Натянутые струны

Он слышал собственное сердце в висках. Оно билось так громко и быстро, что отдавало прямиком в голову, заставляя обращать излишнее внимание на этот неприятный стук. Стефан стоял перед зеркалом, судорожно поправляя бабочку на шее. Его глаза метались по собственной фигуре, но выискивали они уже не столь очевидные изъяны, а те, что можно было увидеть лишь присмотревшись: не слишком ли выдавал его слабость перепуганный до смерти взгляд? Какая-то болезненная бледность, словно от его лица отлила вся кровь? А поза, поза? Не чересчур ли скованной она была, пока он теребил манжеты рубашки? И самое главное — можно ли было разузнать все страшные тайны, страшные даже для него самого, по одному лишь его облику? Трею начинало казаться, что каждый гость, прибывший в дом совсем недавно, всё знал. Знал ровно столько, сколько было написано в том злосчастном письме. Он уже видел наяву: стоило бы ему спуститься вниз, как на него бы накинулись, разорвали бы на части, разметали по углам. Или же просто… одарили бы холодным, молчаливым презрением, заставляя чувствовать себя неправильным. Неправильным во всём: начиная от интересов, заканчивая походкой. Всё указывало на то, что Стефан — ошибка. Какой-то сбой в выверенной последовательности, нечто, выходящее за установленные обществом рамки. А если он отличался, то его следовало уничтожить. Загнать в яму, из которой он бы никогда не выбрался. Он намеренно задерживался. Намеренно стоял всё там же, в своей комнате, то смахивая сор с пиджака, то поправляя свои волосы. Но в то же время Трей прекрасно знал, что с каждой минутой его отсутствия, терпение отца подходило к концу, медленно близилось к точке невозврата: Рафаэль не терпел опозданий, тем более при гостях, и оттого бы Стефану явно не поздоровилось. Ах, если бы он только мог попросту взять и запереться здесь, наверху. Желательно, прихватив с собою Рому, чтобы и его никак не задела гордыня всех этих людей, собравшихся не весть для чего. Отметить Рождество? Нет. Скорее, потешить своё эго, показаться свету со своим гонором. Ему всё же стоило спешить, как бы он ни хотел обратного. И, собрав всю волю в кулак, Трей в последний раз глянул на своё отражение. Он сделал глубокий вдох, а после протяжно выдохнул, разворачиваясь к двери из комнаты. Каждый звук — тихий скрип половицы, лёгкий стук обуви, шорох ткани пиджака — казался ему невыносимо громким, словно нарочно его выдающим. Лестничный пролёт же превратился в пытку. Изо всех сил пытаясь выровнять свою малость неровную, пошатывающуюся от волнения походку, он спускался вниз. Его рука судорожно хваталась за перила, словно ещё чуть-чуть, и Стефан упал бы замертво — с каждой новой ступенью ему становилось всё более дурно. Холодный комок страха в желудке стал пульсировать, а мир перед глазами накренился под странным углом. Трей ступил на первый этаж, и его встретили десятки лиц: улыбающиеся, отстранённые и занятые своим. Но стоило Стефану сделать шаг, другой, как их взгляды начали прилипать к нему с необыкновенной цепкостью: не мерещилось ли ему? Мимолётные, совсем не имеющие смысла взоры не задерживались на нём долго, проходили вскользь, но для Трея они были невероятно тяжёлыми. Ему казалось, словно на него смотрел каждый. Что каждый провожал его презренным, полным отвращения и ненависти взглядом, будто видел всё насквозь. Будто знал о нём самое постыдное: офицеры, одетые в строгую форму, дамы в красивых платьях — все словно ждали нужного момента, чтобы опозорить его. Логика и здравый смысл кричали ему, что это — всего лишь глупая паранойя. Однако тело не желало слушать разум: сердце Стефана колотилось так громко, так сильно, что казалось, будто звучало на всё помещение. И из-за этого люди вокруг уж наверняка понимали, что он — другой. «Белая ворона». А ведь Трей считал, словно он когда-нибудь мог избавиться от этого «ярлыка». Видимо, не в этой жизни. Он ступал по гостиной аккуратно, будто боялся потревожить спящего зверя. Трея изредка прерывали приветствия гостей, но он почти не обращал на них внимания, вежливо увиливая от разговора — всё шел, в величайшем страхе вглядываясь в фигуры людей. Ему было тяжело смотреть на их лица, было тяжело искать среди них того, кого он боялся больше всего на свете. Больше самой неизвестности. Больше отца — к нему теперь он испытывал исключительное равнодушие и больше ни за что бы не прогнулся под его жёсткой рукой. Однако Август… о, нет, его Трей страшился сильнее смерти. Костлявая была верна людям и забирала их в могилу вместе с тайнами и недосказанностями, а этот человек — нет. Он убил бы одним взглядом, растрепал бы его секреты всем. Что уж там мелочиться: наверняка прочитал бы это столь личное, столь дорогое письмо вслух, точно стихи! И эта бумажка — его главный аргумент. Не будь её… Нейману бы никто не поверил, а в крайнем случае, слухи затихли бы так же быстро, как и разгорелись. Однако письмо всё же хранилось у него, и этого нельзя было изменить. Стефан продвигался сквозь толпу и уже почти пересёк зал. Августа всё не было видно: ни в кругу важных мужчин во фраках, ни в обществе женщин, ни у рояля, ни рядом с Рафаэлем, нигде!... Его не было нигде. Эта новость, по идее, должна была сбросить камень с его плеч, но Трею стало только хуже. Ноги совсем переставали его слушаться: он скорее юркнул на кухню, прошёл мимо некоторых людей и припал плечом к дальней стене. Стефан судорожно вздохнул, прикрывая глаза — он больше не мог всматриваться в каждый силуэт и всякий раз ожидать худшего. Ему стало дурно. Духота, появившаяся из неоткуда, начала давить на него с неимоверной силой — Стефану будто наступили на горло. Грудную клетку сжало, а каждый лишний звук нагнетал только пуще: сдержанные смешки, звон хрусталя, шорох платьев — всё звучало так громко, что ему хотелось спрятаться. Попросту сбежать. Но он не мог. Дело было даже не столь в приказе отца, нет — на это стало как-то плевать. Стефан мог с лёгкостью позволить себе «смелый» шаг и остаться наверху, в безопасности от Августа и других неприятных ему личностей, однако здесь его держал он — Рома. Его состояние, опасности, что подстерегали его на каждом углу. Буквально. Он вдруг поднял свой взгляд на кухню, почти сразу же находя среди гостей знакомую фигуру: Державина. Он старательно протирал тряпкой бокалы, время от времени отвлекаясь на то, чтобы поправить белоснежную скатерть — за столом пока ещё никого не было. Кроме Державина здесь суетились и другие работники, которых отец нанял специально для этого вечера: меньшинство из них являлось пленными. Судя по измождённому виду некоторых… Рома всё больше переставал на них походить. Как бы бесчеловечно это ни было, в лишних руках нашлись плюсы: Державину не пришлось взваливать такой колоссальный труд лишь на свои плечи. От его вида на лице Стефана дрогнула слабая, еле заметная улыбка — одно только присутствие Ромы, пусть даже и не столь ощутимое, имело успокаивающее свойство. Наблюдать за ним со стороны было так приятно, но в то же время невероятно тревожно: вдруг что-нибудь бы произошло? Вдруг… какой-нибудь господин сделал бы ему неоправданное замечание? Вдруг в ход пошли бы оскорбления? Рукоприкладство, ведь он — всего лишь пленный? От таких вопросов ком в груди тяжелел, ныл всё больше, как бы Трей ни старался переключиться на другую тему. Он всё наблюдал, будучи готовым прийти на помощь в любой момент. Но ничего, что могло бы стать угрозой для Державина, пока не происходило: людям не было до него дела, а Рома так и протирал бокалы, бегло переходя от одного к другому. Но вдруг взор Державина отвлёкся и зацепился за Стефана — последнего вмиг пробрало мурашками, вызванными не то волнением, не то ожиданием, и он вжался спиной в стену. Трея бросило в ещё больший жар, но оторвать своего ответного взгляда он не мог. Это было превыше всех его сил. Рома же, ещё недолго посмотрев на Стефана, вдруг ободряюще улыбнулся, а после вернулся к работе. Отлегло. Совсем немного, но отлегло. Наверно, Трей выглядел ужасно глупо. Невероятно нелепо! Однако он не мог с собою ничего поделать: стоило Стефану пересечься с ним взором, как он тут же начинал медленно таять. Сквозь расстояние это почему-то выражалось ещё сильнее, ведь похожие ситуации происходили и в оркестре. На репетициях, концертах Трей часто поглядывал за тем, как Державин играл на инструменте, как переворачивал нотные листы, кратко переговаривался с коллегами, и когда Рома замечал этот тайный взор… о, Боже, в словах не передать, какое же приятное смущение, перемешанное с ноющей тревогой испытывал Стефан. Его лицо почти ничего не выражало, но он всецело горел даже от столь