Натянутые струны

Стефан лежал на краю постели, то и дело ворочаясь в ожидании тяжёлых, неровных от алкоголя, шагов из коридора. Он вставал, наворачивал круги по комнате, прислушиваясь к любым звукам вне пределов своей комнаты, садился за стол, перебирал бумаги и вновь ложился — Трей не мог удержать себя на одном месте. Сердце будоражили яркие, такие новые и… правильные чувства. Правильные, как никогда, и он не имел сил им противиться, будучи готовым потеряться в их интенсивном, ощутимом присутствии. Всякий раз, когда в его бурной голове всплывали почти ослепляющие своей невероятностью воспоминания, щеки заливались румянцем, а густое, желанное тепло стягивало грудь. Стефан не мог думать ни о чем, кроме этого. Больше не было тоски, больше не было страха — только одно огромное, исполинское, всеобъемлющее и окрыляющее чувство. Любовь. Даже наедине с собой Трей обращался к этому слову нечасто, а если и обращался, то очень несмело, аккуратно и боязливо. Оно было слишком маленьким, бесполезным, чтобы вместить годы терзаний души, и в то же время чересчур пугающим, чтобы вовсе его упоминать. Казалось, если бы Трей произнёс нечто подобное вслух, да хоть в мыслях, то на него обрушилась бы всемирная ненависть. Он ведь никогда и… не испытывал ничего подобного. Такого, что можно было бы назвать настоящей, истинной любовью. И он совсем не понимал, как нечто подобное, столь нежное, хрупкое, тёплое и такое личное, могло быть извращением. Точнее, считаться им. Стефан попросту любил, любил всем сердцем, даже не в силах противостоять этому чувству. Он был полностью безоружен — не в этом ли заключалась искренность и чистота его души? Но общество всё равно продолжило бы гнуть свою линию. И оно, увы, было жестоко по отношению к каждому, кто хоть на долю разделял его боль. Стефан знал, что ему чего-то не хватало. Знал, пожалуй, всегда. И, силясь доказать себе обратное, он стал насильно переступать через себя. Например, неловко ухаживая за девушками в консерватории. Они думали, что ему попросту было стыдно, но… «стыдно» ему было не по причине того, что ему кто-то ужасно нравился. Так происходило скорее из-за того, что ему становилось мерзко и неприятно, нежели чем он вправду смущался. А когда дело доходило до более личного, Трей вечно отмахивался, неосознанно отстранялся, покуда к нему ластились, зачастую ненарочно обижая объект «симпатии». А может, даже глубоко раня. И он раскаивался, искренне раскаивался за то, что не мог быть таким, как все. Не мог дать им то, чего они хотели, а они — ему. И это медленно убивало его, пока Стефан попросту не смирился со своей сутью. Но с Ромой… он не ощущал отвращения. Не ощущал своей «неправильности», ведь на всё становилось попросту плевать. На всё, кроме его рук, его взгляда, встревоженного биения его сердца, всего его присутствия. Трей чувствовал, словно наконец обрёл истинный покой, нашёл свою тихую гавань или пристанище — с ним ему было так хорошо, как ни с кем другим. Никогда в жизни. Однако теперь, метаясь по комнате от невозможности противиться будоражащим его душу думам и всеобъемлющего стыда, Стефан испытывал крайне смешанные чувства. Он ощущал, как его щёки всякий раз заливались краской, стоило ему только вспомнить, абсолютно случайно воссоздать по кусочкам в памяти те слова, те касания минувшего вечера… Его тут же бросало в жар, и Трей вынужден был останавливаться: он присаживался на край постели и протирал лицо ладонями. Каждая секунда, проведённая здесь, в четырёх стенах, никогда ранее не казавшихся столь сковывающими, как сейчас, тянулась неимоверно долго. Он считал минуты, постоянно заглядываясь в сторону еле слышно тикающих часов, пусть и знал, что ему это бы никак не помогло. Ему не хотелось больше ничего на свете, кроме того, как увидеть Рому. Только поскорее. Спустя ещё некоторое мучительно долгое время, из коридора наконец послышались шаги. Неритмичные, медленные и грузные — отец возвращался к себе в комнату. Мелькнули пара недовольных, неразборчивых фраз между ним и женой, и после всё затихло. Трей, сжав в руке металлическую связку ключей, уже нагревшуюся от его ладоней, выждал ещё несколько минут, покуда всё окончательно не затихло. Он мерно отворил дверь, и та лишь коротко скрипнула — не слишком громко, ведь её регулярно смазывали. Стефан ступил за порог, силясь двигаться как можно тише: он переступал с ноги на ногу, точно боялся разбудить спящего цербера. Двинувшись к родительской спальне, Трей внимательно прислушался к каким-либо звукам, исходящим из неё. Рафаэль уже спал и видел десятый сон, судя по лёгкому храпу, который был ему свойственен. Только удостоверившись в своей и Роминой безопасности, он стал спускаться по лестнице в темноте, перебиваемой лишь слабым светом, исходящим из окон первого этажа. Первые ступени пришлось находить ногами на ощупь, но дальше, по мере продвижения вниз, становилось легче: кажется, ночь сегодня была безоблачной, и луна позволяла разглядеть во мраке чуть больше, чем размытые очертания предметов. Трей ощущал, как его сердце клокотало в груди, всё более звонко и отчётливо с каждым его несмелым, но в то же время стремительным шагом. Отчасти, ему было страшно — он не знал, что стоило говорить, как нужно было теперь смотреть Державину в глаза, и смог ли бы он вовсе, но… всё равно хотел к нему. Очень хотел, и оттого оказался