоянно велось наблюдение. Что их слушали стены, лампы, трубы — и всё для того, чтобы вновь разлучить. Но даже если б это произошло, Стефан упал бы в неминуемую пропасть вместе с ним. Больше ни за что бы не оставил одного так легкомысленно и необдуманно. Вдали показалась вечно закрытая дверь кабинета отца, но Трей свернул направо — прямо к лестнице, спускающейся вниз. Ступени скрипнули под ногами, и он аккуратно ступил на сырой бетон, вглядываясь в темноту. Ромы здесь не было. Он, похоже, находился на кухне, но от его отсутствия нечто холодное и неприятное скатилось вниз по горлу — страх. Подсознательный страх того, что Стефан больше бы его не увидел. Трей, кратко выдохнув, оставил коробочку струн и новую канифоль под его койкой. Там же лежала и скрипка — вся исхудавшая, ободранная, хрупкая. Одного мимолётного взгляда на неё хватило для того, чтобы провести в голове параллель с самим её владельцем. Этот кусочек Москвы заставлял всё внутри трепетно поджиматься от невероятной скорби, и потому Стефан поспешил вернуться в прихожую. Он оставил пальто на крючке, и только теперь лучше прислушался к происходящему вокруг: со стороны гостиной доносился отцовский монотонный говор, редко перебиваемый стуком посуды и треском чего-то металлического. Пахло чем-то вкусным. Вероятно, супом. Рома… точно был на кухне — теперь даже малейшие сомнения пропали. Трей, поправляя на ходу манжеты белой рубашки, вошёл в гостиную и слегка замедлил свой шаг. Мать сидела на кресле, уткнувшись в книгу. Но взгляд её не был сосредоточенным, а скорее… пустым. Пустым, безвольным, потерявшимся между строк. Она просто погружалась в себя и не выходила из такого состояния очень и очень долго. Отец вновь разговаривал по телефону, стоя у тумбочки и накручивая на палец длинный провод — в последнее время он только это и делал, согласовывая всё до идеала с гостями. Ох… гости. Точно. Их пришло бы немало, а Стефан никогда не любил большие скопления людей. Особенно там, где всё обычно вовсе пустовало. В детстве это казалось особенно страшным, и уйти он, увы, не мог. Отец заставлял его сидеть рядом, смиренно наблюдать за тем, как неприятные ему джентльмены, дамы, улыбались, говорили о чём-то несуразном, не имеющим никакого веса и… смотрели на него так, будто заранее осуждали. Стефан тогда чувствовал себя загнанным в угол, не имеющим ни клыков, ни когтей, чтобы отбиться. Теперь всё было иначе, но этот страх никуда не делся. Даже… усилился, ведь мысли об одном госте никак не покидали его головы — Август. Вдруг он бы явился? Вдруг сохранил связи с отцом даже после увольнения Стефана? Окажись Август здесь, среди гостей… Трей не знал бы, что делать. Не знал бы, куда прятать Рому от его глаз. Не знал бы, как скрыть от него тот факт, что письмо было адресовано именно ему, этому несчастному пленному… Нейман умел изворачиваться так, чтобы добиться своего. Умел выскальзывать из тупиков, как змея, и выходить из воды сухим. Было страшно, что в этот раз у него всё могло получиться. Опять. А Стефан, в отличие от него, не обладал подобным навыком. Но он умел кое-что другое: вгонять себя в чрезвычайное положение и паниковать заранее. М-да, так себе способность. Однако она порой помогала не бояться тогда, когда стоило бы. Трей напрягся, но тут же попытался сбросить всё накатившее волнение, тихо проходя к кухне тогда, когда отец был повернут к нему спиной. Ему ещё, как никак, нужно было проведать Рому — не хотелось пугать его своим встревоженным видом. На кухне уже были сдвинуты четыре длинных стола. Неужели… с этим заставили справляться Державина? Одного? Поднимать их, сложенных вдвое, из самого подвала? Во взгляде Стефана вновь разыгралась тревога. Тревога уже не за себя, а за состояние Ромы, отчего он ускорился в шагах. Буквально через момент он отыскал его — тот плавно и устало помешивал половником суп. Он еле ссутулился, в тайне придерживая свой бок. И в каждом его движении вновь читалась невыносимая, ноющая боль. — Рома, — Стефан окликнул его шёпотом, скорее подступаясь ближе, — ты всё это… один передвигал? Державин совсем малость вздрогнул, сделал мелкий, чересчур аккуратный вдох, будто боялся, что глубокий разорвёт ему грудь, и только потом обернулся на него. — …Да, — просто, без объяснений, без оправданий, ответил он, бросая тревожный взгляд в сторону двери. — Никто не идёт, — поспешно заверил Стефан, не желая, чтобы Державин лишний раз тревожился, — отец на проводе с гостями. Его взгляд скользнул по столам, накрытым длинной белой скатертью, а после вернулся к Роме. — Как рёбра?.. Стефан подступился к нему, но остался чуть поодаль, чтобы было возможно отойти в сторону в любой момент. — …Получше, — Державин не решался говорить много. Страх того, что их бы увидели вместе, брал над ним верх. Скорее, страх того, что от этого пришлось худо не только ему. Он даже еле отпрянул в сторону от Трея, но совсем не со зла — из-за всепоглощающей тревоги. — А эти гости, они… их будет много? Стефан в свою же очередь вмиг умолк, когда Роман слегка отодвинулся прочь, неловко опуская глаза в пол. В сердце неприятно кольнуло, и ему вдруг стало стыдно от своей навязчивости, от лишних вопросов, хотя в этом не было ничего криминального. Он попросту волновался. Волновался, оттого и вёл себя так: пытался всё время ободрить, убедить в том, что он находился рядом, успокоить, даже если ему самому нужна была помощь. Весь альтруизм, уже долгое время не подающий признаков своего присутствия, теперь высвобождался наружу, и он, похоже, нахватался этого именно от Ромы. Не верилось, что теперь они почти полностью поменялись местами. — Я рад, — на секунду возвращаясь к словам о его самочувствии, Стефан еле заметно улыбнулся. — Про гостей точно не скажу. Но ты не будешь в опасности. И не будешь один. Державин, всё продолжая помешивать содержимое кастрюли, вдруг поднял свои глаза на него, но быстро, вскользь. Он всё боялся, что они бы не уследили за своими спинами. — А ты? Поначалу Трей даже не понял вопроса, нелепо замолчав. Но не прошло и момента, как нечто неприятное, мерзкое, поползло по горлу — Трей осознал, что Державин имел в виду. А Стефан? Он уже не знал, находился бы в относительном спокойствии или же следил бы за каждой тенью, проскальзывающей мимо него. Всё зависело исключительно от того, как повели бы себя гости по отношению к Роме. Перед Треем тогда бы встал выбор: защитить, пожертвовав многим или оставить так, как получилось бы. И этот самый выбор был очевиден. Ну, и ещё… всё зависело от одного человека. А явился бы он — никому не было известно наверняка. Отца на этот счёт Трей не желал спрашивать, ведь он вряд ли смог бы объяснить ему всё без своих вечных подозрений. Но самое главное осознание, скрывающееся за этой короткой фразой, ударило в сердце чуть позже: Рома, с его сломанными рёбрами, с его положением пленного, весь измученный и морально истощённый, волновался за него. За него, у которого всё, в сравнении, было просто прелестно… За человека без существенных потерь, за того, кто оставил его в такое тяжёлое время, пусть и не по своей воле. Стефан искренне считал, что не был достоин даже этого знака внимания. Собственные поступки ему казались куда ужаснее, чем были на самом деле. — …Что ты, для меня такое не впервые. Даже если я провинюсь в чём-то, отец не станет устраивать