Натянутые струны

От редких возгласов сестры, тихого, но давящего присутствия Элеонор, осталась лишь тишина. Безмолвие гудело среди стен невыносимо долго, но Стефан через некоторое время смог с этим свыкнуться. А вот отец… Когда две недели «каникул» истекли, а от жены и дочери не было ни письма, ни звонка, никакого намёка на возвращение, в нём враз что-то обрушилось. Он осознал всё моментально, ведь другого логического исхода быть попросту не могло — Рафаэль предчувствовал неладное по напряжению, растущему в доме, по смелости, так неожиданно окрепшей в Элеонор. И когда понимание всей безысходности ситуации ударило его, он словно упал в глубокую пропасть: его бросили. Предали. От него сбежали, будто он был кем-то страшным, жестоким… И они были в этом правы. Трей не обращал внимания на его горе, но заметил одно: отец затих. Он стал выпивать по вечерам больше, чем обычно, ведь теперь у него не было причин сдерживаться. Работа сделалась ему не просто обязанностью, а навязчивой, жгучей необходимостью, ведь это — последнее место, в котором его контроль сохранил свою силу. Там он… наверняка вымещал свои злобу и яд, закипевшие внутри. И возвращался отец из лагеря с каждым вечером всё мрачнее, угрюмее, злее. Частым гостем в доме стал Ханс — однажды он попросту заявился вместе с отцом, и теперь появлялся с тревожащей регулярностью, не то выполняя свои обязанности, не то желая дослужиться до более высокого звания. Это стало проблемой. Большой, неудобной, навязчивой, вставшей поперёк любого контакта Стефана и Романа. Трею приходилось постоянно сохранять бдительность, прислушиваться к новым, непохожим ни на что шагам, оставаться в пределах видимости этого солдата, либо Державина, чтобы сохранять контроль над ситуацией. Но… это отнюдь не всегда спасало. Ханс почти не распускал рук, но постоянно говорил в сторону Романа резкие, похабные грубости, что аж уши вяли: Державин не понимал слов, но прекрасно улавливал грозный, уничижительный тон. Он сжимался всем своим существом всякий раз, стоило только солдату появиться в поле его зрения. Однако везло в одном: визиты Ханса происходили лишь пару раз в неделю и были краткими. Они стали чаще оставаться одни, но никогда не могли вдохнуть полной грудью — их покой могли нарушить в любой момент. Державин не чувствовал себя в этом доме безопасно, никогда не мог расслабиться до конца. Только разве в подвале, в четырёх стенах, когда Стефан лежал с ним рядом. А снаружи… он ощущал, как высокие потолки медленно, методично сдавливали его, окна, словно мириады глаз, осуждающе наблюдали за каждым их шагом, каждым прикосновением, а сердце дома — камин, излучало странное, острое, почти испепеляющее тепло. Будто вот-вот бы среди угля что-то разорвалось с уже знакомым, ужасающим грохотом бомбы. Дом словно вытягивал из них души, с каждым днём всё сильнее и сильнее. И скоро… находиться здесь стало бы попросту невозможно. Предложение Трея гудело в голове сильнее с каждой проходящим моментом. Оно постоянно напоминало о себе, стоило только вспомнить о той возможной жизни, которую Державин сам и нафантазировал: да. Это было бы… невероятно. Он наконец смог бы быть счастливым, свободным, смог бы любить чуть смелее, но… достижение этого казалось невозможным. Просто неосуществимым — Роман так боялся. Боялся его потерять, боялся, что уже ничего не стало бы, как сейчас. А стало бы только хуже. Близился конец марта. Зима прошла словно в одно мгновение, оставив от себя одно единственное — ещё где-то не до конца растаявший снег, тающий в журчащие ручьи. Державин удивлялся: в Германии теплело куда раньше, чем в России, и ему это было ново. Он никогда не представлял, что увидел бы светло-зелёную траву, настойчиво пробивающуюся из-под мёрзлой земли и мелкие, пока совсем незаметные почки на деревьях так рано. Роман тоже в какой-то мере цвёл: ему становилось всё лучше. Исчезла болезненная худоба, сухость жил рук, ребро почти перестало болеть — только при поднятии рук или сильной нагрузке, — а ссадины залечились. Кроме