незначительного жеста. А когда же они оказывались чуть ближе, ему приходилось в срочном порядке брать себя в руки. Казалось, в такие моменты удерживать над собой контроль было куда легче, а почему — он не знал. Может, лишь страх выявления его самых сокровенных чувств, останавливал Трея от того, чтобы всецело растаять прямо перед ним. Но порой ему вовсе не хотелось ничего скрывать: Стефан неосознанно силился донести до Ромы всё то, о чём так наболело. Всё то, что он бережно хранил долгие месяцы в своём сердце. И иногда казалось, словно Державин всё понимал. Нет, даже больше — отвечал теми же ласковыми, искрящимися взглядами; говорил с ним чуть мягче, чем было нужно… и попросту… был к нему так добр. Так нежен даже в самых простых вещах, как шутки, случайные касания, от которых у Стефана внутри всё вмиг переворачивалось. А что, если… всё же был шанс? Маленький, крохотный шанс на то, что Державин разделил бы его чувства? Однако тут же Трей вспоминал, что Рома точно так же относился к девушкам. «Чуть мягче»: к Алисе, к Рите, к остальным… Но не сказать, что кого-то он вправду выделял, ведь ко всем Державин проявлял исключительно дружеские чувства. Кроме Тани. Пусть Стефан и не застал его бывшую невесту, но от каждого её упоминания… всю его душу перекручивало и выворачивало наизнанку. Завистью? Ревностью? Пониманием того, что Рому интересовали женщины, а не он? Всякий раз это разбивало его сердце вдребезги. Может, если бы Трей не был мужчиной, то всё было бы в тысячу раз легче. Да, точно было бы. Но это не так. Удручённый взгляд Трея сам собою пал на людей, находящихся в помещении. А конкретно — на одну пару, весьма открыто выражающую свои чувства. Офицер посмеивался, слабо пригибался, чтобы выслушать более личные слова некой дамы, а когда никто не обращал на них внимания, прижимал её к себе за талию. Почему Стефан не мог вести себя настолько же свободно? Почему, если тоже искренне любил, но не таких, как она? Почему остальные посмотрели бы косо? Почему за его чувствами следовало наказание? Ну почему? Почему у одних было всё, а у других — ничего? Он прекрасно знал ответ, но всё равно продолжал задаваться подобными вопросами, словно от их количества что-то бы поменялось. Ему было так обидно. Обидно за то, что остальные, «нормальные» люди могли любить, не беспокоясь за последствия. Любить, как было положено. А он что? Неужели лишь из-за искренних, чистых чувств, которые он даже не был в силах контролировать, его место находилось в жерле ада? Стефану оставалось лишь вздыхать и мечтать о том, чтобы люди стали умнее. Добрее. Снисходительнее к тем, кто отличался от них. А лучше… чтобы вообще не замечали этих «отличий». Трей ни при каком раскладе не хотел бы быть объектом повышенного внимания — будь оно негативным или позитивным. Он просто хотел жить. Жить и любить без страха, вот и всё. Но Стефан понимал, что мир куда сложнее, а эта «сказка» возможна лишь в утопиях. Он и не заметил, как гул, стоящий в ушах, сошёл на нет, а тяжесть в ногах пропала. Сердце его стало биться спокойнее, но всё ещё сохраняло в себе повышенную тревожность — могло произойти всё, что угодно, и его разум рисовал самые страшные картинки. Однако в поле его зрения вновь появился Рома: он закончил со стаканами и теперь потерянно оглядывался по сторонам, видимо, в поиске работы. Не это ли был шанс… поговорить с ним? Пока никто не видит? Под видом «назначения дела»? Хотя бы немного, чтобы успокоить свои невероятные волнения… И Стефан, движимый внезапно воспрянувшими силами, двинулся к нему на другой край комнаты. Он обогнул нескольких людей и хотел было обойти стол, как его внезапно остановило касание до плеча. Грубое, тяжёлое, давящее. Такое, от которого вновь по спине пробежал холодок, а ноги начали подгибаться. Он не хотел глядеть назад. Не хотел, ведь там мог быть кто-угодно: начиная от невежливого гостя, заканчивая Августом. Нейман… нет, нет, только не он… на него это ведь не было похоже, верно? Эти короткие секунды размышлений тянулись для него невыносимо долго. Так долго, что Стефан успел прикинуть в голове несколько исходов событий, но всё же… проигнорировать подобный жест он не мог. Он развернулся, и с его плеч неистово грохнулся вниз огромный, тяжеленный камень. Впрочем, как и эта рука, отпрянув от него прочь. Перед ним стоял отец — он перестал быть настолько страшен, как прежде, а потому Трей лишь малость замешкался, отшатнулся назад, спиной ударившись о край стола. Он устремил свой перепуганный такой неожиданностью взгляд на гостей подле Рафаэля, ведь он был отнюдь не один: за ним следовали офицер, вероятно, выше по рангу, некий мужчина во фраке, наверняка связанный с политикой… и… чем-то знакомый солдат со светлыми волосами и чересчур пронзительным взглядом для такого низкого роста. Трею на момент показалось, будто он намеревался прожечь в нём дыру. Впрочем, не только он один — и офицер, и этот мужчина давили на него не хуже. — Мой сын, Стефан, — начал тот, учтиво улыбаясь. Было непривычно видеть на его лице хоть что-то, кроме холода или гнева. — Весьма перспективный молодой человек. Занимает должность в отделе «F», если вы понимаете, о чём я. Настоящий полиглот. Отец представил его почти так же, как в лагере. В лагере… Ах, вот где Трей видел это озлобленное, чёрствое лицо солдата, вызывающее в нём одновременно и интерес, и страх. Он смотрел так, словно читал все его мысли, как открытую книгу. От этого бабочка на собственном воротнике стала неудобно сжимать горло. — …Добрый вечер. Офицер и мужчина во фраке подали ему свои ладони для рукопожатия, и у каждого из них оно было крепким — таким, от которого после болели пальцы. А когда настал черёд этого солдата — как выяснилось позже, его звали Хансом, — он буквально впился всеми своими силами в его руку. А этих сил, несмотря на малый рост, оказалось более, чем предостаточно — у Трея вмиг заныла ладонь, и он незаметно дрогнул бровями. — А мы уже с господином Треем пересекались, когда Вы забрали одного пленного. Не припоминаете, комендант? — Ах, да. Верно. — К слову о пленном: он ещё у вас? — от этого вопроса, заданного якобы невзначай, Стефана пробрали мурашки. Отец малость осмотрелся, находя глазами Державина: он, заметив на себе пристальное внимание всех четверых, включая Стефана, вмиг замер в ожидании чего-то страшного. — Всё так. Вот он. — И хорошо ли работает? — Ханс глядел на Державина так, словно хотел перегрызть ему глотку. Будто он — его злейший враг. — Весьма, — вступил вдруг в диалог Стефан, почти перебивая отца. Трей мельком бросил свой взор в сторону Романа, а после, неловко выдохнув, глянул на гостей. — Лучше, чем все прошлые работники. Отец незаметно стиснул зубы — Трей чувствовал, представлял, как они проскрипели, пусть на лице Рафаэля и оставалась слабая, «уместная» к ситуации улыбка. — Слишком смелые заявления для ничтожного пленного, — отец будто специально разбрасывался такими острыми словами. Специально, чтобы вывести Стефана из себя, но ему… категорически нельзя было поддаваться на провокации. Иначе… их бы точно раскрыли. Гости хмыкнули, восприняв это не то за шутку, не то за очевидный факт. От напыщенности, от неоправданной жестокости этих людей… тошнило. Тошнило так, что Трею было невероятно тяжело натянуть на своё лицо хотя бы малейшую улыбку. Фальшивую, не имеющую тепла, такую же, как у отца. Такую же, как всё в этом доме. Как хорошо, что Рома всего этого не слышал и, по всей видимости, стал заниматься своими делами. Хорошо, что не понимал языка, иначе… у него совсем бы не осталось веры в добро и банальную человечность. — А этот русский, он же ещё играет на скрипке? Так же неумело? — Ханс тихо усмехнулся, бросая свой взгляд на Рафаэля. — Определённо. Стефан же не намеревался просто так глотать всё, что они говорили. — Я уладил этот вопрос. У скрипача всего лишь отсутствовали некоторые струны. Они вмиг убавили свои улыбки. Брови отца еле заметно дрогнули, и он свёл их ближе к переносице. Трей прекрасно понимал, что подобными вставками… совсем его не красил. — Ты… купил струны? — процедил он, тревожно озираясь на гостей. — Да. Дом, как я уже говорил, кажется слишком тихим, и я желаю, чтобы звучала музыка. Хоть какая-то, — парировал Трей, говоря намеренно медленно, чтобы успеть найти нужные слова, ведь эта «игра», которую он затеял… была слишком опасной. Настолько, насколько он даже вообразить не мог. Между ними воцарилась тяжёлая тишина. С отцовского лица пропал любой намёк на лёгкость, и он пытался взглядом остановить Трея в его словах. «Что ты несёшь?!» — так и кричал весь его вид. Но молчание прервалось очередным вопросом. И он уже