Натянутые струны

Стефан сделал всё, что попросила мать: он отыскал в кабинете Рафаэля образец документов и сделал бумаги так, чтобы отличия от подлинного паспорта не бросались в глаза. Их можно было заметить, если только присмотреться — Трей, всё же, не являлся профессионалом в этой сфере. Но тем не менее, он был единственным, кто мог помочь. Решение матери уехать, увезти с собой Софи, он считал разумным. Одним правильным вариантом из всех — Стефан, как бы ни болело сердце, был вынужден с этим согласиться. Сестре пришлось бы тяжело, если бы она осталась. Влияние нацистской пропаганды захватывало ума от мала до велика, и он не мог за неё не бояться, что она стала бы… такой. Такой, как они. Жестокой, нетерпимой к отличиям от серой массы, слепо следующей за мнимым идеалом. Софи была умной девочкой — в этом Трей даже не смел сомневаться, но и при таком раскладе она не смогла бы сопротивляться постоянному, выверенному до мелочей давлению, которое проникало в саму суть человека, разливалось тёмным пятном чернил в глубинах души. И путь назад был крайне труден. Возможен, но труден — особенно тем, кто вырос с таким мировоззрением, считал его единственным правильным. Его сестре было всего восемь. Восемь: она находилась в нежном, восприимчивом возрасте. Стефан не допустил бы, чтобы она и дальше жила во всём том, чего ему удалось избежать чудом. Трей и не знал, что бы с ним сталось, если бы он не уехал в Москву. Он, тогда ещё не имеющий прочного «внутреннего стержня», наверняка бы поддался идеологическим волнениям, но никогда бы не прижился в кругу людей, следующих им. Стефан всегда был другим, во всём. И оттого, может, видел чуть больше, чем остальные. Чуть больше подвергал всё сомнениям, опасался разоблачения, ведь чувствовал, что нечто в нём и во внешнем мире было не так, что это — не его место. Так же, как и не место всем, кто был ему дорог. И Трей сделал бы всё, чтобы обеспечить их безопасность. Он чувствовал, как его сердце содрогалось каждый раз, когда он глядел на Софи. Эти два невыносимо долгих дня он старался быть с ней как можно дольше: сидел в её комнате, отвечал на все глупые, нелепые вопросы и задавал их сам. И он уже скучал. Скучал по сестре, пусть она и могла в эти моменты сидеть прямо перед ним. Стефан не притрагивался к работе, не перебирал писем и даже к Роме уходил нечасто: Державин относился к его поведению с пониманием и ни в коем случае не злился. А когда же удавалось увидеть Трея, всего беспокойного, измотанного ожиданием неизбежного, он просто слушал его и находился рядом — меньшего он себе не позволял. Да и не хотелось оставаться в стороне, когда Стефану, теперь столь близкому ему, приходилось крайне тяжело. Осознание того, что сестра оказалась бы в сотнях километров от него, в неизвестной, но нейтральной Швейцарии, так ещё и наедине с Элеонор, наводило на Трея ужас. Он не доверял девочку матери, но её недавнее признание во всём… слегка исправило положение и в то же время перевернуло его мир с ног на голову. Стефану бы потребовалось много времени, чтобы принять вещи такими, какими они оказались: ему всё ещё не верилось в подлинность этой истории, не верилось, что в нём текла не только немецкая кровь и сам факт его появления на свет был ошибкой, но… постепенно, медленными шагами, он приближался к принятию. Трей позже поделился с Ромой всеми деталями, вестью про Румынию в том числе. И его слова на этот счёт глубоко врезались в память: «И что?». Это никак не делало Стефана хуже — так считал Державин и, впрочем, был как всегда прав. Вот ему… в отличие от Элеонор, Трей безоговорочно верил. Во всём. Даже в таких мелочах. Мать пообещала молчать. Молчать о том, что нечаянно увидела — это никак не выходило из головы. Оба в тот момент почувствовали такой