у двери в подвал не больше, чем за полминуты. Он выдохнул, на секунду прикрыв глаза. Всё ещё не верилось, что в его жизнь наконец пришло счастье. Долгожданное, выстраданное счастье, от избытка которого он не мог думать ни о чём ином. Стефан сжал в своей подрагивающей руке ключ, стараясь тихо отворить дверь: он попал в разъём не сразу. Замок медленно щёлкнул раз, другой, и Трей боязливо заглянул внутрь — темнота. Кромешная темнота и холод. Лишь из проёма в стене, некоторого подобия тесной комнатки, шёл слабый, приглушённый свет из нутра маленькой буржуйки. Сунув ключи в карман и собрав все оставшиеся силы в кулак, Стефан зашагал туда, стараясь, в случае чего, не разбудить Державина. — …Спишь? — спрашивать это, наверно, было глупо, но Трею не пришло в голову ничего, кроме такой нелепости. Послышался шорох — Рома немного приподнялся на локтях. — Нет, — он прошептал с некоторым опозданием, сам не зная, отчего. Его черты были еле видны в темноте: свет от печки показывал лишь контуры, резкие и плавные сгибы, но не эмоции. Хотя, всё было ясно и по его робкому, короткому слову. Стефан не имел понятия, что говорить, и оттого неловко увёл взгляд в сторону. Он молчал, изредка хватая ртом воздух, словно намеревался что-то сказать. Но всякий раз горло поджимало, и Трей останавливал себя от любой глупости, которую он мог нечаянно выпалить. Диалог не клеился. То есть совсем: Роман глядел на него в темноте, точно ожидал чего-то, но после, выдохнув, слабо ему улыбнулся — этого во мраке было не рассмотреть, однако почувствовать — ещё как. Он выпрямился, сбросил ноги на пол и чуть отодвинулся, освобождая Стефану место на койке. Трей понял всё без лишних слов и, точно поддавшись некому порыву, шагнул к нему — ему показалось, что он сделал это чересчур резко, слишком внезапно, отчего все его движения сковало в смущении. Еле как он уместился рядом, подсознательно соблюдая с Державиным дистанцию. Сам не зная отчего, Трей не смел даже шевелиться: он представлял их встречу, после всего того, что произошло, совершенно иначе. Ему хотелось быть ближе к Роме, быть более свободным, но его парализовал страх. Страх, сидящий внутри уже давно. — …Теперь всё так… — выдавил вдруг он, нервно сглатывая. На его лице дрогнула неловкая улыбка, — странно. — Это точно… И вновь тишина. Державин ощущал себя не менее скованно, чем Стефан, не имея смелости вставить хоть слово. Трей грузно выдохнул, закрывая ладонями лицо и пригибаясь к своим коленям. — Прости мне, м-меня, я… так нелеп, всё это ново, и я… совсем не знаю, что делать. Сердце в его груди колотилось, дрожало так, словно желало от него сбежать. Стефан совсем не понимал, что чувствовал: всё смешалось внутри в одну огромную, пугающую своей величиной, новую эмоцию, включающую в себя и страх, и неловкость, и всю ту безграничную любовь. Роман поджал губы, глядя на него, всего сжавшегося, говорящего жалобно, искренне. Державин испытывал одновременно и облегчение в его присутствии, и нарастающую тревогу: это всё было… неестественно. «Странно», как выразился Трей. Но, даже так, ему хотелось протянуть к Стефану руку. Огладить его по спине, пригреть, однако он мог лишь думать об этом, не делая ничего. Стоило надеяться, что такой диссонанс — временная несостыковка эмоций с долгом. Он грузно выдохнул, заполняя собой неловкое молчание. — Ничего, Стеф… для меня всё это тоже… ну-у, так неожиданно и в новинку, — Державин всё же придвинул свою руку к нему чуть ближе, но совсем незаметно. И вдруг в его голове созрел вопрос. — А ты прежде не… в смысле, с мужчинами?.. — Нет, — Трей выпрямился, поднимая на него взгляд и тут же уводя его прочь — смотреть ему в глаза было превыше его сил. — Это слишком опасно. Да и… наивно. Шанс банально встретить подобного мне низок, а вероятность узнать о том, взаправду ли всё — ещё ниже. И… найти в этом человеке родственную душу? Нет, это… это уже невозможно. Он малость приосанился, пытаясь таким образом скрыть свою неловкость, и повернулся всем телом в сторону Ромы. Не хотелось, чтобы и без того хрупкий, крайне нелепый диалог обрывался. И причина того была вовсе не в том, что им было нечего сказать — ох, нет, наоборот. Слишком много. Всё и сразу. — Знаешь, я почти смирился с предначертанным мне одиночеством… Я понимал, что вряд ли когда-то найду того, кто смог бы стать мне по-настоящему близким. Понимал, что скорее всего буду несчастным до конца своих дней только из-за того, что… я просто люблю иначе. Что я… «другой», — он запинался, останавливался и переводил дух, но говорил. Говорил о всём том, что долгое время бурлило в его душе, и высказать это ему было совсем некому. Совсем. — А я… я готов был жениться, завести детей и жить, как все. То есть, меня это, вроде как, совсем не пугало. И я не замечал за собой… этих, э-эм, тенденций… Но потом появился ты. Глаза Стефана распахнулись шире, а брови дрогнули — он почувствовал, как всего лишь из-за пары слов его сердце сжалось, и в нём разлилось нечто тёплое, обжигающее. Что-то внутри вновь надламывалось. Державин взглянул на него в ответ, боясь лишний раз вдохнуть. И вдруг Трей рвано, протяжно выдохнул, опускаясь головой на его плечо — он поначалу будто переживал, что ему стало бы тяжело, чувствуя лишнее напряжение в шее от попыток оставить голову навесу. Однако буквально через пару моментов он обмяк, прижимаясь к Роме