был… лишним. Лишним, начинающим досаждать Рафаэлю. — Так почему бы ему не сыграть сегодня? — злорадно, словно ожидая будущих ошибок Ромы, произнёс солдат. — Если облажается так же, как в прошлый раз, я снова пересчитаю ему кости. У Стефана вмиг ёкнуло в груди. Он медленно, почти скрипуче перевёл свой взгляд на ухмыляющегося Ханса, и в жилах закипела кровь. Он незаметно сжал ладони в кулак, уведя руки за спину: его захотелось ударить. Придушить. Убить! Ведь… Трей лично залечивал раны на теле Ромы, нанесённые этим ублюдком. Этим, стоящим сейчас прямо перед ним. Ему становилось всё сложнее держать себя в руках. Смотреть в глаза этому законченному садисту, обидчику беспомощного в тот момент Романа, было попросту невыносимо. Окажись они одни… и не будь у этого серьёзных последствий… Стефан что-нибудь уж точно предпринял, хотя в жизни не поднимал ни на кого руку. Этот… бесчеловечный солдат с почти что волчьим взглядом, не заслуживал ничего хорошего — Трей сделал окончательный вывод. Отец, насытившись по горло неудобными вопросами, вмиг осадил Ханса своим грозным взглядом, и тот замолчал. Трей дрогнул лицом, делая рваный, скованный выдох. — Что ж, не будем более медлить. Прошу садиться за стол. И гости стали понемногу занимать свои места у длинного стола. Отец ещё несколько долгих, тяжёлых, вязких моментов стоял напротив Стефана, не говоря ни слова — его молчание зачастую было красноречивее любых слов. Но Трея это более не заботило. Не заботило его мнение… Разве что самую малость. Рафаэль сел во главе стола, а Стефан — слева него, стараясь двинуть стул по полу как можно тише. Расстановка сил не менялась годами: он, наследник, всегда был подле отца, даже когда он был совсем юн. А вот Софи и Элеонор оставались на втором плане. На подобных мероприятиях они зачастую находились наверху, занимаясь своими делами порознь. Даже в Рождество. Воздух тяжелел от ароматов корицы, гвоздики и жареного мяса, и Трею оттого становилось только хуже. Стол, уставленный различными яствами, казался ему тошнотворным — Стефан не хотел ни есть, ни пить. Он желал покоя. Его рука нервно скользнула по резному деревянному подлокотнику — Трей силился найти хоть какую-то опору в этом тонущем мире, ухватиться за что-то, будто это помогло бы ему перетерпеть гнетущие взгляды гостей и бессмысленные, жестокие по своей сути речи. Нога предательски задёргалась под столом, выдавая внутреннюю бурю, которую он тщательно пытался усмирить. Дышать стало легче, но на смену острой панике приползла томительная, липкая тревога — то самое ощущение перед бедой. Однако он ждал, скрипя зубами, а ничего не происходило. Он обвёл своим взглядом гостей, узнавая одни лица и отмечая про себя иные, незнакомые. Почти все заняли свои места, но среди них он так и не находил… его. Его, пристально смотрящего в ответ и испепеляющего одним своим настойчивым взором. Август не явился? Справлял праздник с кем-то другим? Или же был занят концертом?... Нет, это — вряд ли. Не в такой час. Неужели он вправду… просто решил не приходить? Оставил Стефана в покое? Внезапно спина Трея напряглась — он почувствовал, будто за ним следили. Наблюдали за каждым его поворотом головы, каждым пугливым взглядом. Стефану казалось, словно над ним нависла тяжёлая, высокая тень, но повернуться он не мог. Это было выше его сил — тогда бы он нарушил негласные правила этой «игры». Выдал бы свою слабость. Трей опустил свой взгляд себе в колени, силясь вернуть постепенно ускользающий прочь рассудок. Но подле него противно проскрипел стул, оставляя за собой на полу продолговатый, рваный след. Плечи Стефана внезапно дрогнули, и он замер, будто рядом с ним прогремела молния. Хотелось спрятаться. Убежать. Скрыться, лишь бы не чувствовать, как сильно дрожало в груди сердце, лишь бы не смотреть этому человеку в лицо. Это ведь какой-то офицер? Дама? Нет, стул отодвинули с резкостью мужской манеры. Значит… близкий соратник отца? Но для раздумий уже было поздно. Стефан чувствовал, как весь тот успевший увянуть страх возрастал в нём снова, заставлял его душу отчаянно трепыхаться в поиске спасения, словно рыба без воды. — Фане, — с этим сладким, почти приторным обращением, Трею в грудь словно прилетела свинцовая пуля. Да так, что он вмиг вжался в стул, чуть ли не двигая его назад, — какая честь. По спине пробежался мерзкий холодок — его вмиг всецело пробрало, отчего Трей сделал рваный, спешный вдох, прозвучавший куда громче, чем планировалось. У него закружилась голова, и казалось, словно ещё немного, и Стефан бы упал наземь. Но как он мог упасть, если уже сидел? Если из последних сил, из остатков своей смелости, враз сошедшей на нет, силился не выдавать своего страха? Он успел поверить, что Нейман не явился на праздник. Вправду надеялся, что все его переживания были напрасны, но… Август никогда бы в жизни не оставил без внимания такой шанс. А шанс… для чего? Поиздеваться? Ещё больше запугать? Выманить «добавку»? Трей мог задавать эти вопросы бесконечно, всякий раз усиливая абсурдность и жестокость мысли, но ему категорически нельзя было уходить в себя. Нельзя, как бы ни хотелось. Как бы ни было страшно, ведь Нейман — о, да, он непременно бы этим воспользовался. Трей не поднимал на него глаз, но периферическим зрением видел то, как Август сел на место рядом с ним. Нет, скорее уж занял позицию — победоносную, уверенную. Он ведь и вправду уже выиграл. Выиграл во всём… — Как поживает твоя дирижёрская палочка, Фане? — он вновь обратился к нему на «ты», усиливая давление на последнем слове. — Не сломалась ли без дела? Хотя, ею вряд ли пользовались. Стефан готов был задохнуться от избытка эмоций — его глотку словно сдавила грубая, сильная рука, никак не желающая его отпускать. Сердце билось настолько громко и быстро, что аж частично отвлекало его от слов Августа — половину из них он слышал перебиваемыми бесконечным, ритмичным стуком, смахивающим на медленную барабанную дробь. Но снаружи — лёд. По крайней мере… Стефан пытался вовсе не показывать эмоций. — Кстати, нечаянно услышал, что отец устроил тебя в отдел перлюстрации. Чтение чужих писем… — он сделал театральную паузу, буравя Трея своим взглядом, полным охотничьего азарта. — Иронично, не находишь? Тот, кто так виртуозно руководил оркестром, теперь ищет между строк то, что сам скрывает. То, что составляет суть его природы. Трей силился сглотнуть ком, вставший поперёк горла, но из этого ничего не выходило — его попытки отрезвить себя выглядели жалкими, почти прискорбными. Стефан не переносил Неймана. Он — все его кошмары во плоти. Однако сквозь мелкую дрожь в голосе, сквозь холодный пот, он пытался хоть как-то ответить Августу. Хоть как-то показать, что он… якобы не боялся. — …Цензура — тоже работа. Я исполняю свой долг. И я… не вижу здесь никакой иронии… — Долг? Ах, да, конечно. Долг, — Нейман издал тихий, притворно-задумчивый звук, вдруг чуть поднимая тон голоса. Он регулировал громкость своей речи ровно настолько, чтобы заставлять Стефана бояться того, что их бы услышали. — Ловишь негодяев. Находишь гнилые ячейки общества! Избавляешь нас от этой неестественной мерзости! Какой же ты образцовый кадр. Весь такой… правильный. Их прервали: Державин, неся в руках бутылку вина, ненавязчиво подошёл ближе к Стефану, намереваясь исполнить назначенную ему работу. Он на секунду беспокойно заглянул Трею в лицо, замечая, что нечто было не так. Его выдавал взгляд: перепуганный, напряжённый, теряющийся в пространстве. И весь непоколебимый образ Стефана вмиг стал трескаться, рушиться — он уже не мог сохранять спокойствие, когда Рома… находился так близко к Августу. К главной опасности. Так близко, что ему вмиг начало казаться, будто сейчас, вот сейчас Нейман схватил бы его, охотно разболтал бы и о письме, и о том, как грязен Трей, а после записал бы его к… «таким же». Их взгляды разминулись, как только тот налил в бокал вино, ведь Державину стоило торопиться. Несмотря на спешку, казалось, словно время тянулось вечно, а Нейман всё больше давил на них. Но Август даже не подозревал о том, что ему наливал спиртное адресат того злосчастного письма. Он лишь проводил Романа уничижительным взором, вновь возвращая своё внимание на Трея, тотчас же схватившегося за наполненный бокал, словно это — последнее спасение. — Тебе случаем при работе не попадались строки, будто подражающие твоим собственным? Предназначенные будто для «ваших» кругов? Столь сентиментальные, проникновенные, о «томлении души», подобно тем бульварным романам, которые читают девицы. Ох, «моё сердце пылает в невозможности совладать с этой сильной приязнью»! — наигранно процитировал он, и у Стефана чуть не остановилось