ужас, словно случилось нечто необратимое. И этот невыносимый, пульсирующий в висках страх запомнился надолго. Ни Стефан, ни Рома, больше не рисковали. Если кто-то был дома, они силились держаться друг от друга подальше, хоть их и неумолимо тянуло ближе: хотелось любить, не сдерживая себя в этом. Но ради безопасности, оба сошлись на том, что ночные встречи больше не могли выноситься за пределы подвала — там было безопаснее, чем где-либо ещё, ведь никто не стал бы заходить к пленному под покровом тьмы. Кроме Трея, конечно. Оба дня Стефан оставался там и уходил лишь под утро, ведь крайне нуждался в тепле. Он ложился рядом на эту проседающую, скрипучую койку, и закрывал глаза. Не спал — нет, ему не удавалось. В голову лезло слишком много вопросов, они разрывали её, нападая усиливающимися с каждым разом волнами. Только Рома, лежащий рядом и наконец ощущающий себя в безопасности, успокаивал его попросту своим присутствием. В объятиях Стефана он наконец отдыхал по-настоящему: больше не приходилось трястись от холода, от извечных кошмаров, зацикливающихся на самых страшных вещах, которые Державин успел увидеть. Ужасные картины всплывали у него перед глазами в полном одиночестве, проносились в сознании молниями, и поэтому Роман больше не мог находиться наедине с собой. Он этого не выносил. Но когда Трей брал его руку в свою, прижимал к груди, единственным, что волновало Державина, был комфорт Стефана — ему же наверняка были непривычны эти ледяные стены, вынужденность греться собственными силами, кривая кровать и прохудившийся «матрас», если его вообще таким можно было назвать. Трей многим жертвовал для того, чтобы попросту побыть рядом. Он рисковал быть пойманным отцом за ночными прогулками, но всё равно приходил — Стефан как-то незаметно перенял у Рафаэля ключи, якобы всегда «закрывал» подвал на тёмное время суток, что тот даже и не заметил смещения обязанностей. Лишь изредка отец вспоминал об этом, забирая их, но в итоге всё время оставлял в кабинете. Так что… попасть в подвал не представлялось трудной задачей. Трей почти не говорил о Софи с Державиным. Впрочем, этого не требовалось — он чувствовал, что его понимали и без слов. Что его боль видели и пытались ему помочь. Чем ближе становился отъезд, тем хуже себя чувствовал Стефан. И, в конце концов, момент настал. 
 
 
 
 Стефан, нервно перебирая пальцы за своей спиной, стоял в тени прихожей и в полном молчании наблюдал за тем, что выглядело как семейный отъезд, но на деле являлось побегом: Элеонор, незыблемая, прямая, вся вытянувшаяся, застыла в прихожей, сжимая в руке саквояж с самыми нужными на первое время вещами. Её блекло-коричневое пальто смотрелось на ней сегодня особенно строго и мрачно. Она дожидалась Софи, резво убежавшей наверх за остатками забытых вещей. Ей никто не сказал о том, что в этот дом она более бы не вернулась — это была мера предосторожности, да и… не хотелось ранить её в самое сердце, разрушить её маленький мир. Подарить счастье, пусть и построенное на иллюзии — последнее, что мог для неё сделать Стефан. Однако он боялся, что она бы… поняла. Поняла всё без слов. Отец отпустил их. Но не знал, насколько: он разрешил «отпуск» только потому, что это льстило его ощущению контроля. Отпустить жену и дочь на две недели в Швейцарию — показатель его доброй воли. Рафаэль считал это капризом, блажью жены, но никак не побегом, отчаянным и смелым. Именно поэтому он позволил себе отлучиться с самого утра в лагерь, даже не сказав единственного и последнего «прощай». По его команде к дому пригнали машину: Вернер ходил туда-сюда, затаскивая в багажник малое количество чемоданов, и вскоре он остался в автомобиле, терпеливо выжидая их, чтобы отвезти на вокзал. Наконец выдался шанс… самый болезненный шанс попрощаться. 