ближе, крепче. — Я думал, что ты никогда бы не ответил мне взаимностью. Но сейчас мы… — Стефан прикрыл глаза, выдыхая, — здесь. А я всё ещё… не верю. На его лице скользнула мягкая, печальная улыбка, и он пригрелся щекой к Державину насовсем. Роман страшился пошевелиться, страшился даже того, что их мог прервать его собственный подскочивший пульс. Сердце трепетало от одного простого жеста, и больше он не мог сидеть, никак не проявляя своих невероятно больших, искренних чувств. Он наклонился к нему, ластясь ближе, точно кот. Державин аккуратно, давая Стефану момент, чтобы отпрянуть, притянул его ближе. Его рука легла ему на спину, ласково, отчасти бездумно и попросту по воле сердца, оглаживая её. — Мне тоже… не верится. Сердце так стучит, — Рома также закрыл глаза, и его ладонь через пару моментов поднялась до головы Трея, закрадываясь пальцами в его волосы. — Прежде я не понимал, что со мной. Думал, что просто сильно восхищался тобой или… не знаю, разные догадки были, про дружбу тоже. Но это — не она. Я ведь испытывал, глядя на тебя… то же самое, что чувствовал по отношению к женщинам. Привлекательным для меня, в смысле. И всё это… было для меня таким пугающим и странным. Он вздохнул, понимая, что заговаривался и от волнения начинал путаться в темах. Рука его замерла у Стефана на голове. Державин медленно выпрямился, отпрянув, коротко глянул ему в глаза и с аккуратностью обвил его руками. Заключив Трея в столь неуверенные, но говорящие громче любых слов объятия, он устало пригрелся у его шеи — прилёг, полностью доверяя ему свои слабости. — Извини, что в упор не замечал многого между нами. Мне было страшно, и я избегал неизвестности. — Ничего… — Трей еле покачал головой, прижимаясь к его плечу, но уже в другом положении. На его лице скользнула слабая, однако безмерно тёплая улыбка. — Я понимаю, как это сложно. Просто я… уже смирился со своей сутью. Давно. Стефан говорил тихо, сам не зная отчего — может, его тревожило присутствие семьи в доме, хоть и далеко, очень далеко от подвала, а может, им овладевал абсолютный покой. Впервые за столько месяцев он мог расслабиться — и то, не полностью, ведь сердце в груди никак не прекращало трепетать, однако с каждой секундой всё меньше и меньше. Но это лёгкое напряжение ничуть ему не досаждало. Наоборот — являлось вполне приятным и долгожданным. — И… как давно, если не секрет? Он ненадолго умолк, собираясь с мыслями. — Наверно, я понял всё ещё в юношестве, когда мне было около пятнадцати лет. Я увидел… вроде как, обыденный солдатский марш. В нём не было ничего необычного, ведь я посещал их с малолетства. Но вдруг… стройный ритм шага кирзовых сапог, военная форма, сшитая словно с иголочки, резкие движения, доведённые до максимума своей слаженности и красоты — всё это, ни с того ни с сего, меня смутило. Смутило в крайней степени, и я больше не приходил на марши… Трей увёл свой взгляд в сторону, пряча лицо в ткани его рубашки — говорить о своём опыте было непривычно и сложно. Очень. Но, даже несмотря на это, он всё равно горел желанием рассказать хоть что-то, а не замыкать всё в себе в который раз. — Ого… это рано. — Может быть, но так уж получилось… — Я… — Роман силился вспомнить хоть что-то подозрительное из своей юности, но тщетно, — без понятия, ничего не приходит в голову. Никогда не чувствовал себя другим. Меня ничего не отличало от остальных: бегал за девушками, а к… к мужчинам ничего не испытывал, кроме дружеских чувств. И тут, неожиданно — бац. Стефан тихо и коротко хихикнул, прикрывая глаза. Буквально через момент он умолк, задумываясь над уместностью возникшего в голове вопроса. — Ром, а как ты… понял? То есть… — Не знаю. Я будто выделял тебя среди остальных: Риты, Алисы… Сереги. Ты казался мне таким недосягаемым и… просто другим. Я боялся своих мыслей, когда смотрел на тебя, то на репетиции, то пока сидел с тобой в кабинете, а ты разбирался в партитурах. С тобой я… терялся, но в то же время находил себя. Мне хотелось болтать с тобой часами, да просто быть рядом, хоть в тишине, а при расставании даже на один день — я хотел ещё. Я не то чтобы воспринимал это как тоску именно по тебе, скорее… как желание новых разговоров и интересного времяпровождения. Теперь это звучит так глупо… Но… твоя «поездка» в Германию открыла мне на многое глаза. Я очень… очень долго ждал писем. А когда получил одно, — он ласково хмыкнул, вспоминая свои эмоции в тот момент, — ты не представляешь, сколько радости я испытал. Все уши прожужжал ребятам. Мне кажется, Алисе не очень нравилось, когда я говорил только о тебе, о тебе… Трей поджал губы, поворачиваясь лицом в сторону его шеи. Они так и сидели, всецело пригревшись друг к другу в объятиях. — …Я очень сильно ревновал тебя к ней. Так раздражало наблюдать её вечные улыбки, попытки с тобой как-то сблизиться, но я терпел. Что я ещё мог сделать? Через время я смирился. Знаешь, смирился с тем, чтобы наблюдать твоё счастье со стороны и не вмешиваться, — он умолк, и в его голосе скользнула моментная горечь. — Но ты, вроде как, сохранял с ней дистанцию, вообще не обращал на неё внимания, а проводил всё время со мной… и это давало мне какую-то надежду. Стефан огладил его ладонями по лопаткам, а Державин в ответ прижался к нему ещё чуть ближе — хотелось вовсе сростись с ним, сростись куда больше, чем позволяла физическая