шрама, выжженного на запястье и оставшегося с ним на всю жизнь. Его внутреннее состояние, несмотря на давление дома, обрело хрупкую стабильность, хоть малейшую уверенность в завтрашнем дне. И всё потому, что рядом находился Стефан. Трудности сближали их. Связь крепчала день ото дня, проходила через многое и была готова ко всему. Трей ещё никогда не ощущал себя настолько близким к какому-либо человеку, встречавшемуся на его жизненном пути, и Рома — тоже. Стефан был ему тем из немногих, ради которых он был готов и жертвовать, и меняться, и жить. Искренность каждого взгляда, нежелание скрывать и самую незначительную мысль за собой, ни разу не пропускали в себе трещин. Они были всецело открыты друг другу: Трей учился на ошибках прошлого, когда умалчивал половину от того, что говорил, а Рома… старался изо всех сил вытаскивать на поверхность то, что могло показаться «неудобным» и «досаждающим». Невероятный стыд охватывал его, когда приходилось делиться теми думами о неправильности этой любви, о их связи как слабости, как о чём-то запретном, порицаемом. Как о самом страшном грехе. Однако этот грех был чище всякой святости, а вывод из всех самобичеваний у него всегда был один: «если я болен, то я не хочу выздоравливать». Державин с предвкушением ждал каждой встречи: они расставались ненадолго, но этого порой хватало, чтобы заскучать. Он ждал одного единственного звука — щелчка в дверной скважине, тихих, ровных шагов по лестнице, ведущей в подвал. Жаль, что иначе было нельзя — утро всегда начиналось одинаково. Отворилась дверь. Отворилась раньше, чем обычно, судя по внутреннему ощущению времени: Стефан спустился вниз, как всегда нащупал выключатель — в кромешной тьме пробился тусклый свет. Он тут же прошёл к постели, присел, давая Державину время, чтобы прийти в себя — сознание мутнело и расплывалось после сна. Трей мягко, счастливо улыбался, и в этой улыбке читалось некое волнительное предвкушение: это заставило Романа скорее приподняться и вглядеться ему в лицо. Любые перемены, даже положительные, теперь вызывали в нём лёгкую тревогу. — Что-то случилось? — Державин начал день не с «доброго утра», а с практичного вопроса, всё всматриваясь в глаза Трея в попытках распознать причину его загадочного настроения, подцепленного невесть где. Сперва Трей вопросительно выгнул бровь, а после смущенно хмыкнул — такая обеспокоенность его состоянием без видимого повода казалась ему забавной. — Во-первых, привет, — он ласково протянул руку к воротнику Ромы, расправляя ткань, — а во-вторых… кое-что и вправду случилось. — И что же? — Державин вмиг растаял от одной его улыбки и касания, приопускаясь обратно на поверхность кровати. — Такое дело… — Ну не ходи вокруг да около, — Роман аккуратно поймал его руку, всё бесцельно разглаживающую рубашку, и шутливо потряс её в своей. В нём разгорался неподдельный интерес ко всему, что мог сказать Трей. — Да просто… отец уехал в Мюнхен. На три дня. Державин замер, непонятливо глядя на Стефана, и сердце его неожиданно дрогнуло. Слова будто дошли до него с задержкой, заставляя прислушиваться к повисшей между ними тишине. Трей поделился новостью так легко и непринуждённо, что Роман сперва даже не поверил — но чему тут было не верить, если всё было проще некуда? — Правда? — он не знал, зачем спрашивал, но всё же не мог вытерпеть. — Ага, — Трей пожал плечами, слабо кивнув, — что-то связанное с партией. Поэтому… мы одни. Оба затихли, ведь совсем не знали, что делать с таким положением дел: всё ещё было боязно что-то предпринимать. Но Стефан прервал их неловкое безмолвие, оживившись в своём взгляде. — Слушай… хочешь позавтракать со мной? Не здесь, а за столом? — …Если можно, — нерешительно выдавил Державин — такой расклад вещей стал ему непривычен, чужд, и теперь… это казалось невероятно странным, даже допускать мысль о малейшем проявлении равенства. Он привык делать то, что ему говорили — иначе следовали бы катастрофические последствия. Это отзывалось в нём эхом, теряющим свои силы с каждым моментом, ведь Стефан