 В помещении повисла густая, тяжёлая тишина. Ни Трей, ни мать, не решались проронить и слова, спрятав свои взгляды в пол — в этом, наверно, они были похожи. Стефан будто физически осязал напряжение, нарастающее между ними, и именно оно не позволяло ему произнести хоть что-то. Хоть звук. — Стефан, — с трудом вдруг проговорила Элеонор. Её губы поджались, а брови дрогнули. Она единожды стрельнула глазами в сторону сына, но не задержалась надолго. — Тебе здесь… небезопасно оставаться. Куда более, чем нам. Её речь звучала крайне неловко и вымученно, словно она пыталась говорить о «некоторых вещах» непрямо, но так, чтобы Стефан понял. И он понял даже больше, чем было нужно, взметнув на неё свой ошарашенный взгляд. — Я знаю, — Трей свёл брови к переносице, выдавливая сквозь зубы. — Ты мог бы… поехать с нами. Её неожиданное предложение прозвучало в тиши комнат издевательски неуместно и будто бы слишком громко, пусть она и почти шептала. Стефан чуть не воспринял это как насмешку, и ему вмиг захотелось сказать в ответ что-нибудь ужасно колкое. — …Без него я никуда не поеду, — в голову пришло лишь это. Элеонор, безусловно, обо всём знала. И перед ней уже не было смысла что-то скрывать. Она бы не разболтала, как и обещала… Да и ей это было попросту невыгодно. В противном случае Стефан был бы вынужден раскрыть все её секреты. Но, по всей видимости, мать считала, что не имела права лезть в его жизнь — здесь она ничуть не ошибалась. Она вмиг умолкла, пряча глаза в пол. Такая необычайная, несвойственная Трею прямолинейность ошарашила её — тем не менее, Элеонор вскоре медленно выдохнула и словно начала «заново». — Если узнала я, то рано или поздно узнает отец. И тогда ему, — мать коротко кивнула в сторону подвала, будто указывая на Державина, — не жить. — Не узнает. Он не узнает, слышишь? — Стефану ужасно хотелось, чтобы она замолчала. Он не мог слышать таких горьких, но очевидных вещей и говорить с Элеонор о Роме — тоже. Это казалось чем-то нереальным. — …Я… могла бы помочь тебе. Хоть чем-то, чтобы отплатить долг. Взять тебя с собой сейчас, увезти под Цюрих, но не его. Из-за него нас самих отправят за проволоку. — Мне ничего от тебя не нужно, — резко выдохнул он. Каждое её слово впивалось Стефану в сердце с особой точностью. — Я… мы не пропадём. — Этот пленный, он… — после недолгой, но тяжёлой паузы, Элеонор вдруг подняла на него глаза. И в них всё ещё не было ни отвращения, ни осуждения, а одно лишь глубокое, искреннее сочувствие, — настолько важен тебе? — Да. Трей ответил, не колеблясь ни секунды. Сердце облилось странным теплом. Он не думал, что смог бы когда-нибудь рассказать о своих чувствах другим или хотя бы ответить положительно на такой простой вопрос. Но ему до жути хотелось выразить куда больше: Стефан мог бы говорить о нём часами, если бы только было, кому. 
 
 На лестнице послышались быстрые, летящие шаги, и они вмиг умолкли, сделав непринуждённый вид. Горький, едкий след остался жечься в сердце после всего, что сказала мать. Трею было так больно, что перед ним находилась возможность убежать из этого кошмара раз и навсегда, уехать прямо сейчас туда, где его никто бы не потревожил, но в этом попросту не было смысла. Без него… не было ничего. Стефан мог представить Швейцарию, покой, безмолвие, лицо матери, может, когда-нибудь бы оттаявшее. Однако он не имел сил вообразить пустоту на месте Ромы. Эта пустота обесценила бы всё: и безопасность, и отдалённость от столь ненавистной Германии, и тишину. Он нуждался в нём так, как нуждался в кислороде — Трей всё для себя решил. Он ни при каких обстоятельствах не бросил бы его. Даже если бы ему предложили все богатства мира и вечный покой, Стефан остался бы рядом. Он предпочёл бы оказаться на краю самой глубокой пропасти вместе с ним, плечом к плечу, рукой в руке, чем стоять на солнечном, зелёном лугу в одиночестве. Эта тишина была бы невыносима без него, а значит, не нужна. Вот она, простая, но нелогичная с точки зрения выживания, истина. Однако ему было плевать на всё, кроме него. И… 