громких сцен перед всеми. Главное… чтобы с тобой ничего не случилось, — на лице Трея вновь мелькнула мягкая, ласковая улыбка, после чего он, недолго смотря на Державина, отвёл взгляд в сторону. Роман же в свою очередь лишь кратко выдохнул, закрывая кастрюлю крышкой — всё, вроде как, было готово. — Я просто, по-честному, не знаю, что и ожидать от твоего отца, — вдруг добавил Державин, всё на таком же шёпоте. — Ты, похоже, успел знатно натерпеться его порядков… — Ты тоже. Сзади раздались шаги. Ровные, мерные, жёсткие — Стефан сразу понял, кто шёл в кухню, и потому вмиг отпрянул от Державина прочь. Он сделал вид, что тянулся к шкафчику за стаканом, и когда отец остановился прямо в дверях, Трей негромко включил кран. Налив себе воды — немного, на один глоток, — он повернулся к Рафаэлю лицом. Роману же это пришлось сделать раньше. Если бы он опоздал хоть на долю секунды, «Серый» враз бы бросил на него свой взгляд, полный презрения, и, может, сделал бы и язвительное замечание, которое Державин всё равно бы не понял. Впрочем, он к этому стал привычен. — Прикажи русскому накрыть на стол, — отчеканил отец и прошёл к стулу во главе, тотчас же присаживаясь. Почти сразу за ним в кухню вошла и мать — не проронив ни слова, она уместилась рядом и убрала книгу на колени. Не хватало только Софи. В помещении воцарилась тяжёлая, густая и давящая тишина. Из-за неё будто становилось тяжелее дышать — Стефан ненавидел ужинать с семьёй. Ненавидел слушать бесполезные разговоры, претензии на пустом месте, видеть то, насколько же его «семейный круг» напоминал нечто угловатое, острое — какой-нибудь треугольник. Но Державин оставался с ними наедине всякий раз, когда предстояло трапезничать, и лишь это заставляло Трея сидеть здесь. Здесь, среди тех людей, которых ему даже назвать родными было невероятно тяжело. — Ром, уложи, пожалуйста, посуду на стол, — тон Стефана звучал весьма строго, чётко и резко, но содержимое его слов полностью противоречило этой «обложке». Отец ведь совсем не понимал русского языка, и за счёт этого Трей находил обходные пути, некоторые еле заметные лазейки: он не приказывал, а просил. И никогда в жизни не смог бы сделать первого… После Стефан сразу проследовал к своему месту, садясь напротив матери, а Державин принялся выставлять тарелки на стол. Всякий раз, когда он подходил ближе, что-то внутри у Трея поджималось, холодело и начинало дрожать — дрожать так же, как руки бедного Ромы. Он боялся, что произошло бы нечто похожее на то, что приключилось когда-то с Врени. Но в этот раз… исход был бы куда страшнее. Снова в каждом его движении прослеживалась скованность: то, как он силился мягко ставить посуду на скатерть, без стука опуская её на поверхность стола, то, как он незаметно морщился, когда приходилось малость нагибаться — всё выдавало его боль. Но это видел только Стефан, прекрасно знающий его привычку терпеть — а делал он это тихо — крепко стиснув зубы и оставив ломающие ощущения внутри. Он не издавал ни звука. Разве что поверхностно дышал, силясь не навредить себе ещё больше. За неделю, увы, мало что изменилось. Ему было всё так же больно двигаться, но совсем медленно, еле заметно, Державин шёл на поправку, однако когда бы полностью встал на ноги — Трей мог лишь предполагать. Отец пристально наблюдал за ним. Смотрел так, будто норовил растерзать, не оставив после него и мокрого места. Он ждал. Ждал, пока тот ошибся бы, и на нём можно было выместить весь накопившийся гнев. И, кажется, случай подвернулся: Державин стал раскладывать столовые приборы. Малость замешкавшись, он хотел уложить ложку слева — Трей сию же секунду напрягся, выпрямился на своём месте, тревожно вглядываясь ему в глаза и всеми способами сигнализируя о том, что Рома ошибся. Но все попытки остановить неизбежное остались незамеченными. — Неуч! — Рафаэль напористо стукнул ладонью по столу, отчего Державин весь вздрогнул, тотчас же поднимая на него свои глаза. Он подавно не был экспертом каких-либо правил столового этикета, да и… за долгие месяцы без любых намёков на человеческие условия малость «одичал», подзабыл, запутался, где, что и как должно было лежать. — Как только ты собираешься сервировать для гостей, а? Точно придётся искать тебе помощников! Бестолочь… Отец выругался на него, и в кухне вновь повисла тишина. Недолгая, но жуткая. Жуткая для обоих. — Что сидишь?! Переведи ему! Трей отпрянул ближе к спинке стула, быстро поправил воротник рубашки, как бы стряхивая с себя весь поток гнева отца, а после поднял свой взгляд на Державина. — Ложки и ножи — справа, вилки — слева. Ничего страшного, просто будь аккуратнее, — всё так же сохраняя невозмутимый вид, проговорил ему Стефан. Он старался казаться для него мягче, а для отца — строже. И Роман, и Трей, за эти дни уже успели привыкнуть к такому формату «общения». — Эншульдигун… — Державин покорно кивнул, исправляя своё положение. Каждое его движение здесь — опасный шаг в переправе через минное поле. Может, даже хуже. И он это прекрасно понимал, делал всё возможное для того, чтобы Стефану не приходилось его спасать. Стало вновь обидно за него. Обидно за то, что ему приходилось лебезить перед Рафаэлем лишь чтобы его не трогали. Но иначе было нельзя — другого способа попросту не существовало. Это «извините» на ломаном немецком, это добровольное унижение — не было ли оно страшнее смерти? Смерть хотя бы означала конец. А это — хуже. Это то, что выдавливало из человека всё, что делало его живым. Отец действительно мог его убить. Одним кивком. Одним словом. И всё, что осталось бы после — ледяной ужас в глазах свидетелей, если бы такие вообще нашлись, подпись бессмысленной бумаги и вечерний разговор за столом. И всё. Как в прошлый раз. В его руках лежало такое право — бесчеловечное право вершить чью-то судьбу. И он убивал даже сейчас. Убивал ежедневно, мучительно, медленно. Но самое невыносимое заключалось в том, что отец, убийца и вор свободы, не считал это преступлением. — На какой чёрт ты выбрал именно его? — вдруг вопросил отец, с вязким презрением протягивая каждое слово. — Ни знаний немецкого, ни фундаментального понимания этикета… ничего! Бестолочь! Если бы он только знал, что стояло за этим «выбором». Какая трагичная история крылась там, в перепуганном сердце Стефана. — Позвольте заметить, Вы сами его выбрали. Я лишь указал нужное направление, — Трей сдерживался, как мог. Он понимал, что лишние сцены сейчас были совсем некстати. — Да и… ни к чему на него наговаривать. Он хорошо готовит, будет покрепче остальных пленных, выполняет всё, что Вы говорите. И выбора из профессионалов своего дела теперь у нас особенно-то и нет, да, отец? Стефан чувствовал, как Рафаэль в тайне от него сжимал под столом кулаки, видел то, как крепко он стискивал зубы. Державин в то время же разложил столовые приборы, а после стал наливать каждому суп. Лишь одну тарелку он обошёл стороной — тарелку Софи. Её всё ещё не было видно. — Лучше ты мне скажи: ты что, на стороне раба? — он вновь вывернул все слова Трея так, как ему было нужно, обернул их резко против него. Как же было тяжко хранить столько буйных эмоций в себе. Из последних сил удерживать их, чтобы не вырвались: ещё чуть-чуть, и Стефан более не смог бы скрывать своих истинных переживаний за маской холодного равнодушия. Но он пытался. Пытался до сих