оболочка. Любовь, сдерживаемая ею, была чересчур велика. — Знаешь, эх, — Рома вновь заговорил после некоторой паузы. В его сдавленных, тихих словах звучала боль, — когда я встретил Серёгу под Киевом, он передал мне кое-что от Алисы. Платок, а там надпись «возвращайся». Мне тогда стало жаль её. Я ведь даже и не попрощался по-хорошему с ребятами. Он замолчал, ощущая, как тёплая рука Стефана продолжала лежать на его спине. Это успокаивало, и любая печаль уходила прочь — он вдруг хмыкнул себе под нос, решаясь не омрачать и без того тяжёлую, но такую желанную встречу здесь, в ночь. — …Если честно, до этого платка, я и не замечал, что нравился ей. Серьёзно. Я настолько слепой? — Ты безнадёжен, — Трей вдруг заулыбался, пару раз тихо хихикнув, и аккуратно отстранился от него, но совсем недалеко. Так, чтобы иметь возможность заглянуть в его лицо. Теперь, вне объятия, по его спине пробежал холодок — температура подвала очень сильно контрастировала с тем скопившимся приятным теплом. Державин смущённо улыбнулся ему в ответ, чувствуя, как щёки обдало румянцем из-за простого взгляда. Нет. «Простым» он всё же не был — не для него. Стефан, незаметно сглотнув, увёл свой взор в сторону, а после вернулся им прямиком ему в глаза. Сердце застучало громко и отчётливо, заставляя его невольно не то краснеть, не то бледнеть. И всё же, несмотря на лёгкое волнение, он вопрошающе подался к нему. Убедившись в том, что Рома ответил тем же, Трей прижался к нему устами. С ним хотелось быть всегда. Всегда подле, всегда в сердце — он перенёс бы всё, позволил бы изранить себя тысячам лезвий, но всё равно рано или поздно вернулся туда, где должен был быть. Рядом. И совсем не желалось отрываться — казалось, если бы Трей или Державин хоть на секунду посвятили бы себя чему-то другому, то всё бы рухнуло. Впрочем, они и не собирались, беря от момента всё: неловкость, единичные столкновения руками, ласково касающимися то шеи, то плеч, пронизывающий насквозь душу трепет и бесконечное тепло. Тепло безгранное, заполняющее собою всё пространство, которое оно могло найти: даже самый дальний уголок этой бетонной коробки. Жаль только, что тепло это было не во всём буквальным. Трей отпрянул, легко, но рвано вдохнув, и его плечи слабо дрогнули от очередного контраста температур. — …Холодно здесь, — констатировал факт он, оглянувшись: буржуйка мало спасала. Стефан задумался на секунду, а после вновь повернулся к Державину, нежно заглядывая ему в глаза. — Хочешь, поднимемся в гостиную? Его руки теперь лежали на плечах Ромы — это никак не позволяло ему сосредоточиться на словах Трея, подобрать внятный ответ. И потому Державин глядел на него, может, даже немного глупо и нелепо, совсем не зная, что требовалось говорить. Однако здесь, и вправду, было прохладно. Роман не испытывал столь яркого дискомфорта, ведь уже свыкся с низкими температурами. Он дышал ровно, не ёжился и не сжимался, в отличие от Стефана. Ему наверняка такое было непривычно… Роман встрепенулся, будто очнувшись от сладкого, затягивающего в себя сна, который совсем не хотелось покидать. — …А… но твой отец… — Ром, он выпил. И выпил много. Он не оклемается до самого утра, я в этом уверен, — Трей тихо усмехнулся, но тут же прибрал свою улыбку. Державин выглядел весьма встревоженно, и это волновало его соответственно. — Но другие? Софи, мать?.. Стефан ненадолго умолк, скользнув взглядом в сторону. — …Я не думаю, что им есть до нас дело. И, впрочем, все спят. Когда я покинул комнату, на часах было три ночи с лишним, — его ещё тёплые, ласковые руки взялись за ледяные ладони Ромы. А раньше всё было наоборот: у Трея — вечный холод в конечностях, а у него — жар. Изменения затронули их обоих, и порой начинало казаться, что они вовсе поменялись местами. Почти. Вдруг Стефан неловко выпрямился, замер, точно вспомнив что-то крайне важное. — Ой, а ты… не хочешь спать? Мне стоило спросить это прежде, чем заявляться сюда. Извини. — Нет, не хочу, — Державин малость перебил его и слабо улыбнулся, помотав головой. В маленькой печке догорали обломки дров, тихо потрескивая меж их словами. — …Тогда пойдёшь со мной? Даже молчать с ним, в ожидании ответа, было приятно. Обычно Трей жутко тревожился, когда либо он, либо собеседник замолкал, как и у них еще два года назад. Но теперь, нет, теперь всё… в корни изменилось. И в это до сих пор было тяжело поверить. Сказал бы кто-то Стефану, ещё живущему в Москве и тайком любящему Рому, что он вскоре сидел бы здесь, грел руки Державина в своих, то он бы разве что сильно расстроился — ведь подобному ни в каком из тех сотен сценариев, которые он себе надумал, не было суждено случиться. По его скрупулёзному расчёту, выстроенному в случае, если бы его чувства каким-то образом бы обнаружили, не должно было быть всего: этих взглядов, полных нежности, касаний, ощущающихся такими родными… Но он всё равно пошёл на риск. На такой огромный, какой ни за что не позволил бы себе раньше. Сам не знал, зачем и почему, но дерзнул — и вот, как ему это вернулось. — Да. Роман кратко кивнул, а Стефан — ему в ответ, хоть от него этого никто не требовал. Не разнимая рук, Трей встал и потянул его за собой. Слабый свет, исходящий из нутра маленькой буржуйки, вскоре остался позади. Они поднялись вверх по лестнице, коротко скрипящей под каждым шагом, и мир вокруг точно изменился — не было более ни