сердце. — Нашли бы автора — вмиг бы засомневались, что это писал мужчина. Хотя, разница не так велика. Нейман самодовольно усмехнулся, отпив из сосуда вино. — Думаю, тебе пошло бы на пользу побывать в окопах. Может, там бы ты стал менее отвратителен, а может и нашёл бы своего… не напомнишь, как зовут? Нейман прекрасно знал имя из письма — Стефан был более, чем уверен в этом. Но он играл с ним, словно хищник с добычей, намеренно бил в самые больные места и заставлял всё больше терять рассудок, отчего Трей вцепился в бокал крепче, но всё не пил — это не осталось незамеченным Августом. — Расслабься. Пока это останется только между нами, девочками. От каждого его сардонического слова тошнило. Буквально выворачивало наизнанку, и Трей не мог с этим ничего поделать — оставалось только терпеть. Терпеть, чтобы он молчал о ином. — Но ты же прекрасно знаешь, как быстро здесь разносятся слухи. Как быстро может рухнуть репутация, которую выстраивали годами… Особенно с твоей-то фамилией. Бумага — опасная союзница. Она хранит секреты и в то же время охотно их выдаёт. — …Что Вам нужно? — вдруг перебил его Трей, наконец повернувшись к нему лицом — и то, очень несмело, словно его тотчас же бы огрели хлёсткой пощёчиной. Август вмиг умолк от подобного вопроса, безэмоционально и холодно поглядев на Трея, словно сверху вниз. Но вдруг на его лице мерно расплылась острая злорадствующая улыбка — от неё стало лишь страшнее, ведь это не предвещало ничего хорошего. — Мне? — переспросил он, делая ещё один глоток из бокала и вальяжно ставя его на белую скатерть. — О, Фане, какая необычайная прямота… Нейман повернулся к Стефану, придвинулся ближе, а сердце Трея намеревалось выпрыгнуть из груди и приземлиться прямиком на свободную тарелку, чтобы его жестоко разделали здесь… на виду у всех. — Разве мы не просто беседуем? Он издевался. Открыто издевался и не скрывал этого ни в своей неестественно довольной улыбке, ни в своих приторных словах. Это было просто… уму непостижимо! Но ничего возразить ему Стефан не мог — Август ведь никак не проявлял к нему враждебности, говорил мягко, почти приторно, но это не означало, что он не таил в себе злых намерений. Да и если бы Трей попробовал на него огрызнуться, то последствия не заставили бы себя ждать. Нейман тотчас же бы повернул ситуацию так, как ему было удобно. Ему. И в этом он был чертовски хорош. — Не бойся, — с мнимой заботой произнёс Август, пригвоздив Трея к спинке стула одним своим взглядом. — Я же сказал, что пока это останется между нами. — …Пока? — вдруг выдавил Стефан, и его голос неловко дрогнул. Улыбка пропала с лица Неймана, словно по щелчку. Но в каждом его жесте, в каждом его движении, оставалась эта поддельная «лёгкость». — Я обдумал твоё давнее предложение, и понял, что зря его отвергнул. У молчания есть своя цена. Не успел Стефан даже найти в себе силы для ответа, как в помещении зазвенел хрусталь. Рафаэль поднялся со своего места во главе стола — медленно, величаво. Каждое его движение было отточенным, привычным к власти, даже лёгкая оценка гостей взглядом. Он начал говорить. Голос его был громким, малость сиплым, хорошо поставленным, привыкшим заполнять собой любое пространство. И его слова лились плавно, без остановок — о силе, о единстве, о непоколебимой воле партии, о «светлом» будущем, которое они строили. Обычная рождественская риторика, отточенная до автоматизма. Но слова отца долетали до Стефана лишь отдалённо, будто произносились из-под толстого слоя воды. Он видел: Рафаэль жестикулировал, поднимая полный бокал вверх, наблюдал, как гости почтительно кивали ему, но не слышал ни единого слова. В ушах стоял собственный, нарастающий гул — тяжёлый, пульсирующий, в такт бешеному ритму его сердца. Оно колотилось где-то в самом горле, дико и беспорядочно, и каждый удар отдавался болью в висках. Не хватало воздуха. Не хватало пространства. Его пальцы с острой нуждой впились в резные подлокотники, словно Стефан отчаянно пытался не упасть: он чувствовал каждый завиток дерева, каждую мельчайшую неровность — тактильные ощущения обострились до болезненности, в то время как всё остальное плыло. Плыло и не намеревалось останавливаться. Он сидел, вжавшись в спинку стула, изо всех сил стараясь не выдать внутренней бури. На его лице читалась лишь странная отрешённость, покуда внутри всё кричало и рвалось наружу. Наконец, отец произнёс конечное «за Рейх». Раздались вежливые аплодисменты, и гости взялись за столовые приборы, зазвенела посуда, оживились разговоры. Стефан резко встал из-за стола — движение его было резким, порывистым, едва ли не судорожным. От резкой смены положения в глазах потемнело, комната на мгновение поплыла и накренилась. Он чуть не протянул руку к столу, чтобы удержаться, но вовремя передумал. Остановиться на передышку — значит привлечь внимание. Привлечь внимание — значит вызвать вопросы. Вопросы, на которые у него не было ни сил, ни ответов. Он не мог позволить показать свою слабость. Не здесь. Не сейчас, прямо перед гостями, и хуже того — перед Нейманом. Трей сделал шаг от стола, потом другой, стараясь, чтобы его уход выглядел как можно более естественным — будто он просто направлялся освежиться. Впрочем, это отчасти было правдой — бежать прочь от опасности… казалось ему единственным правильным выходом. Или хотя бы временным спасением. Шансом отрезвить себя. Стефан шёл, делая это как можно более спешно. Шёл, слыша за спиной приглушённый гул голосов и звон посуды, чувствуя на своей спине взгляды. Но Трей не оборачивался, ведь если бы он это сделал, то его сознание вмиг помутнело бы только пуще. Ему нужно было остаться в одиночестве. Сейчас. Пока он не разбился на тысячу кусочков у всех на глазах и не выдал себя окончательно. Ноги привели его в противоположную часть дома — прямо к отцовскому кабинету. Сюда бы никто не решился зайти, и потому Стефан скорее дёрнул дверную ручку, в спешке скрываясь внутри. За ним прозвучал глухой хлопок, и Трей, будто по инерции, подался вперёд, ближе к столу. Сердце его не переставало неистово дребезжать в груди, а ощущение опасности никуда не намеревалось уходить — ему казалось, словно вот-вот сюда бы ворвался Август… А потом!.. А потом его бесконечные тирады бы продолжились, и он бы стал ударять в болевые точки только сильнее, беспощаднее… Стефан изо всех сил старался перевести дух, неловко встав посреди кабинета. Он крайне редко здесь бывал, и несмотря на это, сейчас в упор не замечал всего, что его окружало: горы бумаг, документов, разложенные на дубовом столе по армейскому порядку, полки, ломящиеся от книг, причём исключительно «разрешённых» немецких авторов и высокое окно, в котором темнела зимняя даль. За ним плавно падали на землю крупные хлопья белого снега, и Трей, словно завороженный их бесконечным потоком, всё не желал включать свет в комнате. Однако стоило бы. Вдруг… он по нечаянности что-нибудь бы задел в такой кромешной тьме? Он, пошатываясь из стороны в сторону, подошёл обратно к двери и стал на ощупь искать включатель. Но стоило ему наконец задеть пальцем что-то выпирающее из стены, дёрнуть вверх и озарить комнату светом, как вдруг дверная ручка начала медленно, скрипуче проворачиваться. Сердце его тотчас же остановило свой ход в ожидании худшего: Нейман проследил за ним. Он догнал его. Однако вмешательство извне неожиданно прервалось, словно тот, кто это делал, поставил свою затею под сомнения. — Стеф, ты… всё в порядке? — вдруг из-за двери донёсся тихий голос. Слишком родной, ласковый, беспокойный за Трея, чтобы его не узнать. Он почувствовал, как в собственной груди прогремел сильный, глубокий удар — Стефана тотчас же пробрало не то от облегчения, не то от возрастающего страха уже не столь за себя, а за Рому. Он ведь… ослушался правил, улизнул вслед за ним, и это могло повлечь за собой неприятные последствия. Опасные последствия. Но в таком случае Трей что-нибудь бы выдумал. И всё равно… Державин пришёл за ним, зная риск, на который он шёл. Заметил, что ему стало невероятно плохо и стоял сейчас прямиком там, в коридоре, смиренно ожидая любого ответа. Но слова застряли у Стефана в горле — он, словно всё ещё повинуясь страху, не подавал никаких признаков своего присутствия. Разве что его можно было вычислить по тени, перекрывающей слабый свет, исходящий из узкой щели между дверью и полом. — Стеф? — …Да, да… всё хорошо, — вдруг опомнился он, неловко переступая с ноги на ногу. — Просто… ты так резко вскочил… и выглядел ты как-то слишком встревоженно… Аккуратные, медленные слова Державина льстили ему, а нечто тёплое и вязкое начинало растекаться по сердцу — даже простая заинтересованность