раз за разом доказывал ему обратное и обеспечивал ему безопасность и вседозволенность. Словно никогда не было лагеря, не было понятий «пленного», не было правил, продиктованных чёрствыми, жестокими людьми, возносящими свою кровь над другими. Словно были только они вдвоём в целом мире. — Тебе всё можно, Ром, — он хмыкнул с некой горечью, кратко, но ласково оглаживая его по щеке, а после поднялся на ноги. Трей подозвал его к себе мелким жестом руки. — Идём, я что-нибудь приготовлю. Державин, протерев лицо рукой, встал, доверчиво следуя за ним. Они стали подниматься по лестнице, и душу тревожил пока слабый, еле уловимый привкус чужеродной свободы. — Ты разве умеешь? — спросил он вдруг среди тишины с явным запозданием. — Не то что бы… Мне всегда готовили, а в Москве, ну… ты помнишь, с моими навыками я еле выживал, перебивался в столовых и ресторанах. Но я постараюсь… — Стефан неловко выдохнул, ненадолго умолкая. — Ради тебя. Воспоминания всплыли в голове сами собой: когда Державин впервые оказался у него в квартире на второй Тверской-Ямской улице, его неимоверно удивила пустая кухня Стефана. Там не было абсолютно ничего, царила аскетичная, стерильная пустота: только хлеб, соль, вода и масло — всё. В тот момент Роман искренне захотел исправить его плачевное положение, даже предложил что-нибудь приготовить или, в крайнем случае, научить, но не срослось. Он был готов приходить к нему каждый день после работы, в любую свободную минуту и помогать — ему безмерно нравилось находиться в пространстве, полностью принадлежащем Стефану. Каждый угол той квартиры, грань стола, каждая книга на полке, стройный порядок бумаг — всё напоминало о том, что там жил никто иной, как Трей. А здесь, в этом доме… Державин ни разу не ощущал подобного. Может, потому, что поднимался к Стефану, в единственное место, где он мог обрести свободу во всём доме, всего пару раз. — Спасибо… но, может, всё-таки я? Трей спешил, словно боялся, что им бы не хватило времени, и оттого Державину приходилось его догонять: они минули прихожую. Обоих ошеломляла пугающая, столь внезапно появившаяся вседозволенность — она ощущалась отдалённой, хрупкой, и потому пользоваться ей в полной мере пока было попросту страшно. — Нет-нет, я справлюсь. Я хочу, чтобы ты ни о чём не беспокоился и отдыхал. Роман не стал с ним спорить, тепло улыбнувшись самому себе от его заботы — если Стефан настаивал на чём-то, то так, скорее всего, в итоге бы и случилось. Оба замолчали, но эта тишина была всецело органичной: она не вызывала жгучего, неудобного, рвущегося изнутри желания вновь заговорить, не несла в себе и крупицы неловкости — просто присутствовала между ними, пока они шли к кухне. Пройдя сквозь двери, Трей поверхностно окинул помещение взглядом и тут же двинулся дальше — к шкафчикам и плите. На своём пути он, словно ни в чём ни бывало, отодвинул стул у обеденного стола, но отнюдь не для себя. — Садись, — просто и коротко указал он — без приказа, без просьбы. Обычным приглашением, как равный равному. Однако Державин, неловко и даже в какой-то мере опасливо уставившись на стул, не решался к нему подходить. В его голове не складывалась картинка: наедине со Стефаном можно было всё. Впервые у него появился шанс почувствовать себя кем-то большим в этом доме, чем бесправным, никому не нужным пленным, но… задача оказалась куда сложнее, чем он себе представлял. Его словно сковывали невидимые глазу границы, не давая ступить и шага. Страх настолько глубоко въелся в его душу, что садиться за стол, за которым обедал комендант, казалось преступлением. Трей обернулся на него, заметив эту исключительно печальную картину и замер в полудвижении, достав с полки соль. Вся его спешка сошла на нет: стоило помнить, что у них было в запасе… целых три дня. Три. Он оставил баночку около плиты, развернувшись к нему лицом — Стефан смотрел на него с глубоким пониманием и искренним желанием скорого приспособления к переменам. Однако он не торопил его, давал столько времени, сколько бы потребовалось. Державин