пор. Стало повевать очередной ссорой. — …Нет. — Тогда почему за него вступаешься, а?! Соскучился по России? Ну, давай. Рискни здоровьем и попробуй вернуться. Они же тебя примут куда теплее, чем наша партия! — Отец, я просто стараюсь рассуждать рационально. Этот пленный — хороший работник. И отнюдь не из-за национальности. — А я что, по-твоему, нерационален? Ты к этой чёртовой России, мне кажется, питаешь больше любви, чем к Фатерлянду! Ни разу я не видел твоего энтузиазма к нашей стране! Даже до отъезда! На всех шествиях, парадах, да даже на своей работе одно: кислая мина! Только от марширующих солдат тебя было не оторвать! — Рафаэль стал заворачивать в совершенно иную тему. Он, похоже, понял, что Стефан оказался прав по поводу Ромы. И это ему совсем не нравилось. — Завтра только попробуй заговорить с членами национал-социалистической партии. Они-то сразу поймут, что ты предатель. — Я не предатель! Я… я хорошо справляюсь со своими обязанностями, храню некоторые политические тайны, и у меня нет никаких оснований протестовать против Фатерлянда. Вы… меня сейчас обвиняете в измене? Отец на секунду умолк, уводя свой разъярённый взгляд в сторону. Его взор проскользнул по пустому месту подле Элеонор — он тут же выпрямился, цепляясь за удобный шанс сменить курс диалога. Опять, ведь начал проигрывать. — Где эта девчонка?! Софи! — прикрикнул он, но ответа не последовало. Это злило его только пуще. — Скажи своему чёртовому русскому, чтоб нашёл её и позвал сюда. «Его русский» — это звучало постыдно. Рафаэль умел находить болевые точки, а ещё лучше у него получалось на них давить. Давить внезапно, колоть прямо в рану резко и сильно, да так, что оставалось вязкое, неприятное послевкусие «поражения». Каждый разговор с ним всегда представлялся некой дуэлью. Особенно такой, в которой во что бы то ни стало Стефану хотелось донести до него свою позицию. А все его позиции, впрочем… отец никогда не одобрял, если они перечили его словам. Он отказывался понимать, что у Трея всё могло быть по-другому, хотя в то же самое время… желал для сына лучшего. Стефан всегда считал его метания от одной крайности до противоположной странными: то холод, то тепло. Но, в конце концов, минусы всё равно перевешивали плюсы. По всем фронтам. — …Рома, пожалуйста, приведи Софи. Она, скорее всего, у себя, — продублировал он слова отца, но тише, чем до. Каждый грубый приказ он превращал в мягкую просьбу — и всё для того, чтобы Державин верил в то, что был не один. Да и… иначе Стефан попросту не мог. И было незачем. Роман неловко поглядел на внезапно приглушившего уже привычный поддельный тон Трея, но поспешил оторваться. Медлить — совсем не вариант. Потому он, слабо ухватываясь за свой бок, удалился из кухни прочь. Оставлять Стефана теперь… каждый раз было страшно. Страшно до жути, ещё страшнее, чем видеть его на уезжающем не весть куда поезде. Стоило Державину потерять его из виду, как внутри что-то начинало пронзительно скрестись, и этот звук становился от секунды к секунде всё громче, отвратительнее. Каждый раз у него словно изымали костыль, единственную опору, без которой ему было невероятно тяжело идти вперёд. Интересно… а Стефан, он… чувствовал себя так же, когда оказался тут, оторванным от всего привычного? На своей земле? Державин всё никак не мог понять его чувств в тот момент по обрывистым рассказам. Ну, или добровольно закрывал глаза на важнейшие детали пазла, без которых он был бесполезен. Его частички, наверно, крылись даже в вечных перепалках Трея с лагерфюрером, но Роман не понимал только отдельные слова. Державину приходилось с горечью наблюдать за тем, как родной отец Стефана постоянно огрызался на него, упрекал в чём-то, унижал. Они с Треем, впрочем, даже имели что-то общее. Но оттого… на сердце опускался неимоверно тяжёлый камень. Было обидно за него. Так обидно. Эти высокие потолки, толстые стены — весь дом вызывал у него машинальное отторжение. Каждый собственный шаг здесь, казалось, отдавался тупой болью в рёбрах и звучал так же громко, как выстрел, от которого мигом контузило. Но остальные звуки постепенно увядали, пока он шёл дальше: разговоры на повышенных тонах оставались позади, в кухне, и тишина становилась всё более и более невыносимой. Вскоре весь дом погрузился в это холодное, жуткое молчание, в котором стук собственного сердца слышался чересчур хорошо. Софи не оказалось на первом этаже, как и подсказал Стефан — Державин всё равно в спешке осмотрел все доступные ему места и, как ожидалось, не сумел её найти. Оставалось одно — подняться на второй этаж. А вообще… можно ли ему это было? Он ни разу туда не заглядывал. Ни разу, даже при уборке — Трей предупредил, что наверх ему не стоило подниматься. «Отец не разрешает пленным» — так он сказал. Похоже, с наведением чистоты на втором этаже семья справлялась сама. А бывшие работники, теперь находящиеся в остром дефиците, по словам Стефана, с этим проблем не имели. Они ведь… были «чище». «Более людимыми», чем он. Державин встал у самого подножия лестницы, всё не решаясь делать шаг вперёд. Он поднял взгляд наверх, невольно сглатывая — в этом доме всё казалось настолько большим, что он ощущал себя совсем крохотным среди этих давящих стен. Беззащитным, будто все вокруг — огромные, опасные, готовые разорвать на кусочки. А он — совсем наоборот. Маленький и беззащитный. Тяжко выдохнув, настолько, насколько хватало смелости и сил, Державин ухватился одной рукой за деревянные перила, а другой — за собственный бок. Первую ступеньку он преодолел, словно пересекал запретную черту, а после стал медленно подниматься наверх, периодически останавливаясь на передышку. Лестница показалась ему бесконечной: может, из-за того, что у него совсем не находилось сил, а может и потому, что она вправду была настолько длинной. Добравшись до второго этажа, Роман оглянулся: коридор оказался шире, чем он представлял. Двери уходили в обе стороны, и все были закрыты, кроме одной в конце. Медлительность не прощалась. Потому он, взяв себя в руки, двинулся сразу же к самой дальней комнате, тревожно делая шаг за шагом. Стены с тусклыми обоями, несмотря на простор помещения, словно сжимались. Он будто шёл прямиком в капкан — Державин мог отчётливо слышать, как громко билось его сердце. Отчего так беспокойно и сильно — он не знал. Не знал, ведь здесь не могло оказаться ни ловушки, ни опасности. Только маленькая девочка… Но в отсутствии Стефана в этом доме и вдохнуть было страшно — настолько гнетущей здесь казалась тишина, перебиваемая лишь тихим ходом часов откуда-то дальше из коридора. «Тик-так». «Тик-так». Роман шёл, тревожно оглядываясь по сторонам. Ничего примечательного он не находил: всё двери, снова двери, комод и несколько фотографий в рамках. Одно лишь зацепило его внимание — изображение молодого офицера. Черты его лица странно напоминали Стефана, но взгляд был жестчё. Холоднее, пронзительнее. Он мог сказать наверняка: то был его отец в молодости. Комендант, чьё невыносимое лицо ему приходилось видеть почти каждый день в лагере. Впрочем, ничего и не менялось до сих пор. Державин неловко остановился у приоткрытой двери. Приоткрытой ровно настолько, чтобы пропустить наружу тонкую полоску света настольной лампы. Он хотел было зайти в комнату, но остановил себя — а что, если бы… это кто-то увидел? За вход