его самочувствием заставляла все страхи таять на глазах. Неужели его страх был так заметен? Или же это всё Рома, умеющий в некоторые моменты читать его, как открытую книгу? Особенно хорошо он читал такие сильные, внезапные волнения. Стефан изо всех сил старался отдышаться, успокоиться, чтобы тон его голоса звучал хотя бы… не столь жалостливо, как получалось на данный момент. Трей всё мешкал — что-то накрепко удерживало его от открытия двери, пусть ему и хотелось заглянуть Роме в лицо, прильнуть поближе, хотелось, чтобы его пожалели, чтобы убедили в том, что ничего страшного бы не произошло. Даже если бы это оказалось неправдой… — …Всё под контролем, — Стефан и сам не знал, зачем врал ему. Это было абсолютно бессмысленно, ведь правда и без того лежала на поверхности. Наверно… он попросту боялся как-либо втягивать в это Державина, но и не спешил отталкивать. Поэтому Трей и оставался на месте, боясь даже вздохнуть — буквально. Он не мог разорваться между логикой и желанием быть с ним, даже если бы это значило идти до самого конца. А стоило ли вообще втягивать во всю эту нелепость Рому? Стоило ли посвящать его в курс столь неприятной ситуации, связанной с Августом? «Нет» — в голове звучал лишь один лаконичный ответ. Но Стефан ведь обещал. Пусть и не вслух, а самому себе, но обещал! Клялся рассказывать Державину о своей семье, о Германии, о всём, что происходило в моменты его отсутствия и обо всём, что приключалось теперь… однако как? Как ему требовалось об этом говорить, если тема напрямую переплеталась с его чувствами, а их Стефан не выдал бы даже под дулом пистолета. Только по своей воле. Но это страшно. Чересчур. Да и… впрочем, безнадёжно. Державин бы сразу всё понял, если бы Трей продолжал отнекиваться. Осознал бы, что все его извинения за свою скрытность, за свои страхи, были ложными. А Стефан тогда говорил на чистоту — не скрывал более ничего, но теперь… вновь на его плечах появился тяжёлый груз тайны. Нет, даже скорее… лжи. Лжи во благо. Однако Трей более не мог попросту молчать и стоять за дверью, не видя его лица. Он распрямил бабочку на своей шее, а после его ладонь аккуратно, нерешительно повернула дверную ручку с характерным для неё тихим щелчком. Его глаза, силящиеся изобразить вид невозмутимого спокойствия, вмиг встретились с вопрошающим взором Державина — он осматривал Стефана с невероятным беспокойством, с искренней чуткостью, буквально вытянувшись во всём своём стане ему навстречу. Его взгляд скользил по лицу Трея, по малость взъерошенным волосам, по чуть смятому пиджаку — Роман оценивал ситуацию, а из-за этого простого жеста Стефану стало… так спокойно. В некоторым смысле даже дурно: Трей в этот короткий момент почувствовал, как что-то жгучее, тёплое и вязкое полностью заполонило его сердце, тревоги отошли на второй план, а Нейман и то письмо вовсе забылись, и теперь существовал только он. Лишь Рома, робко стоящий прямо у порога кабинета. Взгляд Державина вновь вернулся ему в глаза, и оттого Трей еле заметно дрогнул бровями, выходя из этого словно невесомого состояния. — Почему ты вдруг ушёл?... — деликатно спросил Роман, перед этим метнувшись взором ещё куда-то и нервно сглатывая. Ему почему-то было стыдно «допрашивать» Трея. Было боязно досаждать ему лишний раз, но… Державин не мог иначе. Он прекрасно видел, что «под контролем» ничего не находилось. Абсолютно. — Ты… извини, если я докапываюсь с вопросами… — Нет, нет, — Трей вмиг прервал его тихие слова, и на его лице расплылась мягкая, однако всё ещё малость подрагивающая от переизбытка потрясений улыбка. Он резко решил поправить свои волосы, отвлекаясь на них. — Ты ведь хочешь как лучше, я знаю… Стефан недолго глядел в пол, поджав губы, а после вдруг выдохнул. Он хотел обо всём рассказать. Правда, хотел, но совсем не знал, как. — Я… я встретил весьма неприятную мне личность, — начал оправдываться он, говоря медленнее, чем обычно, ведь подбирал слова. Чистую правду Трей, как бы ни желалось, выдать не имел права. — Помнишь, я коротко рассказывал об этом человеке, он… по сути, лишил меня работы… Державин кивнул, враз сводя брови к переносице. Ему уже не нравился тот, о ком Стефан говорил. — …Так вот, он… к моему несчастью, сел меня с рядом. Мной. Сел рядом со мной. Ох, Боже… — стоило Трею прибавить скорости в своей речи, как от нарастающего волнения он вмиг запнулся. Но это будто тотчас облегчило тишину между ними, вызывая у него самого неловкий смешок на нервной почве. — Вот как… Неприятно. Стеф, я… понимаю, что ситуация довольно серьёзная, и что тебе, вроде как, угрожали, — Роман досадно вздохнул и вдруг ненадолго умолк, — …Но он вряд ли тебя укусит, так? И не съест. Между ними повисла некоторая тишина, среди которой у Державина на лице дрогнула слабая, еле заметная, заботливая улыбка, а глаза его вновь будто ожили, заблестели. Он всегда смотрел на Стефана так, когда силился поднять ему настроение. Только теперь — менее выразительно. И всё равно, даже от такого незначительного жеста, Стефану вмиг перехотелось возражать. — Не должен, однако… кто знает? Трею заметно полегчало, и он позволил себе уже более спокойный, естественный смешок. — Да и теперь тебя кусать не за что, правда? В любом случае, Фени, всё будет нормально. Перебесится. Ему, похоже, просто хочется своё самолюбие потешить… Не реагируй на его уловки, хорошо? Когда Державин говорил так, Стефан почти ему верил. Одно лишь его останавливало от того, чтобы полностью принять его поддержку — реальные обстоятельства. Недоговорённости. Если бы Трей прямо сейчас бы рассказал Роме всё-всё, то он бы понял? То помог бы? Вряд ли. Он наверняка бы развернулся и ушёл. И больше никогда бы более с ним не заговорил, ведь это — мерзко. Трей, вместо того, чтобы надеяться на лучшее, начинал всё больше склоняться в сторону ядовитых слов Августа. Вот они… звучали весьма правдоподобно и каждый раз ранили его в самую слабую точку. — Рома… — вздохнул он, жалобно поджав свои брови. Его рука потянулась к плечу Державина, чтобы ласково огладить, но Стефан враз остановил себя. Он одёрнул прочь свою ладонь, сжав её в неплотный кулак и после опустив вниз. — Не всё так просто, увы… Стоило ему поднять свой взгляд обратно на лицо Романа, как любая неловкая улыбка вмиг пропала. Его бросило в холодный пот. По спине проползло что-то ледяное и склизкое. Поджало желудок. Сердце чуть ли не остановились, сознание помутнело, а глаза его почти в животном страхе уставились на фигуру, возникшую за спиной Державина так резко и беззвучно. Стефану казалось, будто пол ушёл у него из-под ног — он вдруг оступился назад, быстро пересекая порог кабинета и почти об него запинаясь. Роман рефлекторно шагнул за Треем, пытаясь разобраться по его внезапно перепуганному виду в том, что же стряслось: он проследил за его устрашённым чем-то взглядом, в спешке оборачиваясь на коридор. Теперь и у него сердце ушло куда-то в пятки, и возвращаться не намеревалось. Нейман молчал. Мерно переводил свой взор то на Державина, то на Стефана, а на его лице, проглядываясь сквозь отвращение и укоризненность, рос злорадствующий оскал. Трей только сейчас осознал, что натворил. Одно неаккуратное слово. Одно ласковое, но такое глупое обращение. «Рома». Он не мог совершить и единого вдоха. Кислород застрял где-то не то посреди горла, не то в лёгких, заставляя его крепко сжать собственную руку на груди — пальцы Стефана вонзились в ткань так, будто он намеревался на живую вырвать себе сердце. Внутри всё перекрутилось. Скрутилось. Всё переместилось на неправильные места, доставляя ему почти физическую боль. Август сделал шаг вперёд — сначала в чём-то напряжённый. После ещё один — уже более смелый, постепенно приобретающий некую вальяжность. И вместе с этим этот удивлённый его собственным «везением», невыносимо отвратительный оскал, расползался на его лице только пуще. Это пугало. Ужасало настолько, что Трея вновь переставали слушаться ноги. На сей раз — куда сильнее, чем прежде. Ведь теперь… теперь для него не было спасения. Не было обратного пути. Нейман показательно протянул свою руку к карману своих брюк, вынимая оттуда филигранно сложенную бумажку. Он медленно, с наслаждением развернул её, тут же нырнув глазами в текст. После же его внимание вдруг переключилось на Державина. — «Дорогой Рома», — процитировал он на ломаном русском, заставляя обоих встрепенуться. Державин дёрнул плечами от неожиданного оклика и медленно, боязливо попятился назад, в кабинет — теперь они оказались загнанными в угол, в глубокую яму, из которой было невозможно выбраться. Август зашёл прямиком за ними, деликатно прикрывая за собой дверь. Не сбежать. Не