холода, ни сырости, ни мрака подвала: лишь звенящая, хрустальная тишина спящего дома. Здесь, наверху, было не столь темно. Луна, бледная и ледяная, заглядывала в высокие окна и отливала призрачным серебром на паркете. В абсолютном безмолвии всякий вдох казался чересчур громким, а всякое движение — чересчур тяжёлым и заметным. Это заставляло прислушиваться к дому: они инстинктивно приостанавливались, внимая тому, не скрипела ли где половица, не раздавалась ли за дверьми чья-та сонная речь. В попытках уловить хоть один лишний звук, Державин тревожно сжимал его ладонь в своей, точно останавливая. Всё-таки… как бы его сердце не спешило навстречу к Трею, страх, глубокий, сформировавшийся уже давно, был сильнее. Он заставлял Романа замирать, сохранять чрезмерную бдительность, будто из-за угла тотчас же бы выскочило нечто опасное. Во мраке, где очертания стен освещались только синеватым светом луны, его разум рисовал страшные картины. Темнота напоминала неизвестность, а неизвестность не предвещала ничего хорошего — так он и запомнил, исходя из горького опыта. Роман старался вести себя более спокойно, но эта странная тревога никуда не уходила: он постоянно озирался по сторонам, стеснял своё дыхание, а в каждом его шаге читалась напряжённость — такая сильная, словно у струны, намеревавшейся вот-вот порваться. И ему за это было стыдно: не хотелось представать трусом перед Стефаном, не жалеющим себя перед лицом опасности. И всё ради него. А он что? Темноты вдруг стал бояться? Конечно, на деле всё было куда сложнее, и Державин это понимал. Он не мог взять и отбросить в сторону всё то, что ему пришлось пережить — это до сих пор являлось ему в кошмарах. И бывали моменты, когда оно возвращалось наяву — вне зависимости от места, времени и окружения. Тогда он жалел, что жизнь одарила его слишком богатым, ярким воображением. Однако наедине с Треем… ему, определенно, становилось куда легче. Когда тот сжимал его руку в ответ, будто говоря без слов «я здесь», у Романа переставало болеть всё: и тело, и душа. Стефан отпустил его руку в гостиной, проходя к дивану. Поначалу он думал зажечь торшер, но в комнате было не столь темно, чтобы не суметь развидеть окружение: белый снег, мерно опускающийся за окном на землю, отражал лунный свет, серебрящий очертания мебели. — Садись, — почти шёпотом бросил через плечо Трей. Роман неловко уместился на диване, а он, желая разрядить обстановку, двинулся к радио, стоящему на комоде. Стефан был крайне уверен в их безопасности этим вечером, и потому с аккуратностью прокрутил колёсико, настраивая частоту: динамик зашипел, совсем не вписываясь в общую безмолвную атмосферу, и оттого Державин заметно дрогнул. — Тише, тише! — шикнул он, и его голос задрожал в страхе — Трей не ожидал, что… его это могло так беспокоить. Державин, в конце концов, старался не подавать виду. — …А, да, извини… — Стефан виновато засуетился, силясь уменьшить звук. Почти неслышно заиграла какая-то частота — ночная программа одной из главных станций. На них, в общем и целом, было не найти ничего, кроме немецких песен, и то, даже за ними следили с особой, изощрённой строгостью. В эфир допускались только те, что прошли доскональную проверку на признаки «неправильного» и «запрещённого». Тот же джаз, изредка проигрываемый в Союзе, здесь встретить было попросту невозможно — власти называли это «дикостью», музыкой «чернокожих» и «евреев». В общем, выставляли жанр в крайне неприглядном свете. Чем только им не угодил? Трей искренне не понимал, как можно было вовсе делить музыку на «хорошие» и «плохие» жанры — у него, конечно, имелись собственные, строгие, зачастую необычные или даже в неком роде устаревшие предпочтения, но существования иных звучаний он не отрицал. Ему стало невероятно неловко за свою невнимательность к Державину — конечно, это был пустяк, ведь он был склонен молчать о том, что его беспокоило, да и не подал каких-то особых признаков своей нервозности… по крайней мере, в темноте Стефан их не различил. Ах, как же это было глупо. Столько всего навалилось на них разом, и Трей малость растерялся — ему хотелось многого сиюминутно, но он понимал, что стоило сбавить обороты. Риск сейчас… был так нелеп. — Прости, правда, я что-то… — протараторил он, спешно подходя к дивану. Державин не глядел на него — он впился взором во вход гостиной, ожидая самого страшного. Он весь сжался, и, казалось, вовсе не дышал. Оттого становилось только более неловко. — …Что-то замечтался. Трей выдохнул, присаживаясь рядом — на сей раз без дистанции. Его рука аккуратно, точно он переживал, что Рома бы его оттолкнул, легла ему на плечо. Это заставило Державина обернуться, вырваться из своей тревоги. Стефан понимал её, но не всегда о ней помнил, пока лишь привыкая. Рома кардинально изменился за эти месяцы, впрочем, как и сам Трей. Это ничуть не страшило, нет — наоборот, ему хотелось помочь. Но ему было свойственно совершать глупые ошибки. И Державин их тоже понимал. — …Никого нет. Никто не придёт, Ром, — Трей нежно провёл своей ладонью по его плечу, искренне пытаясь уверить его в безопасности. В конце концов, было вправду маловероятно, что кто-то бы спустился сюда. Если даже так бы и вышло, то этим человеком являлся бы явно не отец. Всем, кроме него, впрочем, было и плевать. — Стены у дома толстые, ничего не слышно. Все спят. Мы здесь