малость вскинул на него взгляд, в моменте ощущая, как в груди дрогнуло сердце. Трей мягко, горько и слабо улыбался. — Ром, я знаю, ты привык к обратному, но, — он вздохнул, — ты можешь вести себя здесь как дома. Хотя… даже мне это место домом никогда не было. Я не могу сказать, что знаю, в каком месте чувствую себя безопасно. Но если ты рядом, мне хорошо везде. А сейчас нет никого, кроме нас. Мы совсем одни, и отец вернётся нескоро. Эти три дня — наши. Только наши, не их. Ладно? Он отпрянул от края плиты, подходя ближе к Державину. Роман всё стоял, постепенно тая, и когда Трей оказался с ним рядом, положил ему руку на плечо, он сам собой обмяк. — Ладно, — на лице Державина дрогнула неловкая улыбка. Стефан, довольный соглашением, тут же цемнул его в щёку, заставив его невольно сконфузиться. — И всё-таки садись. А я… что-нибудь здесь придумаю, — бросил он через плечо, моментально отходя обратно к шкафчикам и вновь приобретая сконцентрированный вид. Державин не мог ему противиться и, скрепя сердце, всё же уместился на стуле, обращаясь с ним так аккуратно, будто в его обивке вот-вот бы разорвалась мина. Он не переставая глядел в спину Стефана, пытающегося вспомнить, что стоило делать дальше, и оттого на его лице росла едва ли сдерживаемая улыбка: Трей взялся за чугунную сковороду, помещая её на конфорку, потянулся к шкафу за куриными яйцами, и движения его казались скованными, почти деревянными. Стефан находился в абсолютно чуждой для себя среде: он замер, оглядывая всё, что достал, с озадаченным видом какого-нибудь философа или учёного. Ему совсем не хотелось совершать глупых ошибок, но опыта в готовке у него почти не было, и его максимум — нарезать бутерброды. Да и то неровно. Трей взял одно яйцо, покрутил его в пальцах, оценивая вес, и хотел было стукнуть им о край сковороды, но вмешался Державин, не сразу подбирая слова и жестикулируя рукой в попытках их найти. — Масло! Там, это… отрежь немного масла, пусть тает. — Я знаю, — со странной и стыдливой интонацией отрезал он, тут же начиная открывать шкафчики. Среди шороха Трей замолчал, будто возвращая себе былую концентрацию. Пусть Роман и не видел его лица, но мог представить, каким оно было: строгим, придирчивым до мелочей, критичным к самому себе — ровно таким, каким представал Стефан перед оркестром в особо горящие сроки или же тогда, когда кто-то открыто портил весь звук. Заметив отсутствие голубого огонька на конфорке, Державин поджал губы, раздумывая с несколько секунд, стоило ли напоминать о ещё более тривиальной вещи, но иначе он не мог. — Ты газ-то хоть включил? Трей замер в движении, медленно положив масло и нож туда же, где пребывало всё остальное. Напряжение в его плечах враз исчезло, он досадно выдохнул, а после тихо, неловко, но весьма заразительно хихикнул. — Ну, конечно… — его руки отправились рыскать всё по тем же шкафчикам, но уж точно в последний раз. Стефан нашел спичечный коробок, закатал рукава до локтей и приготовился зажечь огонь. Но как ему стоило не обжечься — он не знал, а потому стал вести себя в стократ более опасливо, понимая, как нелепо это выглядело со стороны. Оттого он и сам не имел в себе сил сдержать улыбки. — Пожар не учини, — Роман слабо вытянулся на стуле, пристально следя за его руками. Трей чиркнул об коробок раз — слишком слабо, не рассчитал. Во второй же вспыхнул маленький, колыхающийся огонёк. Он уставился на него, как на нечто опасное — вроде заряженного револьвера, не менее. — И как его… Бросить? — он растерянно оглянулся на Державина в поисках помощи. Этого Стефан явно не учел, и теперь ему было ужасно стыдно за свои скудные навыки. — Не надо, просто поднеси, — заверил его Державин, помотав головой с мягкой улыбкой на лице. Трей вновь переместил всё своё внимание на конфорку. Он с аккуратностью повернул ручку крана, тут же подставляя огонь — синее пламя враз вспыхнуло, отчего он резко отдёрнул руки прочь. Всё внутри сжалось, но страх быстро сошёл на нет — лишь облил неприятной, холодной волной. Голубые всполохи