уйти. Нарастала паника — Стефан чувствовал, как на него давили стены, потолок и пол. Ощущал, как ломило кости, как же громко и быстро колотило его сердце под собственной ладонью, всё ещё отчаянно впивающейся в одежду. Трей всё не переставал отходить назад, в конце концов упираясь спиной в край дубового стола. — Ну и ну, Фане, — Август перешёл обратно на немецкий, и его голос был сладок, как мёд, но ядовит, как цианид. — Как благосклонна к тебе судьба. Даже не пришлось искать твоего русского — он явился сам. Нет, ещё нелепее: твой отец лично привёл его в дом! Просто невероятно! Роман, не понимая слов, но чувствуя язвительную, ядовитую интонацию, смотрел то на Стефана, то на Неймана. Его взгляд бегло метался между них, силясь уловить смысл в этой бумажке, которой размахивал немец, в напряжённой, сжатой позе Трея и в его бескровном, побледневшем лице. Но он видел лишь унизительную картину: этот неизвестный, посмевший лишить Стефана работы, откровенно издевался над ним, а тот… замер, будто пригвождённый, схватился за сердце, пытаясь удержаться на ногах. Как же больно и обидно за него становилось — Роман сжал кулаки в невозможности помочь. Август заметил возросшее напряжение Державина, стоящего чуть поодаль от них двоих. — Кажется, твой пленный не совсем понимает ситуацию. Он вообще говорит по-немецки? — он издевательски склонил голову, изучая Романа с преувеличенным любопытством. — Или только на языке томных взглядов и вздохов? Август показательно прищурился. — Нет, судя по столь ошарашенному виду, не понимает. Жаль, может ему перевести? — он фальшиво хмыкнул и стал беззастенчиво разглядывать Державина, но обращался к Трею, словно комментировал выставленного на всеобщее обозрение зверя. — Диковат. Выглядит таким неотёсанным. Хотя… Его губы изогнулись в какой-то похабной ухмылке. — Это, должно быть, весьма экзотично для столь утончённого, интеллигентного человека вроде тебя. Не приходится ли тебе подобное по нраву, с такими-то извращёнными вкусами, а? Стефан попытался сглотнуть ком унижения, стоящий в горле — ничего не вышло. Его ладонь с трудом разжалась на ткани собственной одежды, и он опустил руку на край стола, силясь удержаться на месте. — А знает ли он о том, что ты по нему так вздыхаешь? — Нейман вновь обратился к письму, театрально вздыхая. Он медленно, выразительно читал по-русски. — «Я вожделею тебя до такой степени, что уже не ощущаю этого! И мне ещё никогда не хотелось признаться в подобном!» — Замолчи, — выдохнул Стефан, но его голос прозвучал хрипло и крайне неубедительно. Август бросил свой взгляд поверх телеграммы, сначала на Трея, потом — на Романа. Глаза Неймана блестели от неподдельного восторга. — Ох, я задел твои чувства? Совсем забыл, ведь ты сейчас такой ранимый. Такой… влюблённый, — он произнёс это слово с таким презрением, будто это была самая отвратительная болезнь. Август лишь читал на русском, а обращался к Трею всякий раз на немецком. — Не вытягивает ли из тебя все соки это… платоническое общение? Или не совсем платоническое? Параграф сто семьдесят пять, Фане, рассудит за вас двоих. Он довольно конкретен в своих определениях. Август вновь приподнял перед собой письмо, идя навстречу Стефану. Роман же, видя, как Трей весь жался от приближения этого мерзавца, как он бледнел, инстинктивно сделал шаг в сторону, как бы пытаясь заслонить его собой, даже несмотря на возможные последствия этой… глупости. Он попросту не мог терпеть унижений над ним. Над собой — ещё как, стиснув зубы, особенно, если это касалось Стефана. Только пусть… его бы не трогали. Нейман остановился прямо перед Державиным, но ненадолго. — О, смотри-ка! Защищает! Какая преданность! — коротко и едко засмеялся тот. — Проникновенно, весьма. Настоящая верность, как у собаки. Только, Фане, не забывай, что собак, которые кусаются, усыпляют. А собак его происхождения — подавно, без лишних разговоров. Его сарказм вдруг неожиданно перерос в прямую угрозу. Он презрительно посмотрел на Романа, словно он — пустое место, осаживая его своим ледяным взглядом. — В сторону. Он не понимал по-немецки. Но даже если бы и понимал, то не сдвинулся бы. — Вон! — вдруг рявкнул Нейман, не желая дотрагиваться до него и отпихивать в сторону. Он чуть приподнял письмо, увёл руку с ним в сторону — так, чтобы «не испачкать». Стефан проскрипел зубами, а весь его страх от одного лишь небрежного взгляда в сторону Державина, от одного лишь яростного вскрика, стал быстро преобразовываться в гнев. Неконтролируемый, глубинный, спонтанный и страшный в своей силе гнев. От каждого колкого слова Августа, нет, даже от любого произнесённого им звука, тошнило. Воротило от его поддельных улыбок, вздохов и утрированной мимики. Это было попросту невыносимо — невыносимо до побеления костяшек. Стефан отчётливо чувствовал, как нечто в нём трескалось, ломалось, из последних сил сдерживая весь поток разрушительной ярости. Нет, даже не ярость. Не какая-то осознанная смелость, возникшая на ровном месте — это был конечный прорыв. Достигнутый лимит страха, за которым следовало нечто взрывное, всецело сокрушительное. И всё это время главным доказательством, материальным воплощением его страха, было письмо, которое Август держал в своей руке. Держал слишком неаккуратно, не имея даже капли веры в то, что Стефан мог с этим что-то сделать. А он мог. Он больше не мог терпеть. Больше не мог глотать обиду, не мог слушать то, как Нейман издевался теперь не только над ним, но и над Ромой. Это уже был не просто шантаж. Самое настоящее надругательство. Кощунство. Всё это пронеслось в сознании Стефана не мыслями, а одним сплошным, слепым от боли чувством. Он не видел больше ни кабинета, ни лица Неймана, ничего. Лишь тонкий лист бумаги в этих мерзких руках и Державина, который, даже не понимая, о чём шла речь, всё равно готов был встать на его сторону. И нечто внутри наконец треснуло. Стефан не бросился, не замахнулся — его тело двинулось само, ступило вперёд, нанося резкий, чёткий и, неожиданно для него самого, невероятно сильный удар. Нет, это был не просто удар, а самый настоящий порыв. Выброс всей накопленной горечи, страха и унижения. Раздался глухой, короткий звук — Нейман по инерции дёрнулся назад, в неожиданности спотыкаясь об собственную ногу. Он рухнул на пол и больно приземлился прямиком на локти. Из его носа алыми каплями стала стекать кровь, а пальцы рефлекторно разжались ещё при падении — письмо выпорхнуло у него из руки и оказалось лежащим на ковре. Трей стоял, тяжело и напряжённо дыша. Он не чувствовал жгучей боли в костяшках, а лишь звенящую пустоту на месте того ужаса, той паранойи, что сидела в нём всё это время. Человек, так долго, так невыносимо шантажирующий его, держащий его на цепи, теперь лежал на полу, глядя на Стефана ошеломлёнными, всецело шокированными и даже малость напуганными глазами — он утерял любую язвительную ухмылку, любой признак превосходства на своём лице за считанные секунды. Нейман слабо пошатывался, пытаясь приподняться и остановить струящуюся по его подбородку кровь. Жалкий вид не менее жалкого человека. Август явно не ожидал того, что Трей когда-либо смог бы заступиться за себя. Тем более, таким радикальным образом: Стефан, столь благородный, утончённый, интеллигентный человек, никогда не представлялся Нейману тем, кто сумел бы указать ему своё место. Тем более, так резко. Трей — это скорее про молчаливое смирение, глотание обиды и паранойю. Какого чёрта… в нём вдруг всё переломилось?! Он же вовсе не был способен на то, чтобы… чтобы ударить! Стефан должен был до последнего решать всё уступками, словами — так сложилось у Августа в голове, но Трей вмиг разрушил все его ожидания. У него не находилось слов — он всё пытался вдохнуть, вымолвить хоть что-то, но ничего не получалось. Нейман был слишком шокирован, чтобы заметить пропажу письма из своей руки. Стефан, вдруг замечая тонкий лист бумаги, распластавшийся на ковре, тотчас же отрезвел от ослепившей его ярости — он не поднял, а крепко придавил телеграмму ногой, припечатывая её к полу ещё лучше. Август, только опомнившись, теперь не смог бы вернуть свой главный аргумент. — Ты… — прошипел тот сквозь освирепевший оскал, захлёбываясь от растущего гнева, теперь не имеющего подходящего выхода. Нейман проиграл. Проиграл, но отказывался это принимать. — Паскуда!!! Лицо Трея не выражало в себе никакой заинтересованности его словами — он медленно выпрямился в своём стане, аккуратно задвинул лежащий лист назад, с пронзительным безразличием и холодом наблюдая за Августом, отчаянно плюющимся желчью. — Тварь!!! — Нейман силился остановить кровь, изрядно измазав в ней тыльную сторону своей