 Софи влетела в прихожую. Видеть её непринуждённую, яркую улыбку, теперь было невыносимо больно — Стефан не имел понятия, когда бы вновь встретил сестру. И встретил бы вообще? Этот вопрос, как и нескончаемое множество других, адски терзали его голову. Он силился не показывать своей печали, вымученно, горько улыбаясь ей в ответ. — Стефан! — ярко воскликнула она, хватая его за руку. — А сколько в Швейцарии тоннелей? — Не знаю, милая, — Трей слабо пожал плечами, пригибаясь на её уровень. — Наверняка много. — О, я посчитаю все, через которые мы будем ехать! И расскажу! — сестра уверенно закивала, но вдруг в её глазах промелькнула тень. Тень понимания — та, которую Стефан боялся увидеть больше всего на свете. Она притихла, вглядываясь в лицо Стефана, отчего его пробрало. — Почему ты не едешь с нами? Тебе бы тоже следовало отдохнуть. Его взгляд сам собой скользнул на Элеонор, всё смирно стоящую у двери, словно он искал помощи, но это было тщетно. Жгучая боль хлестала по сердцу с каждой секундой всё пуще, разрасталась в своих масштабах и вскоре бы полилась через край. — …У меня дела, Софи. Очень важные. — Какие? — её голос дрогнул, а глаза вдруг заблестели. Она будто интуитивно уловила второе дно в словах Трея и во всей ситуации в целом. — Милая, ну… — он беспокойно выдохнул, будучи не в силах смотреть на её вопрошающее, ищущее правды лицо, — работа… 
 Это слово, пустое и фальшивое, повисло в воздухе. Стефану было ужасно стыдно за свою вынужденную ложь, ведь Софи… она наверняка понимала. Понимала всё, но не хотела об этом говорить. В её доверчивом взгляде не осталось ничего детского — он был полон проницательности, словно она смотрела внутрь него и видела всю ту никуда не уходящую тревогу, которую он так старался спрятать. Плохо получалось. — Мы надолго? — в её дрожащем голосе начинали закипать слёзы. Софи изо всех сил пыталась их сглотнуть, мужественно терпела, но её защита рушилась с каждой секундой молчания. — …Надолго? Стефан не знал, что стоило говорить: он не желал врать ей, но и не желал рушить её маленький, привычный мир. Поэтому он всё не решался ни на одно слово. Однако тишина оказалась куда хуже всего, что он мог сказать. 
 Софи всхлипнула и бросилась к нему на шею, вцепляясь в Трея так, словно он мог растаять, раствориться в воздухе прямо здесь и сейчас. Его сердце рухнуло в груди с оглушительным грохотом, и он прижал сестру к себе так крепко, как не обнимал никогда — Стефан не хотел её отпускать, но понимал, что должен был. От весёлого ожидания «каникул» до горького, сдавливающего всё внутри плача, Софи отделили всего пара слов. Её детская интуиция, развитая чересчур хорошо в этих стенах, помогающая угадывать нужное среди холодного молчания, пробила тонкую, неумело выстроенную оболочку лжи. Лжи во благо, но оттого не перестающей быть горькой неправдой — факт оставался фактом. Она не понимала деталей, но чувствовала саму суть. Прощание. Вынужденное, и, может быть, последнее. Трей отчётливо ощущал, как мелкая дрожь бежала по её спине, слышал её надрывный плач, который она пыталась спрятать у него на плече. Он прижал к себе сестру невероятно крепко, ведь понимал, что обнимал её в последний раз. Последний за долгое, долгое время — неизвестность. Но Стефан должен был отпустить её, отпустить в безопасную, счастливую жизнь. Элеонор стояла в стороне. Она не вмешивалась — просто смотрела, и в глазах её читалось одно: понимание, что Трей оказался сильнее, чем она представляла. Намного. Он делал то, что не смогла за долгие годы сделать она: безгранично любил и безвозмездно жертвовал собой. Несмотря на отсутствие тепла в его жизни по вине матери, Стефан всё равно делился им, взращивал его внутри себя. И это означало для Элеонор полное поражение. Хотя, она и не сопротивлялась. Знала, что заслужила. — Я… я не поеду без тебя! — обрывисто, сквозь множественные выдохи, выговорила Софи и прижалась к нему ещё ближе. Её слова ненарочно доставляли Трею острую, сжимающую всё внутри боль. Он не знал, как стоило её успокоить. Какие слова подобрать, как обнадёжить. Совсем не знал, и поэтому попросту был рядом, слабо поглаживал её по спине. В горле застрял ком, горький и влажный, не дающий произнести и звука, но бесконечно тревожные мысли продолжали мчать в голове. У него не хватало ни сил, ни возможностей, чтобы выразить этот поток вслух. 