без спроса ему, вероятно, опять бы прилетело. Потому Роман приподнял свою руку и аккуратно постучал об поверхность деревянной двери. Из-за неё тотчас же послышались шорохи, шаги, и вскоре она отворилась — Софи взглянула на него снизу вверх, вдруг заулыбавшись. Девочка весело воскликнула что-то на немецком, но Державин вновь ничего не понял, а потому попросту робко увёл взгляд в сторону. — Тебя зовут к ужину… — естественно, Софи никак не отреагировала на его речь, всё хлопая глазами. Пришлось туго вспоминать те немногие слова, которые он успел выучить в лагере. — …Абенд. Абенд эссен. Девочка вмиг оживилась, ярко улыбнулась и закивала головой. Она пролепетала что-то короткое и неожиданно нырнула вглубь комнаты, оставляя дверь открытой. Её комната оказалась совсем не такой, которой её Державин ожидал увидеть. Чистое, почти аскетичное пространство: узкая кровать, строгий письменный стол и полки, заставленные книгами. Ужаснули больше всего стены — на них висели пёстрые пропагандистские плакаты с бойкими девочками в форме гитлерюгенда. Во многом дети, изображённые там, напоминали советских пионеров, но цветовая гамма была чуть темнее, строже, а фигуры — более угловатые. Повязать такому маленькому фашисту красный галстук, и он легко бы сошёл за «своего». Дети ведь всегда оставались детьми. Везде, причем, одинаковыми, и светлость их ума никак не зависела от нации. И как же было мерзко осознавать, что власть с малолетства использовала их доверчивость, чтобы засорять голову тем, что в будущем окажется им «удобным». Такая подлость, предательский удар по самому незащищённому месту — то, что всегда было и будет под рукой у любого диктатора. И неужели… Софи тоже верила в эту сказку? Сказку про трёхразовое питание, кино и кафе в лагерях. Сказку и про многое другое, придуманную, дабы отвлечь народ. Вот эта… маленькая девочка, совсем незлая, умная — тоже следовала за тем, что говорили сверху? Наверно, частично. Стефан… вряд ли бы дал ей полностью погрузиться в эту пучину. Сестра Трея закрыла книжкой какой-то листок на столе, убрала в сторону карандаши, и только после вернулась к Державину, всё стоящему в дверном проёме. Она весело проговорила что-то, подталкивая его к выходу, вынырнула в коридор и побежала вперёд первой. Софи обернулась, жестом подзывая его к себе, а Роман медленно поплёлся за ней. Пожалуй, так было лучше — сохранять с ней небольшую дистанцию. Вскоре они спустились вниз — Роман вновь обеспокоенно огляделся по сторонам, ведь всё ждал подвоха. Того, что… например, из-за угла вышел бы «Серый» и ему бы знатно прилетело за то, что он побывал на втором этаже. Но как же ещё ему требовалось привести Софи? В этом доме, казалось, правила противоречили сами себе. Софи резво вбежала в кухню, но почти тут же убавила скорость — отец осадил её своим острым взглядом, и она уже более спокойно уместилась на стул, но её ноги покачивались под столом в каком-то своём ритме. Державин вошёл чуть позже: здесь вновь гудела тишина, возникшая после словесной перепалки. Тишина, в которой нельзя было даже вдохнуть. В их семье… такое, видимо, считалось обыденностью. Ах, а как же ему хотелось вновь навестить Ленинград — посидеть за ужином с мамой, рассказать всё то, что успело приключиться, но… это уже вряд ли стало бы возможным. И сердце оттого разбивалось вдребезги. Теперь… у него наконец появилось время, чтобы подумать о таких неприятных вещах. Стефан кратко поприветствовал его слабым кивком, но тут же отвернулся прочь, пряча свой взгляд — отец заметил. Рафаэль следил за каждым лишним движением, за каждым неправильным жестом, и сразу обращал внимание на подобные мелочи. Потому… нельзя было допускать даже малейших проколов. Но держать себя в узде теперь оказалось куда сложнее, чем раньше, ведь Рома… был рядом. Находился где-то не за сотни километров, а здесь, в одном с ним помещении. Но Трей отчаянно силился не сдать себя, вдобавок сдав и его. Державин робко подошёл к Софи, принимаясь наливать ей в тарелку последнюю порцию — именно для неё. Делал он это с такой аккуратностью, будто от одного резкого движения всё бы вылилось за края. Впрочем, такое и вправду могло произойти, с его-то дрожащими руками. — Спасибо, — вдруг весело поблагодарила она. Но любая улыбка вмиг смылась с её лица, как только Софи осознала, что не уследила за собой. Комендант медленно, словно силясь продлить пытку, опустил ложку на поверхность стола с характерным для этого металлическим стуком. Его холодный, почти режущий взгляд поднялся на дочь, уже инстинктивно прижавшуюся ближе к спинке стула. — «Спасибо»? — переспросил он, словно требуя признания Софи в своих словах. — Ты что, забыла, что я запретил тебе вообще говорить с этими ущербными? Стефан весь напрягся, вытянулся, бросил свой обеспокоенный взгляд на Рому в поисках того, чего сам не знал. Теперь они часто говорили так, без слов, одними лишь жестами и выражениями лица. Этому Трея он научил ещё в Москве, но порой Рома отказывался понимать. Сколько бы раз Стефан ни пытался донести до него то, чего не мог сказать вслух — тщетно. Державин словно назло обрывал его мысли или трактовал их неправильно. Совсем не так, как хотелось бы. А теперь же в его глазах читалось не просто понимание, а тревога. Яркая и живая. — …Нет, я просто… он ведь… вроде хороший… Стоило услышать собственные слова в речи сестры, как Стефан вмиг слабо побледнел. — Что?! «Хороший»? — Отец, она же просто хотела быть вежливой! — Не лезь! В какой подворотне тебя этому научили? Ты не обязана, нет, тебе нельзя благодарить таких отбросов, как он! Ты помнишь, что я тебе говорил насчёт русских, м? Помнишь? — Отец, это не- Раздался очередной стук по столу. Не слишком сильный, но и вовсе не слабый — такой, что Софи пунктирно содрогнулась, а тарелки звякнули. — Ещё слово, и я начну говорить уже с тобой, — медленно и чётко процедил он сквозь зубы, метнув яростный взгляд в сторону Трея. Рафаэль ненавидел, когда ему перечили. А Стефан вовсе не разделял ни единой его мысли, ни единого слова — вот и получалось, что каждый их разговор рано или поздно скатывался в конфликт. — Софи, это их предназначение в жизни, служить нам. Или быть стёртыми. Они — крысы. Нет, хуже, только человеческий облик имеют. Отравляют наш мир, а полезны только, вон, в таких делах! И ты, что, будешь благодарить животное? Любезничать с ним? Жалеть? Место им в топке, но мы милосердны: пусть трудятся нам на благо, пока живы! — Рафаэль, хватит. В воздухе повисла тишина. Ранее безразличная к происходящему Элеонор вдруг подняла взгляд на своего мужа. И в нём… копилось столько вжатых в самую глубину души эмоций. Столько и сразу: гнев, отвращение, страх и боль — и всё читалось через слабое подрагивание её тёмных, но чуть выцветших бровей, через поджатые в разочаровании губы и пронзительный взор. Пронзительный взор глаз, во многом такой похожий на Стефана. Отец уставился на неё, постепенно приобретая на своём лице странную растерянность. То искреннее удивление, которого Трей почти никогда не видел. Он на единый момент словно позволил заглянуть себе в душу, но секунду спустя накрепко её закрыл, захлопнул эту стальную клетку, снова заслонил всё то живое, мимолётно промелькнувшее в его глазах, гневом. — Ты не хочешь, чтобы она выросла человеком, а стала похожа на тебя? Искра ярко