только вдвоём. Роман поджал свои брови, слегка хмурясь, но подался на касание. Ему, пожалуй, стоило вправду расслабиться, хоть это и… представляло из себя крайне трудную задачу. Но рядом со Стефаном всё становилось возможным. — Извини меня ещё раз, Ром… — …Да нет, всё хорошо. Это мне стоит быть менее… восприимчивым, что ли. Просто… не знаю, я головой осознаю, что нас вправду вряд ли услышат, даже если заиграет радио. Но в груди всё равно какой-то ком, и мне страшно от любого звука, — он говорил крайне тихо, даже в некой мере сдавлено, прижавшись ближе к Трею. Хотелось какого-то спасения, какой-то тихой гавани, какой и являлся он. — …Я беспокоюсь не столь за себя, сколько… за тебя. Не хочу, чтобы из-за меня ты подвергал себя опасности. — Опасности?.. — переспросил он, сохраняя такой же тихий тон и ластясь к нему в ответ. — Рома, мне… да мне это всё не важно. Я хочу быть с тобой. И меня ничто, я клянусь, ничто не заставит выбрать покой вместо тебя. Как ты сказал тогда, я… просто не смогу быть счастлив без тебя. И никакой опасности меня ты не подвергаешь. Если что-то и случится — это наша проблема. Не твоя и не моя по отдельности, а наша. Державин уместился на его плече, после съехав чуть ниже — они вновь развернулись друг к другу, вовсе и не следя за удобством положений. Было как-то плевать. Лишь бы ближе. — Понял?.. — Понял, — Роман тихо усмехнулся на выдохе, деликатно отстраняясь, но лишь для того, чтобы прилечь. Устроившись получше, чтобы более не досаждать ёрзаньем, Державин глянул на него, будто подзывая к себе. Стефан почти сразу же пристроился рядом, облокачиваясь на его грудь затылком — поначалу аккуратно, ведь он боялся навредить. Однако Рома не подал никаких признаков боли, а значит, можно было окончательно расслабиться. — Но… давай всё же не рисковать. Твой отец, он… ничего не подозревает? — Ах, боюсь, что подозревает. Совсем немного… Август, тот, с которым у нас была, эм… стычка в кабинете, подкинул ему бумагу. Бумагу с нелестными словами про меня. — Про… педерастию? — …Да. Отец насторожился. Он не дурак, — Стефан ненадолго умолк. — И… не называй «это» так. — …Извини. — Это ведь просто… любовь. Чем она отличается от той, которую считают «приемлемой»? — …Ничем. Может, я ещё не до конца, м-м… принял вещи такими, какие они есть. — Ничего, я тебя не тороплю, — Стефан выдохнул, протягивая к нему свою руку — Державин тотчас же взялся за неё, оглаживая по костяшкам большим пальцем, — Я… мне так бы хотелось, чтобы обществу вдруг стало плевать на то, кто кого любит. Разве… это настолько важно? Но это невозможно. Сейчас — нет. Может, позже… но мы вряд ли застанем это время. Стефан горько усмехнулся и приподнялся, отпуская его руку. Он перевернулся на живот, теперь имея возможность заглянуть Роме в лицо. Роме на секунду показалось, что Трей опечалился от собственной же мысли — этого совсем не хотелось, и потому в голове созрела одна простая, но тёплая идея. — …У нас своё время. Но… а вдруг? — в глазах Державина блеснула редкая, но такая близкая к его яркой душе искра. Она стала появляться чаще, и это не могло не заставлять сердце Трея каждый раз останавливаться. — Представь, вот мы… когда всё это кончится, смотаемся куда-нибудь. Не знаю, правда, куда. Может, на другой конец света. Найдем какое-нибудь жилье. Квартирку или дом? — Дом. — Вот. Вдали ото всех, организуем всё по уюту: вечно раскрытые окна, граммофон, книги, партитуры, фортепиано. Может, собака? — М-м, я за кота, — добавил Трей, молчаливо наблюдая за тем, как Державин мечтал. За тем, как сияли его глаза, как он периодически улыбался или замедлялся в речи, задумчиво глядя вверх. Невольно… Стефан тоже попадал вместе с ним в эти грёзы: Рома всегда умел завлечь за собой куда-угодно. — Обоих. Не квартира же. О, мне при таком раскладе интересно будет вырастить что-нибудь, дерево какое-то. Или много. Я буду готовить, а ты — убирать. Чтоб честно всё, пополам. Иногда будем выбираться в город: знаешь, представляется какой-то маленький, спокойный, как на этих европейских марках, с узкими улочками, белыми стенами, приятными балконами. Но не чтоб деревня, нет. Без оркестра-то как? Я бы ещё, помимо него, взял бы частные уроки где-нибудь в музыкальной школе. Только язык подучить… Ты, я уверен, будешь шпарить, как на родном, решать все вопросы, а я… кивать бы с очень умным видом? Стефан не смог скрыть своей тёплой, немного нелепой улыбки, совсем тихо рассмеявшись. Его ладонь легла ему на грудь, пригреваясь где-то на сердце, а Державин прижал её сверху своей рукой. — Наверняка научусь потом. От тебя — так уж точно. Напомни-ка, сколько языков ты знаешь? — Пять. Немецкий, русский, английский, французский и немного итальянский. — Лингвист, — Державин хмыкнул себе под нос, а Стефан — ему в ответ. — А у меня совсем с этим плохо. Выучил я, конечно, парочку, по типу «картофеля». Трей на секунду замер, а после выгнул свою бровь. — Но это слово так и будет на немецком. «Картофель». — Ой, ну ты понял! — Роман мягко и тихо рассмеялся, заставляя их руки еле задрожать на его груди. Трей не мог спрятать своей тёплой, умилённой улыбки — этого, впрочем, и не хотелось делать. Он был готов открыть ему свою душу и не намеревался умалчивать что-либо. Теперь — ни за что. — А дальше? — Дальше? — Державин задумался, абсолютно расслабленно наклонив голову вбок. — Не знаю. Я