 Слёзы сестры всё усиливались, а её слова перестали быть связными. Она наверняка хотела сказать так много, но не могла вместить все свои мятежные мысли во что-то единое и понятное — прямо как и Трей. Софи вцепилась в него мёртвой хваткой, и ей казалось, что если отпустит, то больше никогда не увидит. И вероятность этого, увы, была высокой. Стефану было невыносимо страшно от мысли, что сестра всё понимала. Она знала, чувствовала на интуитивном уровне, что это прощание было для неё последним, а поездка — вечной. Но она не говорила об этом вслух, держала все терзающие душу переживания при себе. И как же оттого болело сердце. Стефан не находил себе места, ощущая, как грудь изнутри распирала гудящая, острая резь. Он жмурился, отчаянно стискивая Софи в своих объятиях. Через некоторое время она всё же затихла: стала шмыгать носом, слабо, пунктирно подрагивать плечами. Теперь Софи стыдилась поднимать на Трея свои печальные, заплаканные глаза — она уткнулась лицом в его рубашку, малость промокшую, так и продолжая цепляться за него из последних сил. — …Ты… приезжай. Ты же приедешь? — выдавила она, и слова звучали доверчиво, искренне, даже наивно. Сестра искала подтверждение благоприятной для неё истины, хотя понимала, что Трей не знал. Не знал так же, как и все остальные, что преподнесло бы будущее. Но этим вопросом она показывала ему свою беспрекословную веру. Стефан являлся ей самым близким человеком на всём белом свете: ближе матери и отца, хоть его возвращение на Родину и произошло относительно недавно. Больше она не могла довериться никому. Совсем… И потому Трей ощущал себя виноватым — он подрывал это доверие. Но ведь… во благо, исключительно из добрых побуждений. — …Я, — Стефан не желал врать ей, однако и не мог давать невыполнимое обещание. Однако что, что ещё ему требовалось говорить? — …Приеду. — Клянёшься? — Клянусь. 
 Обратного пути не было. Трей наверняка бы ещё сто, а то и тысячу раз пожалел о том, что дал эту клятву. Но теперь он не мог её нарушить, не для Софи, наконец оторвавшейся от его плеча. Она заглянула ему в глаза, и Стефана пробрало изнутри — сестра пронзительно и жалостливо смотрела прямиком ему в душу. В выражении её лица с каждой секундой крепчала уверенность, которую Трей смог в неё вселить всего лишь одним единственным словом. Уверенность, которой у него самого не было. Он отпустил Софи, позволяя ей отстраниться — она одним движением утерла слёзы и принялась расправлять своё платье… так по-взрослому. Перед глазами Стефана ослепительной вспышкой промелькнула картинка: сестра, уже выросшая. Красивая, высокая, ярко улыбающаяся, она смотрела на него, и её взгляд словно светился. Светился от счастья, от умиротворённости размеренной жизни где-то там, в Швейцарии. Она не знала ни бед, ни печалей, и это спокойствие иногда казалось ей скучным — это главное, чего Трей мог ей желать. Скучать от счастья и плакать не от горя, а лишь под сентиментальные книги и музыку. Чтобы сердце жило. Стефан сглотнул, чувствуя, как вся его душа сжалась — он обнял Софи в последний раз, пригладив по голове. Сестра прижалась к нему в ответ, тепло и искренне, уже слабо улыбаясь в мнимом облегчении. — …Я буду скучать! — тихо проговорила она, глядя на то, как Трей вновь немного отпрянул от неё. — Я тоже, милая, — на его лице дрогнула печальная, вымученная улыбка, и Стефан поправил немного растрепавшиеся волосы Софи, убирая их ей за ухо. 