поднимались вверх слишком сильно, слишком отчётливо: приглядевшись, Державин тут же поднялся со стула, подошёл ближе и отрегулировал поток газа. — Так и задохнуться в два счёта… — он встал с Треем рядом, пристально наблюдая за тем, как успокаивался огонь. Он также убрал на время сковородку, чтобы та не нагревалась слишком сильно, но вскоре вернул её на место. Стефан не интересовался плитой: он глядел на Романа, так уверенно и ловко уладившего проблему, и ему стало невыносимо совестливо, что он не сумел справиться сам. Стыдно и за то, что пообещал Державину отдых. — Я всё сделаю, — бросил он, подступаясь ближе и тем самым побуждая Романа сделать шаг в сторону. — Не беспокойся. — Мне нетрудно помочь… — Я справлюсь, — он решительно кивнул и улыбнулся ему, хотя понимал, что могли бы возникнуть трудности. Однако… это ведь было совсем нестрашно. Спалённая яичница — не беда. А вот спалённая кухня… Конечно, Трей себя накручивал. Не могло произойти ничего ужасного. Но один бы он вряд ли управился, и потому наконец сдался. — Ладно, тебе… всё же, наверно, лучше побыть рядом. Извини. Державин вмиг оживился, наконец чувствуя свою причастность к делу — он не любил сидеть в стороне, и Стефан напомнил себе об этом, ослабив значимость мимолётного обещания отдыха, данного Роману. — Да ну, не извиняйся. Я только рад, — Державин мягко хмыкнул себе под нос, тут же обведя взглядом плиту и всё, что выложил Трей. — Ну, бери на нож масло. Стефан засуетился от столь резкого перехода от слов к действиям, но тут же подстроился, скользнув ножом по самому краю сливочного масла, а после молча оглянулся на Рому, точно проверяя правильность своих действий. — Побольше, — с улыбкой покачал головой он. Трей вмиг исправился, и, держа кусочек на лезвии, опустил его на сковороду — масло тут же растаяло, расплываясь в блёклую лужицу на уже чуть горячей поверхности. Он, всё ещё молча, взял куриное яйцо, уместил его в ладони как можно удобнее, приготавливаясь разломить скорлупу о край сковородки. Это ему никогда не удавалось, а последний раз, когда он вовсе сам готовил яичницу, был четыре года назад — и то, с боем. После же Стефан оставил попытки. Раздался короткий, глухой хруст — склизкое, неприятное содержимое вылилось всё разом при стуке, несколько мимо, и Трей успел испачкать пальцы. Он покривил лицом, наблюдая, как бесформенная жижа расплылась и лениво заскворчала на чугунной поверхности. — Черт, — выругался Стефан на досадном, но отнюдь не трагичном выдохе. Дотянувшись до ближайшего полотенца, он тут же принялся вытирать руки с весьма сосредоточенным видом. — Ничего. Давай покажу, как? Державин, найдя первую попавшуюся вилку, соскреб с горячей поверхности неудачное подобие яичницы и поставил сковороду обратно на конфорку. Пришлось вновь добавить немного масла. После же он приготовился разбивать скорлупу яйца — одним чётким, мягким, выверенным стуком, Роман повредил её, поднёс ближе к чугунной поверхности, излучающей приятное тепло, и аккуратно разломил. Ни осколков, ни вытекшего желтка — работа профессионала. Тихо, ненавязчиво скворча, прозрачное содержимое яйца постепенно начинало принимать белый цвет. — Попробуешь со вторым? Трей молча кивнул, силясь делать всё так, как показал Державин: разлом, конечно, получился у него не столь идеальным, но вполне терпимым. Белок, вылитый на сковороду, стал мерно схватываться, а желток сохранил свою цельность. — Молодец, — Рома покивал головой, вдруг шутливо ухмыльнувшись. — Приемник Огюста Эскофье, не иначе. — Ха-ха. Очень смешно, — отчеканил Стефан с явным, но беззлобным сарказмом, развязно толкнув Державина бедром. Рома качнулся в сторону, но тут же вернулся, и их плечи на момент соприкоснулись. Между ними вмиг стала нарастать неясная, но лёгкая и задорная атмосфера — оба враз почувствовали себя свободнее, чем когда-либо. — А что? Эскофье с малого начинал. Поговаривают, его первая яичница была такой ужасной, что её можно было использовать вместо химического оружия. — Ты это только что придумал, — Трей прищурился, но