сверкнула, наконец задев фитиль. Рафаэль весь дрогнул, стиснул ладони в кулак, что аж побелели костяшки. — Замолчи! Если ты ни хрена не смыслишь в воспитании, так и не лезь! — он перешёл на сдавленный шёпот. Шёпот, полный какой-то болезненной ярости — Стефан никогда не понимал того, что происходило между родителями. Даже будучи взрослым человеком… всё равно не понимал. То отец прислушивался к Элеонор, силился казаться в её глазах лучше, то… затыкал горькой пощёчиной. Порой казалось, что и для самого Рафаэля она тоже была в какой-то мере «горькой». Но оправдания его поступкам не было — он заставлял всех, кто был ему близок, страдать. Если тонул, то тянул всех за собой. Даже Софи. Софи, которая не должна была видеть того, как родители скалили друг на друга зубы. — Я никогда не хотела смыслить. Никогда. Что-то звучно, больно треснуло внутри Стефана ещё больше, чем от едких слов про пленных, и он бросил взгляд на сестру: она поджала ноги под стул, наблюдая за собственной матерью с закипающими на глазах слезами. Нельзя было оставлять её так. Нельзя, даже если бы отец ещё больше разбушевался. Трей отодвинул стул, скорее встал на ноги и подошёл ближе к сестре, сперва незаметно приглаживая по голове, а после жестом прося её идти с ним. Отец в ту же секунду отчаянно метнулся взглядом между женой, сыном и Державиным, неловко застывшем с половником в руках. — Я разрешал покидать стол?! Сесть! — он вскочил с места и вновь ударил по столу. Теперь — куда сильнее, но его руки задрожали, выдавая неспособность сохранить контроль над ситуацией. Нет, даже… скорее страх его потери. Стефан замер на полпути, машинально следуя рефлексу, выработанному с детства. Софи сжалась в комок подле него, из последних сил сдерживаясь от плача. Но приказы отца теперь не несли для него абсолютно никакой важности, и цена их резко скатилась до нуля: на лице Трея не читалось испуга, тревожности или неуверенности — одно лишь холодное, едкое презрение. Он впервые смотрел на него прямо, не уводя в сторону взгляд, свысока. Настолько осмысленно, настолько погружённым в ненависть к этому человеку — точно впервые. И глядел он так же, как на него всегда глядел Рафаэль: приподняв голову, слабо прищурив глаза, поджав губы в неком отвращении. Да, пожалуй… сейчас Стефан испытывал глубокую, длительно скрываемую ненависть по отношению к отцу. Настолько он сейчас казался жалок и слаб — слаб, ведь не мог обуздать ни своих слов, ни действий. Он прижал сестру ближе к себе, аккуратно прикрыв ей уши ладонями. — Софи не должна быть свидетелем того, насколько сильно Вы ненавидите свою жену, — отчеканил Стефан, да так, что отец отшатнулся, словно подстреленный. Этот холод — только оболочка. В изнанке же, его сердце было готово выпрыгнуть из груди от подсознательного страха перед Рафаэлем. Или от того, что Трей сделал это, не дающееся годами, не получающееся всю его сознательную жизнь, так легко. Стефан развернулся, пригвоздив отца взглядом к своему месту, и потянул за собой Софи до того, как отец успел ответить на его несказанную дерзость — они тут же скрылись за поворотом в гостиной. Дойдя спешным, но уверенным шагом чуть дальше прихожей, Стефан наконец позволил себе выдохнуть. Трей тотчас же повернулся к сестре лицом и отпустил её руку, но он даже не успел ничего сказать — Софи бросилась в объятия, почти повиснув на нём не то от облегчения, не то от бессилия. Стефан, слушая тихие всхлипы, умело спрятанные ею от всех остальных, только приглаживал сестру по спине, по голове, молчал, охраняя её сокровенную слабость. Она ведь… наверняка не могла выплакаться кому-то, помимо него. Может быть, в редкие моменты — матери. Но Элеонор вряд ли спасала её надолго, если вообще этого желала. Отец же вовсе не терпел слёз, причём любых: будь то от счастья или от горя. И сам он никогда, никогда на свете не позволял их себе, а заодно и другим, даже собственной дочери. Не оттого ли все на выходе из этой чёртовой семейки получались «такими»? Такими, как Стефан. Но ему ещё повезло вовремя уехать. Повезло встретить людей, перевернувших его жизнь и его самого с головы на ноги. Да, именно так — в обратном порядке: вдали от этого ужасного дома, стены которого словно пожирали любого входящего заживо, он впервые почувствовал твёрдую поверхность под собой — хлипкую, но уже… хоть какую-то. И с каждым днём она лишь крепла. Не будь Москвы, не будь оркестра и Ромы, он остался бы всё тем же трусливым, чрезмерно правильным, покладистым мальчишкой далеко не с одним скелетом в шкафу. А теперь… вот, что он творил. Ему удалось поставить отца на место одним лишь своим взглядом. Тем, чего Рафаэль не мог никак ожидать. Сейчас Стефан не просто противоречил его отдельным словам, не просто пробуждал в себе внезапное желание справедливости и бунта, а всецело отвергал его позицию и в кои-то веки… открыто высказывал это ему в лицо. Так открыто, что ненароком пугал самого себя. Крики из кухни всё не утихали: отец, поглощённый обидой, стал высказывать всё то «хорошее», что он думал о сыне. Всё то, что не успел выразить тогда, когда Стефан не покинул пределы досягаемости. Голос матери больше не возникал. Впрочем, Рафаэль теперь говорил не с ней, а с ушедшим восвояси сыном, и может, даже сам с собой. Ему наверняка было до ужаса обидно — Стефан задел его за живое. Впервые… это не вызвало моментального отторжения и угрызений совести. И впервые это получилось настолько хорошо. Но вскоре всё затихло, и единственное, что Трей смог разобрать из остатков речей — Рому отослали прочь. В свою худую коморку. Оно было и к лучшему, ведь отец имел тенденцию вымещать свою неконтролируемую агрессию на том, что первым попадалось под руку. Ну, или… на ком-то. Рубашка местами намокла, потеплела — Софи никак не могла успокоить своих слёз, и Трей её в этом не винил. Он только стоял, приобняв её за плечи и изредка говорил что-то тихое, успокаивающее. То, что старались говорить все, видя то, как ребёнок плакал. Да так горько, что у любого, кто бы встретил Софи, скрутило бы в животе. — Ну-ну, милая, всё хорошо… Ты ни в чём не виновата. Ты сделала всё правильно. — …Но па-апа опять… опять р-разозлился! — сестра, всхлипывая как можно тише, не ответила сразу. Ей было тяжело даже говорить — у неё перехватывало дыхание, кололо в груди и гудела голова. — …Не слушай его, прошу. Он сам не ведает, какой абсурд несёт… — Трей уже и не знал, как стоило объяснить слова отца. Как… как же он мог говорить подобное при ребёнке? О том, что одна раса якобы превосходила иную? И притом, выражать это в самых ярчайших красках? Было так обидно и за Софи, и за всех тех, кого он враз оскорбил. За Рому — особенно, пусть он и не понимал, о чём за столом шла речь. Все те ужасные слова Стефан воспринимал почти на свой счёт, и если нужно было бы, то вступился бы за честь Державина так, будто за свою. Но с этим… стоило вести себя аккуратнее, лишний раз всё же не лезть, не привлекать к себе внимания и… смиренно проглатывать. Проглатывать терпкий вкус несправедливости, терпеть и ждать. Ждать нужного момента. Когда-нибудь — с прибытия Ромы Трей множество раз давал себе клятву, — все они бы подавились. Подавились бы тем, чего желали другим. — Ты молодец, Софи… Тишину нарушили тихие, неровные шаги. Такие, при которых человек пытался идти как можно аккуратнее, но не мог скрыть