 Трей медленно выпрямился, до последнего удерживая свою ладонь на плече сестры — ему было тяжело отпускать её в новую, неизвестную, но наверняка прекрасную жизнь. Однако он сделал это, наконец позволив Софи отойти к Элеонор. Они стали надевать верхнюю одежду, а он всё ждал, ждал мучительно. Наконец, мать с благодарностью и смиренным пониманием кивнула Стефану и открыла парадную дверь. Потянуло морозом — они коротко, но осмысленно переглянулись. Мать устало улыбнулась ему, а Софи замахала Трею рукой на прощание, и он, чувствуя, как в сердце что-то надламывалось, помахал ей в ответ. Они вышли, дверь тихо хлопнула, и в доме воцарилась тишина, оглушающая своим монотонным, непрерывным звоном. В этом безмолвии Стефан слышал лишь то, как завёлся мотор машины снаружи, как она тронулась по скрипучему снегу, а после скрылась вдали. И больше ни звука: ни свиста ветра за окном, ни скрипа ставень под его порывами. Трея словно оглушило — он так и стоял в прихожей, уставившись в пол. Тело отказывалось двигаться, а перед глазами всё мелькали картинки. Яркие картинки высоких гор, их снежных вершин, зелёных долин и лугов, бесконечных тоннелей, тихих домов с белыми стенами… И в каждой был Рома. Без него не обходилось ни одно изображение его дальнейшей жизни и всевозможных её раскладов. Стефан даже не допускал мысли о том, что было бы, если б он уехал один, ведь это попросту… не имело смысла. Он страдал бы больше, чем здесь, в Германии. И ему не хотелось покидать Державина. Трей не сделал бы этого даже под дулом пистолета. Он не мог разорваться между Софи и Ромой, а потому выбрал единственное правильное решение — подождать. Осмыслить. Но клятва уже была дана — всё было предрешено. 
 Он поднял взгляд на дверь, словно смотря уехавшей Софи вслед. Его тревожный разум всё больше цеплялся за изображения, которые рисовала его фантазия: вечно раскрытые окна, граммофон, партитуры, узкие улочки, спокойный сад… Слова Державина глубоко запали ему в душу. Этот образ тихой жизни, который он вселил в него, теперь было не выкинуть из головы. 
 А что, если?.. 
 С подобной фразы у Стефана уже однажды начались неприятности. Нет, всё время самые жуткие боли и мытарства стартовали именно с этой мысли. Глупой, нелепой, но… теперь такой реальной. Его поток сознания невозможно было остановить. Трей резко дрогнул и повернулся на месте, начиная волнительно, но медленно, точно затормаживаясь на каждом шагу, расхаживать по прихожей. Одна, наверно, более здравая его сторона удерживала Стефана от совершения нелепых ошибок, а вторая рвалась прямиком в их объятия. Голову сотрясал невероятный объём вопросов, так внезапно хлынувший на него — и он всё лился, лился, не намереваясь кончаться ни на секунду. Он прекрасно знал, что здесь его не ждало ничего хорошего. А Рому — особенно. Поголовно каждый глядел на него свысока, даже не признавая в нём человека. В этом месте у него не было ни свободы, ни прав, а единое слово против вызвало бы моментальную реакцию — пуля в лоб. Может, даже что похуже. Сам же Стефан чувствовал, как медленно умирал в этом доме, словно в клетке. Высокие, холодные стены являлись ему такой же тюрьмой, как и Державину. А мысль о полной воле, тихой, спокойной жизни, в которой не нашлось бы места ни строгим военным формам, ни оружию, ни всеобъемлющей пропаганде нацизма и того, какие же все остальные «сгнившие» нации ужасные, давала ему вдохнуть полной грудью. Там… не стало бы ничего из этого. И Рома смог бы не бояться за свою жизнь каждый божий день, а Стефан — за него. Трей подделал документы раз, а значит, смог бы ещё. Ему теперь это не составило бы труда: как сказала Элеонор, на первое время хватило бы. И однажды он, не так долго после своего прибытия в Германию… даже пытался угнать машину отца. Но просто не смог. А теперь… теперь бы он смог всё. 
 Он нервно вдохнул, чувствуя, как воздух вдруг обжёг ему горло — осознание возможности, лежавшей прямо перед ним, заставило сжаться всё внутри, содрогнуться, и враз очиститься. Разум его стал ясен как никогда. Внизу живота скрутило от внезапного волнения и страха, но это чувство показалось ему приятным — похожим на нетерпеливое ожидание чего-то неизбежного. Они могли бы сбежать. Сбежать от отца, от Германии, от России, в которую более не было пути обратно, в уютную, идущую своим мерным чередом жизнь. Жизнь, свободную от всяких угроз. 