в уголках его губ подрагивала слабая, ласковая улыбка. — Ничего подобного, — возразил Рома, и через всю напускную серьёзность в его голосе проглядывалось веселье. — Просто: великими не рождаются. Игра Паганини сперва тоже скорее всего звучала ужасно. Роман потянулся к лопатке, висящей на креплении у стены наряду с другими приборами, а после передал её Стефану — их пальцы соприкоснулись, и на этот раз им не нужно было отдёргивать друг от друга свои руки. Никто не видел, да и казалось, словно не было ничего за пределами этого дома: ни войны, ни лагерей, ни даже Москвы. Только они. — Поддевай края, чтобы не пригорело. — Понял, — Трей кивнул, с аккуратностью приподнимая белок в некоторых местах. — Но Паганини? Нет, ни за что. — Да-да, я уверяю, — в голосе Державина звучала тёплая, малость поддразнивающая интонация. — Вот у меня, пусть я и не Паганини, тоже не всё сразу получалось. Первые года два-три соседи думали, что я кошку мучаю. Так звучала моя игра. А у тебя, ну зуб даю, тоже сначала гаммы выходили криво. — Криво? В шесть лет я играл Черни, — он изогнул бровь, тихо фыркнув. Естественно, Трей преувеличивал: играл он тогда от этого автора самое лёгкое, из серии «школы беглости». — Да что ты? — Ладно, я соврал. В семь, — Стефан поначалу сдался, продержал паузу и выдал то, отчего оба едва ли сдержали смех. — Так, бравурный, соли яичницу, — Роман еле заметно толкнул его локтем в бок. — Смотри, с сахаром не спутай. Трей потянулся к солонке, сразу же передавая её ему. Решил не рисковать, ведь иначе все старания были бы напрасны. — Давай лучше ты, а то у меня сложные отношения со специями. Доверяю дело профессионалу. — Спасибо, — Державин мягко хмыкнул, принявшись солить исключительно белок, чтобы желток сохранил свою яркость и не покрылся белыми пятнами. Он, между делом, поглядывал на Трея с теплой улыбкой. — А скажи, ты хоть с чем-то на кухне дружишь? Стефан задумался и ответил, немного погодя. — …С чаем. И с кофе. Без этого никак. — Ну… тогда наш дуэт споётся лучше всех. Пока ты будешь чаи гонять, я буду мировую кухню осваивать. — И многое ты умеешь? — Стефан спросил с неподдельным интересом, повернувшись к нему и облокотившись ладонью об выступ плиты. — Вообще… да, — Державин поставил солонку подле, принимаясь ждать, пока яичница бы окончательно схватилась. — Мама пасла меня на кухне с двенадцати. Говорила, что мужчины, умеющие готовить — нарасхват. И одной скрипкой невесту не прокормишь, буквально. — Невесту? — переспросил он еле отрешённо, с ноткой ревности. Державин заметил этот контраст, вмиг умолкнув. Ему стало неловко, ведь говорить о подобном со Стефаном ему теперь было… весьма странно. Виновато вздохнув, он наклонился всем телом в его сторону. — Или не невесту, а тебя, — сказал он тише, мягче, легко улыбаясь. — Пока никто с голоду, вроде, не умер. — Помолчи, а, — Трей огрызнулся без единого намёка на злость, тихо рассмеявшись и прикрыв на сущий момент глаза. — Да ладно тебе, — он улыбнулся в ответ. — И, в итоге, это меня не раз спасало! Когда уехал учиться в Москву из Ленинграда, жил в коммуналке… в общежитии, в общем. Там либо ты сам варишь, либо… сам варишь. Третьего не дано. Да и… если бы не практический навык, то я бы не стоял здесь, с тобой. Музыканты никому не нужны так, как нужны рабочие руки. — Ты личность разносторонняя, — Стефан говорил ласково и глядел на него бесконечно тепло, но в этом тепле всё ещё считывалось шальное настроение. — И повар, и артист погорелых театров. — Это яичница сейчас погорелой станет, снимать надо. Трей вмиг напрягся, поспешно оглядывая сковородку, и оттого Державин тихо, слабо, но мягко хихикнул себе под нос. — Не беспокойся, я займусь. Заваришь чай? И, может, даже нарежешь хлеба? Роман одним движением достал из шкафчика две тарелки, а после без единого препятствия разрезал яичницу на равномерные кусочки. Он ловко приподнял в своей руке сковороду, и её содержимое словно само собою скатилось прямиком на тарелки — так казалось Стефану, заворожённо наблюдающему со