остаточной хромоты: Стефан вмиг затих, незаметно для сестры оборачиваясь на источник звуков. В дверях показался он — Рома. Трей узнал его по характерным шорохам, незначительным деталям ещё до того, как встретился с ним взглядом. Софи же вовсе его не услышала — постепенно, неторопливо, она приходила в себя. Всхлипы её становились всё менее горькими, дрожание её плеч сходило на нет, и вскоре она лишь редко шмыгала носом, но отрываться прочь от Стефана не намеревалась. И только тогда, будто получив разрешение в кратком взгляде Трея, Державин подошёл к ним ближе. Он неловко встал чуть поодаль, так и не имея понятия, что ему стоило сказать. И стоило ли вообще… напоминать о своём присутствии? Ведь это из-за него, по сути, Софи проронила столько слёз. Он не знал конкретных слов Рафаэля, не знал того, что за перепалка случилась после, но точно слышал одно короткое, ласковое: «данке». «Спасибо» — и… неужели из-за этого простого, вежливого слова благодарности комендант вмиг вспыхнул, словно спичка? Державину ещё за столом сделалось до ужаса обидно за эту девочку, совсем не похожую на отца или мать — он был готов встать на её место, взять вину на себя, может, получив даже пару разгорячённых ударов. И пусть. Софи уж явно не заслуживала к себе подобной жестокости, а Рома… к ней привык и ему уже как-то стало плевать. Главное — он сделал бы благое дело. Вряд ли бы порадовал этим Стефана, но наверняка бы начал выглядеть в его глазах хоть чуточку лучше. Вообще, каждую чёртову минуту, проведённую с ним наедине, его охватывал невероятный стыд, почти подкашивающий ноги — то за себя, то за свою слабость, за свои страхи и утерянную смелость… или попросту от поступков Трея, которых он вряд ли заслуживал… Зачем, зачем только он так бездумно тратил на него свои силы? В благодарность? Или же он всё-таки… до сих пор считал его своим лучшим товарищем? Державин лично слышал из его уст: «я так скучал по тебе». Но всё никак… не мог поверить. В голове попросту не укладывалось, что Стефан вправду… ждал. Надеялся. Верил в то, что он когда-то бы вернулся. «Я безутешно влюблён в надежду, что ты придёшь» — всё ещё горело в памяти. Неужели Роману этого было недостаточно, чтобы доказать себе преданность друга? И опять становилось стыдно. От всего. Стыдно, стыдно, стыдно — так он мог бы описать то, что бушевало внутри! И к этому прибавлялось что-то тянущее, постоянно колющее в груди, заставляющее сердце сжиматься с невероятной силой, стоило ему только поглядеть на Трея дольше секунды. Что-то, похожее на боль. И за это делалось не менее совестно. Груз, взваленный на его плечи, с каждым днём лишь увеличивался в объёмах, и в этом Державин мог винить лишь себя. Софи мягко отпрянула от Стефана, чтобы сделать более глубокий вдох — он ещё недолго гладил её по голове, а после украдкой глянул на Державина. Ему удалось понять всё без лишних слов, даже жестов, и он тотчас сделал пару шагов ближе к ним. Сестра Трея слабо отшатнулась в сторону, не ожидая столь беззвучного появления Ромы. Её заплаканные, и оттого блестящие глаза, поднялись на него и смотрели так жалобно, так пронзительно, что по сердцу вновь хлестанул поток боли. Всё, что он хотел сказать, вмиг обрушилось в голове, рассыпалось и моментально исчезло — он молчал, силясь выразить хоть что-то. — Данке, — его брови слабо поджались, и Державин кивнул в благодарности, а после на его лице расплылась еле заметная, усталая, но безмерно искренняя улыбка. Девочка вдруг звучно вдохнула, и на секунду Роману показалось, что она была готова расплакаться вновь, но… она лишь слабо улыбнулась ему в ответ. Трей ещё раз ласково огладил её по плечу, а после еле наклонился ближе к ней. — Видишь? Он благодарен тебе. Ты поступила правильно, и это не стоит твоих слёз, — он проговорил это почти шёпотом, силясь успокоить сестру до конца. Всякий раз, когда она вдруг затихала, плакала или попросту вела себя чересчур по-взрослому для восьмилетнего ребёнка, сердце разбивалось от одного лишь взгляда в её сторону. Стефан никогда не желал, чтобы она чувствовала себя так подавленно, однако… в этом доме иначе попросту не выходило. Казалось, словно каждый, ступивший через порог, обречён на боль. В той или иной степени. Софи, ещё пару раз шмыгнув носом, покивала головой — в знак согласия со словами брата. Это моментально вызывало у обоих облегчённую улыбку на лице, и с души словно упал камень. У Ромы — уж точно, пусть он не понимал и слова. — Ну вот, другое дело, — Трей потрепал её по макушке, заставляя девочку негромко хихикнуть. — Иди-ка наверх, хорошо? Готовься ко сну, а я скоро поднимусь к тебе. Но если не будет сил меня ждать, то засыпай. Идёт? — Идёт. А ты долго? — Пока не знаю, — Стефан скользнул взглядом по Державину, — но ты не жди меня больше часа. Время позднее. — Ладно! Если придёшь, то почитаешь мне что-нибудь, ага? Трей расплылся в мягкой улыбке и коротко кивнул Софи, отпуская её из своих объятий. Она тут же пошла в сторону лестницы, ещё пару раз оглядываясь на них, оставшихся позади. В воздухе снова повисла тишина, однако она уже не была столь неловкой. Державин, проводив девочку взором, так ничего и не говорил — всё думал, что же такого сказал ей лагерфюрер. То есть… её отец. В голове не укладывалось: как мог такой воистину страшный человек… воспитывать настолько отличающихся от него детей? Что Трей, что его сестра — они не имели с ним ничего общего. И в этом во многом стоило благодарить именно его. Стефана. Роману не нужно было слов, чтобы видеть их тёплые взаимоотношения. Так Трей, пожалуй… не обращался ни с кем — Державину раньше вовсе казалось, что он недолюбливал детей за их громкость и непредсказуемость, но… всё вышло совершенно наоборот. Каким же заботливым оказался Трей. И сколько подобных маленьких, однако неимоверно важных вещей о нём Роман не знал? Больше двух лет знакомства, естественно, раскрыли в товарище то многое, о чём Державин и не представлял, но… его не переставали удивлять. Стефан показывал себя с лучшей стороны, пусть наверняка и не давал себе в этом отчёта, не говорил об этом вслух. А это — главный показатель искренности. У Романа всё не находилось слов. Слов, чтобы выразить своё восхищение, нагрянувшее так нежданно. Он обернулся на него, чтобы хоть как-то попытаться разбить эту приятную тишину, но тут же встретился с Треем взглядом — тот враз увёл взор прочь, делая вид, что это случайность. А вот теперь молчание стало неловким. — …Я отправил Софи наверх. Хотел немного побыть с тобой, если ты, конечно, не против, — деликатно начал Стефан, будучи без понятия, за что ему стоило зацепиться. Но под конец собственные слова вогнали его в ещё больший стыд. — Что ты, я с радостью… Державин устало улыбнулся ему, но тишина опять настигла их. Почему-то именно сейчас казалось, что её не должно было присутствовать между ними. Однако и прогонять это молчание, впрочем, как-то не хотелось. Роман отчего-то почти беззвучно, ласково усмехнулся. Сам не понял, почему, но тем самым вызвал у Стефана ту же реакцию. — Может… спустимся? Отец наверняка думает, что я ушёл к себе, — Трей имел в виду подвал, кивнув в его сторону. — Да и… там, если честно, мне спокойнее. Меньше места — меньше сюрпризов. — А, да, конечно, — Державин вмиг согласился, а в глазах его будто вновь промелькнула небольшая, еле заметная