 
 Периферическим зрением Стефан заметил силуэт, неловко стоящий у прихожей. Он, будто протрезвев, тотчас же обернулся — Рома глядел на него в глубочайшем сочувствии, и, судя по вытянутости в его стане, желал подойти. Трей сделал это сам, но не знал, что стоило говорить — голова его была занята совсем иным. Державин вдруг мягко обнял его, стал невесомо гладить по спине, точно в попытке успокоить: он считал, что Стефан выглядел столь встревоженным по поводу Софи. Исключительно по этому поводу… Трей не мог не ответить ему тем же — вмиг прижался ближе, уложив свою голову ему на плечо. В сердце разлилось тепло от обеспокоенности Ромы его состоянием, но всё это Стефан сейчас чувствовал крайне приглушенно. Ошеломление собственной идеей не давало ему покоя. — …Фени, ну… ты как? — через некоторое время тихо спросил он, поворачиваясь в его сторону лицом, но не прерывая объятий. Трей не знал, что стоило отвечать. — …Нормально. Да, впрочем, нормально… — тема для разговора сама рвалась из него. Он сомневался, что Державин поддержал бы его инициативу, но… молчать не мог. — Рома, — Стефан аккуратно отпрянул от него, заглянув в лицо, — я тут… подумал… Софи теперь вдали от этого ада. Они уехали. И у меня в голове будто что-то щёлкнуло. Державин молча внимал его словам, даже не двигаясь. Но взгляд его с каждым словом становился жёстче, наполнялся непониманием и тревогой. — Я мог бы достать документы. Угнать машину отца, взять деньги, я знаю, где он их хранит, да и свои есть… И мы… мы могли бы сбежать, — выдохнул на шёпоте он, торопясь, будто боялся, что мужество его бы оставило, что кто-то бы услышал, хотя они впервые остались в доме наедине. — Туда, где нас никто не знает, где мы сможем быть свободны… Хоть чуточку больше. Стефан вопрошающе вглядывался в лицо Державина, ожидая его любых слов. Любой реакции. Понимания. Но он всё молчал, ошарашенно смотря на него. — Рома, нам необязательно оставаться здесь и ждать, пока этот кошмар закончится! В Швейцарии спокойно, мирно, красиво… Ты же сам хотел, помнишь? Чтобы в тишине, в небольшом городке с мощеными дорогами! Вместе… Трей потянулся ладонью к его щеке, жестом, полным мольбы и утешения одновременно, но Державин отстранился в сторону, деликатно и неумолимо убрав его руку прочь. — …Это безумие. Стефану стало не по себе, что-то горькое, вязкое, сжало грудь. Тон Ромы был лишён гнева или холода, но был невыносимо беспокоен. Словно он не до конца верил в его слова или считал их глупостью. И это — хуже всего. — Ром, послушай, нам… — Нет, — так внезапно и громко для самого же себя оборвал Державин, помотав головой и горестно поджав брови. — Это очень опасно. — Здесь всё опасно! — шепот Трея стал настойчивее, резче, и он взялся за руку Романа, которой он ранее остановил его касание. — Мы сидим на пороховой бочке, и она может взорваться в любой момент! — А там? Ты думаешь, там будет иначе? — голос Романа окреп в ответ, и впервые за долгое время в нём зазвенела сталь. — Да нас поймают первые же пограничники! — Мы подготовимся! Я всё продумаю! — Любая проверка, любой любопытный милиционер, которому чем-то не понравится бумажка — они даже слушать не станут! Схватят — и всё! Ты хочешь поставить всё на кон? — Мы будем очень осторожны, Рома! Послушай! — выпалил Трей в отчаянных попытках достучаться до Державина и убедить его в своей идее. Она казалась безупречной и вполне реализуемой. — Я тоже был очень осторожен, — громко отрезал Роман, скалясь от боли, вдруг так остро кольнувшей внутри. В порыве эмоций он вырвал у него свою руку, невольно заставив Стефана обомлеть. — Я думал, что знаю всё. Что всё получится. Серёга так не считал и был прав. Он отговаривал меня, а я… я не слушал! Не хотел! И из-за моей глупости он теперь мёртв! Все они мертвы! Роман злился, и эта ярость разъедала его самого — он не знал, куда её можно