просто буду рядом. В этих словах не было пафоса, только тихая, но непоколебимая уверенность. Роман решил всё для себя — Стефан видел это в том, как он сиял, нарисовав яркую, манящую, но в то же время безмерно спокойную картину столь желаемой жизни, которую с ним так хотелось разделить. Трей не был против. Не был против грандиозных или не слишком, мечтательных и наивных планов, если это означало то, что они были бы вместе. Там, в этой картине. Счастливые, оставившие все невзгоды позади: и на момент это показалось ему вправду реализуемым. Но Державин улыбался уже иначе — с долей тоски по тому, что только что вообразил. И по этой улыбке всё становилось понятным. Оба понимали. Понимали с самого начала, с того поцелуя в кабинете, с первой неловкой фразы, с первого взгляда. Эта мысль висела между ними всё время, приглушённая страхом, надеждой и острым желанием. Но сейчас, в тишине, после таких простых слов о доме, о собаке и граммофоне, она обрела чёткие грани. Не будет у них домика с раскрытыми окнами. Не будет спокойного европейского городка с дорогами, вымощенными камнем. Не будет тихого совместного уюта, не будет покоя. Война не закончится для них миром: либо гибелью, либо новой стеной, возведённой между победителем и побеждённым. Их любовь — цветок, проросший через трещину этой стены. Но саму стену она сокрушить не могла. Стефан видел, как улыбка медленно покинула его лицо, сменяясь безропотной печалью. Он видел, как Рома смотрел куда-то внутрь себя, в ту пустоту, где секунду назад цвёл их общий сад. Трей сделал единственное, что он мог перед лицом такой безысходности. Он не стал утешать, не стал снова строить планов, о которых Державин, судя по всему, заговорил исключительно ради него. Стефан просто наклонился и поцеловал его. Без напора, без навязчивости — лишь тепло и тоскливо. Державин ответил с той же тихой, болезненной лаской: его руки обвили шею Трея, даже не столь притягивая, сколько попросту оставаясь там ладонями. Это всё, что у них было. Всё, что они могли бережно хранить и неторопливо растить, как дерево. И в этом не было ничего от извращения, о котором отчаянно твердили пропагандисты. Не было грязи, не было стыда — только нежность, страшная в своей простоте. Потому что в мире, где всё было перевёрнуто с ног на голову, где добро называли злом, а зло — добром, она казалась единственной по-настоящему чистой и правильной вещью. Жаль, что другие этого не понимали. Стефан мягко отпрянул, но недалеко — он заглянул ему в глаза так глубоко, насколько раньше себе не позволял, а его руки с аккуратностью пробрались до щек Ромы. Невесомо оглаживая пальцами очертания его скул, он жалобно и тихо выдохнул. — …Мы что-нибудь придумаем. Всё будет хорошо. Я обещаю. И, прикрывая глаза, Стефан потянулся к нему вновь. Сердце вновь клокотало в груди, громко, почти оглушительно — казалось, что весь дом мог слышать этот гул. Причем, двойной, звучащий в унисон. Державин чувствовал, как всё внутри поджималось там, где его касался он: то у затылка, то у плеч, и Роман всецело растворялся в этом. Не было больше ни войны, ни анонимок, ни статей, ни угроз — только сокровенный трепет и тепло. Весь мир сузился до точки соприкосновения, до этого момента, который они делили друг с другом, пытаясь согреть им всю тяжесть реальности. Время потеряло над ними свою власть, и секунды растягивались вечность, а минуты пролетали мгновениями. Больше ничего было не нужно — только это, медленные, почти неподвижные касания, только они. Трей впервые за долгое время почувствовал себя дома. Державин — в безопасности. Всё затихло естественно через пару тёплых, одних из самых лучших минут в их жизнях — они в какой-то момент прервались, и Стефан опустил голову на его грудь, ровно и долго выдыхая. Не было больше ничего, что хотелось бы скрыть, что хотелось бы спрятать: они попросту желали, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась. Тишина не гудела — она аккуратно, органично заполняла собой пространство, будто обволакивая и заставляя всецело обмякнуть в этих ласковых, полностью расслабленных объятиях. Среди безмолвия пробивалось только одно: еле слышный звук спокойного, размеренного дыхания и музыка, всё ещё играющая из радио настолько незаметно, что для того, чтобы распознать мелодию, пришлось бы напрячься. Державин прикрыл глаза, положив свою ладонь Стефану на голову, а тот затих: он стал прислушиваться к песне, звучащей тихо и умиротворенно. Поначалу Трей только пытался узнать её, невесомо двигая пальцем под ритм. Да, это было что-то знакомое. Кажется, авторства Греты Келлер, довольно известной в пределах Германии и Австрии. Пусть немецкую музыку Трей не очень и любил, но другой альтернативы попросту не было. И, впрочем, она мало чем отличалась от остальной. Он стал аккуратно, немного обрывисто и хрипло из-за продолжительного молчания, мычать мелодию. Голос у Стефана был приятным, хоть и тихим — ему не свойственна была та яркость и звучность, например, как у Державина, который уже давно выработал себе привычку говорить в несколько раз тише обычного. Роман тихо усмехнулся себе под нос, отчего Трей прервался и повторил за ним. — Знаешь эту? Державин покачал головой будто для себя, ведь Стефан не мог этого видеть. — Не думаю… Но приятная. Оба вновь умолкли, теперь вслушиваясь в эфир внимательнее. Но буквально через пару секунд