ладони. Как же горько, как же обидно было видеть Стефана иным. Видеть его победителем. Видеть письмо, материализацию всех его страхов, грубо, наплевательски придавленным обувью — от всего этого Нейман весь закипал, бурлил, чуть ли не пуская изо рта пену. Он пришёл в такую горькую, беспомощную ярость, что это походило на признаки бешенства. — Я тебя прикончу!.. Слышишь, прикончу!!! Мразь!!! — его речь стала обрывистой и бессвязной, в то время как Трей продолжал молчать, а Державин — в не меньшем беспокойстве, непонимании и даже в некой гордости оглядывать всю ситуацию. — Ты напал на меня! Напал!!! Я отправлю тебя в лагеря!!! К стенке!!! Ты, сука, не имеешь права поднимать на меня руку!!! Я расскажу всем!!! Расскажу всем, что ты — грязный педик!!! — Расскажешь? — вдруг возник Стефан, наслушавшись по горло этих бессмысленных порывов гнева, этих колких фраз, всякий раз напоминающих о том, что он являлся всего лишь ошибкой. После же он ненадолго умолк, еле заметно сводя брови к переносице, будто размышлял над чем-то. — Дерзай. Август умолк. Он даже перестал дышать, в абсолютной неподвижности уставившись на Стефана — он пытался понять, куда делся тот трусливый, терпящий обиды до последнего человек. Тот чрезмерно беспокойный, раздражающе организованный и чересчур правильный человек Его здесь больше не было. Был только «он»: не Фане, не призрак и не трус, а Трей. По-настоящему иной Трей. Нейман стал подниматься на ноги, а когда полностью выпрямился, то вдруг приоткрыл рот, но ничего не говорил — по его лицу медленно ползло понимание. Нежеланное, неугодное. — Жалуйся моему отцу, — Стефан, вдохнув поглубже, опередил любое будущее изречение Августа. — Иди и расскажи ему всё. Про то, как ты шантажировал меня. Про то, как, по сути вещей, ты заставил уйти меня из филармонии и подло занял моё место. Как ты угрожал мне, намекал на деньги. Почему ты всё это время молчал, вместо того, чтобы сразу обратиться к нему или же попросту сдать меня гестапо, как законопослушный гражданин. Он совершил крохотную паузу, позволяя своим словам проникнуть в сознание Неймана. Нет, скорее — врезаться. — Он тебя сожрёт. Сожрёт с потрохами, ведь ты посмел прийти к нему без каких-либо доказательств. Поэтому, в твоих интересах молчать, Август. Стефан смотрел прямиком ему в глаза, на сей раз не отводя взгляда — он сверлил Неймана своим пронзительным взором, вгоняя его всё в более и более глубокую яму беспомощности. — Убирайся из моего дома. Его тяжёлые, чёткие слова остались висеть в воздухе. Ярость на лице медленно сменялась бледной, унизительной растерянностью. Он чем-то напоминал ребёнка, у которого внезапно отобрали игрушку и заодно объяснили бессмысленность его истерики. Нейман метнулся взглядом поначалу на Державина, стоящего чуть поодаль в готовности помочь, а после — на смятый листок, придавленный ногой Стефана без чести и аккуратности. «Столько» ли для него значил этот кусок бумаги, что Трей был готов по нему пройтись? Август молчаливо оскалился, отрешённо поправил свой пиджак и униженно отряхнулся. Он развернулся и двинулся к выходу, спешно утирая рукой стекающую по губам кровь и силясь сохранить остатки своего достоинства. Но походка его уже не была столь важной. В её быстроте и резкости отчётливо читалось поражение. Хлопнула дверь, и в кабинете вновь воцарилась тишина. Всё напряжение Стефана вмиг обрушилось, а взгляд его скользнул по ковру, на всё ещё лежащее под его обувью письмо. Он пригнулся, поднимая потёртую, теперь пыльную и малость грязную бумагу, а после принялся расправлять, отряхивать её бережными движениями своих рук. Ему требовалось прийти в себя, ощутить, что опасность миновала — именно поэтому он выбрал осязать свой страх, заточённый в одной только телеграмме. Глаза Трея невольно читали сокровенный текст, пробегались по некоторым словам, а сердце поджимало не то от боли, не то от жгучего тепла. Было мерзко осознавать, что Август прочитал каждую строчку, и, видимо, изучил их настолько хорошо, что мог свободно цитировать. Ему заглянули в душу, покопошились там и оставили всё вывернутым наизнанку. Но теперь, от осознания, что его чувства, его правда более не были в чужих руках, стало в стократ легче. Он так и стоял, не смея оборачиваться на Державина, пока тот не подал признаки своего присутствия — Трей почувствовал, как его взгляд уже которую минуту не сходил с собственной спины. Теперь взор Романа не был полон готовности к перепалке, а полон немого, тревожного вопроса. Он видел удар, слышал разговор на повышенных тонах, заметил письмо, но самое главное — понял каждое слово, прочитанное Августом на ломаном русском языке. Их было не так много, но этого наверняка хватило, чтобы ошеломить его вновь. Сердце Стефана сжалось с неестественной силой. Он почувствовал, как пол вновь стал уходить у него из-под ног. С трудом повернувшись к Державину лицом, Трей не мог смотреть ему в глаза — его съедала вина за то, что он написал в тех строчках. Сгрызала вина за то, что Роме вовсе пришлось слышать это. Этот больной бред. В горле встал такой большой ком, что Стефану стало больно сглатывать. Что ему нужно было делать? Снова уверять Державина во лжи? Молчать? Перевести тему? Уже было поздно. У него возникло слишком много вопросов, чтобы и дальше оттягивать их ответы. — Рома… это, — его голос сорвался в этой пронзительной тишине, звучал сухо, неестественно и хрипло. — Это важная бумага… Очень важная. В его речи скользнул немецкий акцент, и Стефан дрожащей рукой поправил на своей шее бабочку — она давила пуще прежнего, мешая ему спокойно дышать. В собственной речи Трей слышал фальш, и оттого прятал взгляд везде, где только было можно. Рома не отвечал. Он всё смотрел, и его молчание было просто невыносимым. Он видел испуганный вид Стефана, видел его обожжённые ударом костяшки, видел то, как тряслись его руки. Державин не знал, чему верить — фактам или же словам его самого близкого друга. — Он… он хотел меня шантажировать, — Стефан говорил торопливо, запинаясь, чувствуя, как предательский жар заливал его щёки. — Он думал, что я ничего не сделаю, думал, а я, я не мог иначе, я… А это, это просто предлог. Трей кратко приподнял письмо в своей руке, сжимая пальцы на бумаге так, что она мялась. Его речь превращалась в нечто обрывочное, несвязное, вечно прерывающееся и начинающееся вновь. Он лгал — по крайней мере, пытался, — и видел, что Державин прекрасно это понимал. В его глазах не было ни презрения, ни отвращения, а всё тот же волнительный, неразрешённый вопрос — он смотрел трепетно, сбито и еле слышно дыша, будто боялся как-либо спугнуть Стефана. Смотреть на него, такого искреннего, ожидающего правды, было просто невозможно. Трей чувствовал, как в Державине медленно возрастала обида. Обида за то, что от него вновь что-то скрывали. Что-то не договаривали. Прикрывали что-то метафорами и аллегориями, как всегда предпочитал делать Стефан. Вправду ли он не понимал, что? Вправду ли сквозь эти ласковые взгляды, касания невзначай и постоянное, сильное желание Трея находиться рядом с ним, находить для этого любые причины, Державин не видел очевидного? Или просто притворялся, чтобы не ранить его? Ну почему, почему всё было так сложно? У Трея более не оставалось отговорок. От безысходности он обратился к письму, и его взгляд нечаянно пал на одну единственную, самую важную, простую строчку: «Рома, я люблю тебя». Да, он любил. Любил слепо, не нуждаясь в ответных чувствах. Любил неуклюже, боясь сказать всё прямо. Любил и никогда не ждал чего-то взамен. Любил и больше ничего не мог с собой поделать. Просто любил. Стефан рвано выдохнул, находясь на грани. Но на грани чего — он сам не знал. Наверно, всего сразу. — …Нет, — вдруг признался он, до боли поджимая свои губы. — Рома, я… я писал это письмо тебе. О том, как я скучаю. П-по Москве, по оркестру, по… нам. По нашему с тобой скромному дуэту… Державин всё так же молчал, но теперь слушал, слушал так, будто от этого зависела его жизнь, пугаясь каждого последующего слова и в то же время ожидая чего-то, что открыло бы ему глаза на все недосказанности. — С тобой мне… всегда было так хорошо. Ты умел взбодрить меня, как никто другой, и я чувствовал, что… важен тебе. Ты был ко мне так ласков, слишком ласков, что я… безысходно, невероятно сильно к тебе прикипел. Я с нетерпением ждал каждой новой встречи. Твоей улыбки, шуток, да п-просто… ждал тебя. Но потом… настала разлука. Разлука, ставшая для меня главным мучением… Я не знал, где т-ты. Я не знал, увижу ли тебя снова. Я боялся, что ты погиб, а я так и не успел ничего сказать… В нём всё ещё бурлила неостывшая смелость. А может, и вовсе