было деть, не знал, как остановить. — Ты такой же упрямый, отчаянный, как я, — Державин ненадолго затих, уводя свой взгляд прочь от Стефана. Он не желал видеть той боли, в которой был сам виноват. Стало стыдно, и оттого Роман сжался только пуще, разгоняя эмоции с новой, отчаянной силой. — Смотришь на меня теми же глазами, какими я тогда смотрел на него, когда уговаривал! «Всё будет хорошо», «всё получится» — да я эти слова наизусть знаю! Трей умолк, поджав губы — ему сделалось невыносимо горько и страшно, страшно от всего: от разговора, внезапно перешедшего в перепалку, от слов Романа и от собственной же идеи, теперь казавшейся ему абсурдной. Но… иначе ведь было никак. — Я стоял с ним рядом. Я своими глазами видел, как он упал замертво. Судьба ошиблась всего на одну цифру — это меня должны были пристрелить! Не его! Я подписал его на эту дурость, хотя он говорил, что не хочет, что не пойдёт, у него жена и сын!.. Я не думал, что взаправду потеряю его. И я не желаю повторять своих ошибок. — Ром… — его голос дрогнул, теряясь в потоке резких речей. — Мне страшно! Понятно? Страшно мне, и не за себя! Я боюсь, что из-за этой авантюры с тобой что-то случится, и тогда… — он задохнулся, не в силах договорить. Лишь покачал головой от безысходности, разрывавшей душу изнутри. — Лучше уж я — здесь, чем ты — в попытках спасти меня. Я не хочу тебя терять. 
 
 Наступила тишина. Стефан больше не пытался спорить — он брошенно, оставленно смотрел на Рому, на его сведённые болью плечи. Трей никогда не слышал, чтобы он так говорил: отчаянно, злостно, громко… Такое он мог слышать лишь от отца или Августа. Но никак не от него. Сперва это ошеломило его своей неожиданностью, а после доставило несоизмеримую, удушливую боль. Обида опустилась на сердце холодным, съежившимся комом, и ему вмиг захотелось исчезнуть, пропасть, стать меньше, чтобы не вызвать очередной волны крика. Стефану было невыносимо стыдно за предложение такой безрассудной авантюры — он хотел как лучше, а вышло как всегда. И одновременно с этим Трей понимал, что Державин не злился на него. Он боялся за него. Боялся до смерти, и нашёл в себе силы сказать это прямо. Стефан тоже переживал за него — поэтому и хотел дать ему свободу, покой в новом месте, где их бы никто не тронул. Роман застыл, силясь отдышаться. Его ярость на мир, ледяной ужас за судьбу любимого человека, оставили после себя звенящую пустоту. И в этой пустоте было одно — горькое осознание содеянного и сказанного в пылу. Он тут же обмяк, боязливо смотря прямиком на Стефана: Державин видел, как побледнело его лицо, как в его взгляде что-то разбилось, и оттого винил себя лишь больше. 
 Он не смог долго бездействовать: аккуратно, ласково, словно впервые, коснулся его руки. Державин будто желал склеить то, что нечаянно сломал — Стефан не отдалился, но и не отреагировал, лишь уведя взгляд в сторону. — …Фени, — он говорил тихо, надломленно, точно боялся, что его вот-вот оттолкнут. — Прости меня. Мне просто… так страшно, что с тобой что-то случится… Трей не имел сил долго хранить в себе обиду — он при первой же возможности пустил его к себе в объятия, пока всё ещё опустошенно и разбито прижимаясь ближе. Если ссориться, то только для того, чтобы быстро помириться — оба не желали тянуть. — …И ты меня прости. Я тоже боюсь, поэтому… и идея такая глупая, — его голос звучал столь обессилено, что Державин лишь укрепил объятие, вжавшись лбом ему в плечо. — Не глупая. Всё, что ты говоришь, не глупое. Это только я дурак, что так отреагировал. Мне просто… нужно время. Между ними вновь возникла тишина — не обжигающая, не приносящая боль, а та, в которой можно просто быть. Быть и осмыслить всё, что произошло, остановиться и сделать вдох. — …Ты же знаешь, что я тебя люблю? Да? Сердце облилось теплом, и Стефан устало, но облегчённо выдохнул. — Да, Ром. И я тебя.