искра. Они прошли в сторону лестницы, спустились по ней и отворили дверь внутрь — в темноте почти ничего не было видно, и вновь пришлось на ощупь искать почти отваливающийся от стены выключатель. Щелчок — бетонные стены озарил тусклый, изредка мигающий свет лампы, нелепо свисающей с потолка. Здесь было сыро, довольно прохладно, но кое-что изменилось — вдоль стены были выставлены несколько коробок с весьма интересным содержимым. Отец приказал привезти немалое количество бутылок вина. Вина отборного, качественного, белого и красного — и всё для завтрашнего вечера. Составлены они были в подвал по нескольким причинам: во-первых, подходила температура, во-вторых — пленный бы не осмелился своровать. Тем более… спиртное, после условий лагеря. — Ну дела, — удивлённо протянул Державин. Он не заходил сюда с утра, а потому и понятия не имел, что что-то могло измениться, ведь остальное время был занят делами. — Ах, да… а я и не понимал, где отец прячет такое количество алкоголя перед праздниками, — Стефан негромко усмехнулся, проходя вперёд. Он остановился около этих коробок, заглядывая внутрь, и в итоге поднял в руках одну бутылку. Повертев её, прочитав название и, впрочем, всю этикетку, Трей кратко поднял свои глаза на Державина в надежде, чтобы он понял всё по одному взгляду. Но он всё стоял на месте. Стефан стрельнул взором в его сторону ещё раз, однако уже дольше — у Романа только поменялось выражение лица. Кажется, процесс пошёл. — …Так-так, стой, на что это ты меня сейчас подписываешь? — Державин был глух и слеп на намёки, но в то же время, когда хотел, то понимал всё без слов — нелепый парадокс. Он осознал всё только спустя несколько настойчивых, длительных взглядов, вмиг шагнув ближе к нему. — М-м, вроде, ни на что, — Трей отрицательно покачал головой, малость отвернувшись от него в сторону, ведь на лице его проскальзывала скрытая под серьёзным видом улыбка. — Да ну… Стеф, может… не стоит? Я… не знаю, может, мне ещё плохо станет… — Я же не предлагаю тебе выпить всё. Я никогда не зло… не злоупотреблял этим. И ты тоже. Я предлагаю совсем чуть-чуть, — в речи Трея на момент скользнул немецкий акцент, а его тон стал значительно серьёзнее, — завтра ведь праздник, и мы… вряд ли встретимся наедине. Я подумал, что ты давно не делал этого, хотел устроить тебе что-то отдалённо похожее на Рождество. Точнее… «Новый год». Державин и не знал, что стоило говорить: соглашаться ли, отказывать ли. Но он понимал одно — это и вправду было бы неплохо. Неплохо, если только Стефан находился бы рядом. — Ещё я… я всё-таки привёз тебе кое-что из города. Не мог оставить тебя без подарка. — Что? Подожди, стой, я же говорил, что не нужно! — Роман резко оживился, выпрямился во весь рост, несмотря на остаточную боль в боку. Никогда ему не удавалось спокойно принимать подарки. Дарить другим — пожалуйста, а себе… Он стал говорить громче, слабо свёл брови к переносице, но долго в таком состоянии остаться не смог — Стефан умолк, а в его взгляде промелькнула некоторая жалобность, словно его задели за сокровенное. И как Державин должен был ему перечить? — Ну зачем, Стеф?.. Я… я же и так, по-моему, приношу тебе одни проблемы, а такого уж явно не заслуживаю. — Мне всё равно, заслуживаешь ты или нет. Я просто хочу сделать тебе приятно… — Трей увёл свой взгляд в пол, беззвучно выдыхая. Он представлял, что реакция Ромы на подобный презент была бы примерно такой, какая получилась сейчас, и потому был относительно готов. — …Я, если честно… совсем не знаю, что говорить и как реагировать на такое. Но ты прости меня, ведь… мне стыдно перед тобой, — Роман вдруг стал говорить на чистоту. По-другому тут бы не вышло. — Я ничего не могу предложить взамен, и потому чувствую себя бесполезным. Какой-то обузой. Знаю, это глупо, но… ты так… так стараешься, а я… а что я? Я просто есть. И даже оказать тебе банальную помощь не в силах… — Ром, — Стефан сделал ненавязчивый шаг в его сторону, а после, немного посомневавшись, положил свою руку ему на плечо, — Я не требую ничего от тебя в ответ. Мне хватит просто того, что ты рядом. Хоть… сытый, хоть голодный. Усталый или радостный, мне всё равно, ведь это… ты. Державину казалось, что ещё немного, и его сердце выпрыгнуло бы прочь из груди. От такого трепетного, тёплого отношения Стефана к нему… всё внутри переворачивалось, клокотало, взлетало и вновь падало, а он всё не мог понять, чем же заработал эту высшую награду. — Ты… примешь? — Трей вдруг незаметно отпрянул от него, будто побоялся обжечься. Но своего просящего взгляда не убирал — всё смотрел на него беспрерывно, трепетно, внимая каждому вдоху. Роман в смятении заметался взором по сторонам, силясь найти ответ в окружении, но серые стены молчали и ни за что бы не дали ему подсказки. Он расслабил плечи, стыдливо опустив голову вниз. — …Хорошо, — он коротко кивнул, а после вновь ненадолго умолк. — Извини меня за всё это. — Не стоит. Я тебя понимаю… Не ты ли мне говорил ровно то же самое? Не я ли был в таком же положении, как ты сейчас? Стефан мягко улыбнулся, переместил бутылку спиртного из одной руки в другую, а после неспеша прошёл в странно огороженную комнату. В ту, в которой они виделись не так давно, в ту, в которой Державину приходилось спать. Роман поначалу лишь проследил за ним взглядом, задумываясь над его словами, и только после двинулся туда же. Трей достал, видимо, подарок из-под койки и уложил его на мягкую поверхность, тут же присаживаясь рядом. — Да, ты прав… Удивительно, как всё изменилось, — Державин тоскливо улыбнулся, умещаясь подле Стефана. Их друг от друга отделяла небольшая коробочка — коробочка струн и новая канифоль, как тотчас понял Роман. У него вновь не находилось достаточно слов: Державин удивлённо вздохнул, аккуратно притрагиваясь к подарку, да так, словно если бы он надавил сильнее, то всё бы сломалось. — Фени… — на его лице разрасталась всё более и более смущённая, однако безмерно благодарная улыбка. А Трей всё наблюдал за ним в нетерпении. — Спасибо. Нет, правда… большое, огромное спасибо. Мне так неловко, но так приятно… Ты бы знал. — Пустяки, — Стефан придвинулся ближе к бетонной стене, облокачиваясь на неё спиной. — Завтра успеешь закрепить струны? — Думаю, да… Державин всё разглядывал, вертел в руках эту коробочку, силясь прочитать мелкий шрифт на немецком. Трей же, удостоверившись в том, что ему всё понравилось, с довольным потянулся в свой карман брюк рукой. Он вынул оттуда зажигалку — теперь она часто была с ним, — щёлкнул ею и поднёс сверкнувшее пламя к горлышку бутылки. — Стой! — тихо окликнул его Роман. — А разве… не хватятся пропажи? — Скажем… что мыши выпили. — А пробку? Съели что ли? — добавил Державин уже с более лёгким видом. Стефан в ответ на его слова слабо усмехнулся, продолжая нагревать горлышко. — Если серьёзно: я скажу, что сам взял. Роману оставалось лишь вздохнуть в немом согласии, отложив в сторону канифоль и коробочку. Оба принялись ждать, когда пробка бы вылетела сама — вскоре это и случилось. Послышался приглушённый хлопок, и она, словно пуля, выстрелила в соседнюю стену. Державин слабо вздрогнул, но тут же расслабился, ведь звук оказался не таким страшным, каким он себе его представлял. Стефан поднёс бутылку к себе, принюхиваясь к её запаху — весьма благородный. — Дай-ка, — Трей вмиг протянул ему вино, и