стороны. Трей, оттаяв от сильного впечатления, которое на него всякий раз производил Державин, всё-таки отыскал на кухне чайник, залил водой и поставил на ту же конфорку, теперь свободную. Пока вода начинала постепенно бурлить и кипятиться, он вынул из хлебницы относительно свежую буханку, поместил на доску и стал примеряться к ней ножом. Дирижёрские руки Стефана, чёткими, грациозными движениями управляющие целым оркестром, чувствовали себя крайне неловко при, казалось бы, таких простых вещах. Может, влияло присутствие Ромы — в его глазах он желал казаться как можно лучше, и оттого его посещало лёгкое волнение. Он всё же стал резать, и это было похоже на отгрызание куска, нежели на гладкое, беспрепятственное отделение от общей массы. Державин, поставив тарелки с горячей яичницей на стол и выложив вилки с ножами, заметил эту картину. Он не имел сил спрятать своей улыбки. Роман вновь подошёл ближе, пробираясь рукой к бугроватому, где-то слишком тонкому, а где-то слишком толстому ломтю чёрного хлеба. Форма была не столь важна, ведь не отменяла вкуса, стоило ему только попробовать. — М-м, хороший. Качество. Трей оглянулся на него с ласковой усмешкой, задержав ненадолго взгляд на его глазах, а после вернул своё внимание к хлебу. К мучению хлеба — так это виделось Роману. Он недолго молчал, наблюдая за действом, и в итоге не смог стерпеть: Державин шагнул к нему ближе, встал за спиной, останавливая любое движение. Немного замешкавшись, будто проверяя границы дозволенного, он положил свои руки поверх его. Стефан весь вытянулся, не ожидая подобной смелости от Ромы — сердце его рухнуло куда-то глубоко и вряд ли бы быстро вернулось на прежнее место. — Смотри, — он стал водить руками Трея, направлять их, и оттого Стефан, казалось, вовсе перестал дышать. — Надо не давить, не пытаться отгрызть лезвием кусок, а плавно вести ножом. Трей уже не слышал, ведь всё его внимание сфокусировалось отнюдь не на хлебе — ему стало в момент плевать. Плевать на всё, кроме тепла за спиной, кроме рук, аккуратно показывающих, как нужно было резать. — Видишь? — Державин был сосредоточен и увлечён работой, дорезая ещё кусочек. — Вижу, — тихо проговорил Стефан, но глядел он уже далеко не на получавшиеся ровными ломти. Роман отстранился ровно настолько, чтобы встретиться в ним взглядом. Щеки облило румянцем, он затих и неловко, но ласково улыбнулся. — Ты на хлеб смотри, а не на меня. — Не могу, — на лице Трея тоже дрогнула смущённая улыбка, и он, сам того не замечая, рассмеялся вместе с ним не то от стыда, не то от счастья. Почему-то всё хотелось смеяться и улыбаться, будто позади не было никаких невзгод, а впереди — целая вечность. Хотелось, чтобы это состояние, чуть шутливое, всецело открытое и искреннее, никогда не заканчивалось. Однако их прервал протяжный свист чайника. — Так, — с намеренной деловитостью совершил паузу Державин. Его вдруг смутила внезапная близость, которую он сам невольно инициировал, отчего он запаниковал по привычке. Однако голос, звучащий фоном в голове, говорящий, что это было неправильно, со временем всё больше стихал. — Давай уже завтракать. Яичница стынет, чайник сейчас взлетит, а ты стоишь и от дела меня отвлекаешь. — Это я отвлекаю? — возмутился Стефан, но в его голосе звучал лёгкий смех. — А кто ко мне сзади подкрался? — Дед пихто, — Державин отстранился прочь, тут же забирая с собой несколько ломтей хлеба. — Чего? Какой дед? — Стефан искренне не понял шутки, глянув ему вслед и поправив волосы рукой. Порой его озадачивали обороты, пожалуй, самого сложного языка, который он когда-либо учил. — Да забудь, забудь… — Роману жутко хотелось перевести тему или вправду забыть обо всём постыдном, что он только что сотворил. — Это опять какое-то выражение? Вы, русские, имеете уникальный дар — придумывать их из любого слова. Стефан говорил, параллельно выставляя два блюдца и чашки на стол. Он стал наливать в них кипяток, отмеряя количество словно с математической точностью. — А то, — кивнув, Державин сел за стол, тут же макая хлеб в