Трей неожиданно, однако аккуратно приподнялся, опираясь на локоть. Он выглядел совсем малость помятым: его волосы были растрёпаны, а ранее идеально выглаженная рубашка проявила на себе еле заметные складки. Раньше Державину не доводилось видеть его таким, ведь он постоянно, даже в пределах дома, старался сохранять презентабельный вид. Однако сейчас было не до этого. Еще некоторое время молча поглядев на Романа, Стефан поднялся на ноги, размял плечи. После же он протянул ему руку, зовя с собой, и Державин ухватился за нее без лишних вопросов, встав. Трей тотчас же заключил его в объятиях: без причины, без цели, прижимаясь к нему с лаской, но уже с большей уверенностью. Рома, сам не зная, почему, раскраснелся и обмяк в его руках. Подобная спонтанность ему нравилась — впрочем, и вовсе не было чего-то, что не могло бы привлекать его в Стефане. Ему был отчётливо заметен контраст между той неловкостью, запинками в словах в пределах подвала и между этой смелостью, укрепившейся в Трее куда быстрее, чем в Державине. Он, наверно, не смог бы вот так взять и… и обнять первым, ведь ему до сих пор казалось, что у стен есть уши и глаза — Роман давал себе отчёт в том, что это было всего лишь тревожным бредом, но всё же… пока это ему давалось с трудом. Пока. И он искренне восхищался умением Трея быстро адаптироваться к новым условиям, восхищался его непоколебимостью, которую теперь он мог видеть в полной мощи — Державин всегда знал, что она всего лишь пряталась в его нутре. Стефан стал аккуратно, неспешно и размеренно качаться из стороны в сторону в такт музыке, тем самым побуждая Рому делать то же самое. В этом не было никакого смысла — и его, впрочем, не стоило даже искать. Каждое лёгкое движение, каждый жест бесшовно и естественно перетекали друг в друга, ведь сердце у них в эту секунду оказалось одно на двоих. Скользнули неловкие смешки — оба не знали, что делали, просто поддаваясь воле момента. И другого, в любом случае, не хотелось. Потом Стефан нашёл его руку и сделал неуверенный шаг в сторону, передвигая их. — Хочешь… потанцевать? — тихо спросил он, невесомо поворачивая свою голову в сторону шеи Державина. Рома, заливаясь краской, издал очередную мягкую усмешку, ведь совсем не знал, куда себя деть. В голову ударили воспоминания того майского вечера. Последнего, проведённого с ним в Москве. — Ну… можно, — он кратко кивнул, — только я не знаю никаких правил. Помнишь же… тогда, перед твоим отъездом. Боже, какой позор. Стефан смущённо заулыбался, немного отпрянув, чтобы посмотреть ему в лицо. — Никакой не позор. Я тоже мало в этом разбираюсь. — Ты-то? Сомневаюсь, враки, — Державин принял более шутливый вид, наклонив свою голову вбок. — Нет, это правда. Ладно. Посмотрим, что из этого получится… — Трей приподнял ладонь Романа в своей руке, а свободной уместился на его талии. Сделал первое, что пришло в голову. Первое, что вовсе вспомнилось… Трей попытался двинуться вперёд на подобии «па», подражая тому, что он когда-то мог видеть. Получилось угловато и скованно, а Державин несильно наступил ему на ногу, даже не имея представления о том, что от него требовалось. А впрочем, в этом и заключался интерес. — Ой! Прости. — Ничего, — Стефан тихо фыркнул, и в его словах прозвучала лёгкая улыбка. Они ненадолго замерли, но после попробовали вновь, на сей раз не намереваясь следовать каким-то правилам. Музыка звучала тихо, едва ли слышно, и они подстраивались под её расплывчатый ритм, скорее угадывая, чем слыша его: оба просто двигались, не зная, куда это могло их привести. И пусть. Уловив определённую, но всё же иногда меняющуюся последовательность, Роман перестал смотреть под ноги и поднял свой взгляд на Стефана. Тот смотрел на него с сосредоточенным выражением, но таял, стоило только Державину мягко улыбнуться. Песня на радио сменилась: заиграло нечто менее известное, камерное, более размеренное, почти не имеющее в себе определённого ритма. Трей поубавил и без того еле различимый шаг, прислушиваясь к тихому эфиру: вновь играло нечто знакомое, то, что он мог некогда слышать в перерывах работы с нюрнбернгским оркестром. Однако Стефан не мог сказать наверняка, всего лишь предполагая: смахивало на Марию фон Шмедес, по крайней мере по голосу. А текст… ох, он мог разобрать в нём, произносимом столь неслышно, только одно: «Ich liebe dich». Ничего, кроме этого, не требовалось — Державин наверняка и сам всё понимал. Они замерли на месте, но движение не прекратилось — оно просто сменило форму, из неуверенного, стыдливого подобия «танца», который оказался ничуть не лучше майского, превратилось в медленное, едва заметное покачивание на месте. Трей убрал свою руку на его спину, притянул Рому ближе, так, чтобы их тела не соприкоснулись полностью. Державин беззвучно и довольно выдохнул, опуская свою голову ему на плечо. Они стояли так, посреди гостиной, под тихий шум радиоприёмника. И это было куда проще, чем «танец» — не нужно было думать о шагах, о чём-то ещё. Нужно было просто «быть», вот и всё. Чувствовать тепло, дыхание, лёгкое движение грудной клетки. Стефан закрыл глаза, погрузившись в это ощущение. Всё, чего хотелось сейчас — это чтобы время остановилось. Чтобы этот миг, хрупкий, как стекло, длился вечно. Ради этого чувства — чувства полного принятия, тепла и абсолютного доверия — стоило жить. И, если пришлось, умирать.