лицо Романа вдруг слабо покривилось. — Кислятина. — Да? Прекрасный же сорт… — Ну, я не разбираюсь. По мне, шайсе какое-то… — Не ругайся, — Стефан тихо рассмеялся, дегустируя напиток на вкус. Впрочем, он соответствовал запаху — вполне приятный. Да и отец всякий раз брал что-то схожее, так что Трей успел привыкнуть, пусть и пил только за компанию. — И как оно? — Недурно. Но в одиночку я со всем содержимым не справлюсь. — Мы и вдвоём вряд ли осилим, но… — Державин вдруг умолк, задумчиво глядя на бутылку. — Я не знаю, мне наверняка может стать плохо. С непривычки-то… Ещё отравление заработаю. — А, о… — Стефан вдруг сдал свои позиции, понимая, что прослушал его слова об этом ранее, и Роме пришлось повторяться. Стало малость неловко, и он хотел исправить своё положение, но не успел, ведь Державин взял бутылку прямиком из его рук. Он прикоснулся к горлышку губами и отпил совсем небольшой глоток — этого хватило, чтобы приятно обжечь горло. После такого длительного отсутствия хорошего питания не стоило заигрывать с опасностью, и потому Роман сразу же после этого вернул Стефану бутылку. — На сегодня с меня хватит. Державин мягко хмыкнул, довольно глядя на внезапно замолчавшего Трея. Щеки Стефана обдало слабым румянцем, и он нехотя отвернулся в сторону, следом делая глоток. Он не предусмотрел отсутствия бокалов — это было последним, о чём Трей вообще думал, и… впрочем, уже было поздно. Он всегда был довольно брезгливым человеком в плане тарелок, столовых приборов и напитков. Никогда ими не делился и не принимал от других, вежливо отказываясь. Но тут… всё было в корни иначе. А Рома наверняка ничего не заметил, даже никак не акцентировал на этом внимание. И хорошо… Державин повторил за Стефаном, облокотившись спиной на прохладную стену. Плечо его нечаянно коснулось плеча Трея, но он оставил всё так, как есть, и не стал отодвигаться ни на миллиметр. Тишина, в которой слышался лишь тихий треск мигающей лампочки, никак им не мешала. По крайней мере Державину. Стефан же нарушил её, с великой аккуратностью умещая бутылку на пол подле койки — на сей раз он сделал это куда тише и бережнее, чем в ситуации со спиртом. — С меня тоже хватит. Потом… унесу к себе наверх, растяну на день или два. Не думаю, что отец станет сильно возражать… — И как вы с ним только уживаетесь под одной крышей? — вдруг спросил Державин, слабо повернув голову в сторону Трея. — …Никак, — он досадно выдохнул, понимая, что это был его шанс. Шанс загладить перед Ромой вину, рассказав нечто из детства — из темы, ранее запретной для упоминания. — Он всегда был таким. Мне кажется, что даже первые мои воспоминания связаны с тем, что меня ругали или нечто мне запрещали. Отец сперва горел тем, чтобы обучить меня всему тому, чего у него не было возможности познать. Я даже в привычную школу не ходил, чтобы «не отвлекаться». А после ему резко становилось всё равно на меня. И так по кругу… Я до сих пор не могу его понять. Державин в обиде за Стефана поджал брови, боясь нечаянно прервать этот момент откровений. Трей впервые не уходил от темы, а развивал её сам. — Неужели… совсем без просветов?.. — Пожалуй. Мне кажется, у меня с отцом совсем не было каких-то тёплых моментов. Он — неприступная скала, — Стефан недолго помолчал, а после поправил своё положение, немного выпрямившись. — Знаешь, раньше я так старался добиться его расположения. Я не мог без этого жить. Не мог жить… без его контроля. И представляешь, что я испытал, оказавшись в Москве? — Страх? — предположил Роман. — Не совсем. Сначала — безусловно, однако… я впервые почувствовал свободу, которой у меня раньше не было. И всё равно, она мне казалась излишней, я боялся ей пользоваться. Пока я не встретил тебя, — Трей тихо усмехнулся, деликатно, почти неощутимо ткнув своим локтем ему в плечо. Теперь Державин понимал слова Стефана, как никто другой. Понимал, как было тяжело обрести свободу после её длительного отсутствия, ведь пережил на своём опыте нечто поразительно схожее. — По-моему, ему было суждено стать лагерфюрером, — он ответно хмыкнул, не имея сил удержаться от этой «самоиронии». К счастью, она никак не прерывала историю Трея. — Это точно. Ну, и… потом мне стало плевать на мнение отца. Теперь единственное, за что я переживаю — это Софи. Надеюсь, что я делаю всё правильно… — Конечно. Ты так о ней печёшься… Если честно, у меня сперва промелькнула мысль, что она — твоя дочь. Может, поэтому ты мне ничего не рассказывал о Германии? — Державин решился подшутить над ним, заулыбавшись ярче прежнего. — Брось! Да ни за что, — Трей закатил глаза, слабо рассмеялся и почти сразу умолк. — Знаешь, — он произвёл глубокий вдох, отводя свой взор прочь от Державина, — ты… открыл мне глаза на многие вещи. Можно сказать, научил жить по-новому. Показал мне, что такое настоящее счастье. И свобода… Без тебя бы я… точно не стал тем, кто я есть сейчас. Он не мог не высказать своей благодарности. Благодарности, которая хранилась внутри спустя такое количество времени, тянущееся длиною в вечность. — Давно хотел сказать спасибо. За все старания, за то, что ты был рядом. Но… всё никак не хватало смелости. Слова Стефана ударили ему в голову, прогремели в ней с неистовой силой и заставили невольно кинуть на него свой взгляд — тайно, краем глаза. Он сидел, боясь лишний раз пошевелиться и этим отпугнуть Державина. Трей выглядел уязвимым, больше не намеренно холодным, намеренно важным и серьёзным, а таким, каким Роман запомнил его в Москве. Будучи наедине, в редких моментах, когда никто не мог нарушить их покой. И это было слишком. Слишком честно. Слишком тепло, нет, даже жгуче — а Роман не умел принимать тепло, только отдавать. Он не заслуживал таких слов, такого доверия… ведь считал, что не сделал ничего особенного. Собственные старания казались Роману незначительными, пустяковыми, и он представить не мог, насколько это было дорого Стефану. Просто… невероятно. Державин хотел бы слушать его вечно. Быть в этом сокровенном моменте настолько долго, насколько было возможно, но… он боялся обжечься. Нет — обжёгся он давно. Он боялся сгореть дотла: каждая ласковая улыбка Трея, каждое его откровение, которого Роман так долго ждал, каждое незначительное движение его плеча, до сих пор касающегося Державина — всё это вызывало в нём ту болезненную нежность, тот необъяснимый трепет, которые он рассчитывал похоронить за время долгой разлуки. Но всё пошло не по плану: ему стало только хуже. Именно этого Роман и боялся. Боялся не совладать с тем, что происходило внутри. — А-а… не стоит, что ты… Я не сделал ничего «такого», — его вдруг бросило в жар, и он незаметно отодвинулся от Трея в сторону. Стефан почувствовал, будто от него оторвалась его собственная часть — он потерянно глянул на Державина, но не стал зацикливаться на этом. Вдруг Рома бы заметил? Он лишь смиренно увёл взор прочь, сжимая собственную ладонь. Кажется, Стефан опять позволил себе слишком много. Вывалил на него излишние проблемы или вовсе повёл себя… чересчур очевидно. Настолько, что Державин вдруг понял всё то, что отказывался видеть — и это пугало больше всего на свете. — Но это правда… — добавил он почти шёпотом, будто не желал быть услышанным. Между ними в который раз воцарилось молчание, а Трей ощутил острую нужду уйти восвояси, опять списать всё на сестру. Сбежать. — Я рад…