глупость. Но Трей отдавал себе отчёт в каждом слове — он говорил медленно, аккуратно, выдавливая всякий звук из непослушного, сжавшегося от страха горла. — Стефан? — вдруг окликнул его из тишины Роман, глядя на него в подлинном негодовании. Но медленно, постепенно в его глазах начало проступать что-то ещё — неверие. Трепет. Страх. — О чём… о чём ты? И Трей замер. Он резко выдохнул, прикрывая свои глаза, а после сорвался с места, будучи не в силах сдерживать шквал чувств. — Да как же ты всё не поймёшь!... Несколькими стремительными, внезапно смелыми шагами он сократил расстояние между ними в ноль. Роман не оттолкнул, не отпрянул прочь сам — он лишь широко распахнул свои глаза от изумления и напрягся всем телом. Было поздно отступать. Было поздно и думать. Его руки, уже не с силой, а с отчаянной мольбой впились в ворот рубашки Державина и притянули его к себе. Сердце остановилось, а он крепко зажмурился. Движение Стефана было непривычно резким, порывистым, лишённым всякой грации: он не поцеловал, а прижался к нему губами, будто это — последнее спасение, единственный шанс объясниться во всём том, что томилось в его сердце на протяжении двух лет. Двух лет бесконечных запретов самому себе, лютой ненависти, отговорок. Двух долгих лет желания быть рядом, касаться так, как более не мог бы никто, быть кем-то большим, чем просто другом и товарищем. Стефана обдало невероятным теплом — он прильнул к Державину с болезненной, почти исповедальной нежностью, вжимаясь в саму его суть. Трей испугался самого себя, своей смелости, и его сердце застучало дробью, зазвучало в каждой вене. Внутри него прогремела разрушительная буря, заставляющая сжимать воротник Романа всё пуще — он силился найти хоть какую-то опору. Жар ударил в голову, а живот скрутило не то от страха, не то от всеобъемлющего и такого нового трепета. Трей вовсе не дышал, лишь молча тая, как льдинка в тёплых руках. В этом касании не было ни желания, ни страсти — разве что самую малость. Правда, прямая до нельзя — вот, что пугало больше всего и одновременно заставляло не отпускать его как можно дольше. Однако это длилось всего несколько сбитых, бешеных ударов сердца. Несколько коротких мгновений, вместивших в себя всю его тоску, его страх, всю запретную, выстраданную в каждом своём дне любовь. Ужас пронзил Стефана насквозь, и он отпрянул прочь так же резко, как и прильнул. Его пальцы разжались на рубашке Романа, отпуская его из цепкой хватки — Трей вмиг отшатнулся от него на несколько шагов назад, словно ошпарился. Невероятный стыд за содеянное поглотил его с головой. Державин так и стоял на месте, будто поражённый громом, не в силах издать звука или пошевелиться. Его глаза пронзительно уставились на Стефана, а на всём его лице застыло выражение не гнева, не отвращения, а оглушительная, всеобъемлющая растерянность. У Трея сами собой вскипали слёзы. Не дожидаясь реакции, не смея более смотреть в так нежно любимые глаза, Трей сунул окончательно измявшееся письмо в карман, резко развернулся и почти вылетел из кабинета, оставляя Державина наедине со звенящей тишиной и слабым, почти призрачным теплом, пылающим на его устах. Что же он наделал? Двигаясь по коридору стремительным шагом всего с несколько секунд, Стефан чуть ли не вписался в уже знакомого солдата, внезапно вывернувшего из-за угла. Он еле успел среагировать, резко тормозя обувью по ковру. Перед глазами всё ещё мелькал Рома, его ошеломлённый вид, а на собственном лице у него до сих пор горел жар. Сердце не переставало бешено колотить в груди, будто молотком в подушку, и начинало казаться, что этот низкорослый военный слышал всё. Понимал всё. Смотрел ему своими ярко-голубыми, волчьими глазами прямо в душу. «Почему он здесь оказался?» — вмиг пронеслось в его буйной голове. Коридор не вёл никуда, кроме кабинета отца. Стефан не желал сопоставлять в голове чересчур очевидный пазл, отсрочивая меткий удар понимания в его голову. — Господин Трей, Вас ищет отец. И с этой фразой всё то, что оказалось в нём сегодня разбито, рухнуло вниз ещё сильнее. Ледяная тяжесть сковала его тело, враз заглушая всё оставшееся тепло. Он молча кивнул и медленно, скованно последовал за Хансом, уже заранее чувствуя себя арестантом, идущим на эшафот. Густой праздничный гул звучал теперь громче, отчётливее: звенели бокалы, смеялись гости и кто-то играл на рояле приятную композицию. Вероятно, некто не слишком профессиональный. Идеальное Рождество — внутренняя буря Трея казалась в этом зале кощунственным диссонансом. Отец всё ещё сидел во главе стола, покуда большинство людей же покинуло свои места и переговаривались, вальяжно передвигаясь по гостиной. Рафаэль не выглядел взволнованным, нет — он общался с какой-то пожилой дамой в бриллиантах, кивая ей и изредка вставляя учтивые реплики. Но его взгляд, ледяной и острый, был прикован к приближающемуся Стефану. Ханс тихо отступил, растворяясь среди гостей. — Сядь, — приказал отец, не повышая голоса. Однако в каждом его действии, особенно теперь, если разглядывать вблизи, ощущалась некая напряжённость. Трей опустился на край сиденья, напрягаясь в спине до ноющей боли. Он чувствовал, предвкушал, что сейчас что-то бы случилось. Что-то, что окончательно бы его убило. Отец негромко сказал что-то той даме, и та закивала, отпила из бокала вино и отошла чуть в сторону, давая им иллюзию уединения. Затем он потянулся рукой в карман своего пиджака, доставая оттуда сложенный пополам, неровный, небрежно оторванный откуда-то кусочек бумаги. Рафаэль протянул его Стефану, прикрывая ладонью. Он взял лист. Руки Трея предательски дрожали, разворачивая его под столом, на коленях, боясь, что кто-то бы увидел: «В Вашем доме творятся содомские грехи. Ваш сын — преступник. Его извращение — Ваш позор». Желудок свело спазмом. Ему не требовалось гадать, кто являлся автором этой анонимной записки. — Данную вещицу мне подкинули несколько минут назад. Объяснись, — отчеканил отец, понижая свой тон. Он говорил тихо, пригнувшись ближе к Стефану и сверля его своим выжидающим оправданий взглядом. Дыхание Трея вновь стало прерывистым, а волнение, пунктирная тряска, начинали разрастаться всё больше с каждым разом, с которым он перечитывал эти лаконичные строки. Ему нельзя было молчать. — Это ложь, отец… — промямлил на последнем издыхании он. Но свой страх ему категорически нельзя было показывать, иначе… Рафаэль мог поверить этим мерзким словам. Он выпрямился, показательно свёл брови к переносице, словно не понимал, о чём шла речь, а после бросил свой ошеломлённый, чуть театральный взгляд на отца. — Гнусная клевета, и только! Наглость, несусветная наглость… Кто-то не желает нам добра, раз посмел заявлять… такое! Этот некто наверняка хочет очернить наше имя. Отец не менял холодного выражения своего лица. Он всё пристально, тяжело глядел Трею прямиком в душу, пытаясь выявить фальш. Но вдруг Рафаэль отпрянул к спинке своего стула, взял в руки столовые приборы и отрезал кусок мяса, неприятно скрипя ножом по тарелке. — Кто? — он поднёс вилку ко рту, — У кого есть на это причины? — Я… не знаю, — в горле Стефана застрял ком, особенно… при виде этой медленной, почти хищной трапезы отца. Он сделал вид, что задумался, перебирая в голове варианты, хотя прекрасно знал истину. Август никогда бы не покинул его, не оставив после себя след. — Завистники. Недруги. Рафаэль прожевал, не сводя с него холодного бокового взора. — Недруги, — безэмоционально повторил он, сдерживая себя от сокрушительного гнева изо всех сил. Но, казалось, отец поверил, однако в его сердце поселились некие сомнения. Не мог ведь его сын, выращенный в такой строгой, в абсолютно «нормальной» семье, вырасти подобным моральным уродом? Конечно же, нет. Он не стал настаивать, не стал требовать имён всех, кто мог покуситься на их безопасность — не сейчас. Возможно, такой расклад его даже устраивал — абстрактный враг был менее значим, чем конкретный скандал с кем-то из гостей и знакомых. — Запомни, Стефан, — отец перешёл на тихий, но острый шёпот, — одно неверное слово, один слишком популярный слух, и всё это, — он очертил помещение едва заметным кивком, — для тебя рухнет. Ты понимаешь серьёзность ситуации? Послышались далёкие, тихие, но знакомые шаги. В его периферическом зрении мелькнул так горько ожидаемый силуэт — Державин вернулся к работе, на сущий момент пересекаясь с Треем своим многозначным, озадаченным, тяжёлым взглядом, всецело пропитанным чем-то нежным, до сих пор вопрошающим, неописуемым в словах. Но Стефан не мог смотреть ему в глаза, в болезненной вине уводя их прочь. Он теперь не знал, как и вовсе жить после всего, что он натворил. — …Да, отец.