желток и откусывая. — Вкусно получилось. Прежде чем уместиться подле него, уже разрезающего яичницу с явным увлечением, Стефан бросил в воду сморщенные чайные листья, а также пару кубиков сахара Державину — он знал, что Роман любил послаще. Запомнил детали с перерывов и редких вечеров, проведённых вместе. Только после всего этого Трей сел на стул, на котором обычно размещался отец: теперь это не имело никакого значения. Державин, поблагодарив его взглядом, принялся размешивать сахар круговыми движениями, создавая небольшой шумок. — Слушай, я уже и забыл. Как правильно: по часовой стрелке или против? — Вообще, правильно вперёд-назад. Чтобы не стучать, — парировал Трей и самодовольно, но беззлобно хмыкнул, показывая пример. — Уделал, блин, — Державин принял безоговорочное поражение, тихо похихикав. — Вот тебе нормально сидеть и завтракать с беззубым крестьянином, который мешает чай, о Господи, по часовой стрелке? — Во-первых, ты не крестьянин, а во-вторых — совсем не беззубый. И в-третьих, мне приятна такая компания, — Стефан принялся аккуратно разрезать яичницу, словно сидел не в собственном доме, а в именитом ресторане. — Очень даже. Последовали беззвучные смешки, но вскоре оба ненадолго затихли, приступая к трапезе. Еда оказалась необычайно вкусной: Трей не знал, было ли дело в умелых руках Ромы, в собственном вкладе в дело или же вовсе лишь в одном присутствии Державина рядом. Но вероятнее всего, в последнем. Манеры, доведённые до автоматизма годами строгого воспитания, постепенно начинали увядать — Стефан расслабил осанку, облокотившись на спинку стула, поставил локти на стол, даже позволял себе короткие оценочные суждения о высоком качестве яичницы со слегка набитым ртом. За эти жесты раньше его непременно одёрнули бы, указали бы на ошибку самым прямолинейным и уничижительным образом. Однако теперь можно было опустить все правила и не торопиться сбежать наверх из-за стола, ведь ни одно утро в этом доме не было столь светлым. Не было столь запоминающимся, ласковым и тёплым. Роман же, напротив, спешил. Это вошло в его привычку, закрепилось где-то глубоко в подсознании за все месяцы, проведённые в неволе, в ожидании следующей порции, которую могли дать, а могли и не дать. Он даже не замечал того, как ел значительно быстрее Стефана, пока тарелка не опустела — ни крошки, ни малейшего кусочка. Державин замер с вилкой в руке, поднял взгляд на Стефана, медленно попивающего чай, и ему вмиг стало ужасно неловко. Трей только начал, а он уже всё съел, словно боялся, что не успел бы не то до пересчёта, не то до отбоя. Стефан заметил это. Конечно, заметил, но не стал акцентировать внимание: ему хотелось, чтобы Державин не обременял себя какими-либо рамками и делал всё то, что желал. — Извини, — невпопад бросил Рома, — Я не специально. Трей лишь слабо выдохнул, ласково улыбнувшись ему, и во взгляде его не читалось ни снисходительности, ни осуждения. Разве что понимание. — Не извиняйся. Ешь, как хочешь. Только меня подожди… — он тихо хмыкнул, единым жестом, одной лишь улыбкой сметая прочь переживания Державина. Рома хотел что-то добавить, но промолчал, отодвинул тарелку и взял чашку, грея об неё ладони. С чаем он так быстро расправиться не смог, иначе бы обжёгся, поэтому его оставалось ещё много. Стефан доедал медленно, уделяя внимание каждому кусочку. Еда отнюдь не была изысканной — она была до смешного простой. И в этой простоте и состояла главная особенность, неповторимость утра. Никакого напускного гостеприимства, угрюмых лиц и желания скорее выйти из-за стола, даже тишина была иной от той, что обычно наполняла дом. От густой, холодной, мёртвой. Всё в корни изменилось. Солнце уже поднялось достаточно высоко, заливая кухню мягким, бледно-золотым светом. Яркие лучи скользили по кое-где треснутому кафельному полу, по выщербленному краю раковины и скрипучим дверцам шкафчиков: эти детали никогда не бросались в глаза так, как сейчас, пока оба неспешно допивали чай. Они сидели молча, каждый думал о своём, и в этом не присутствовало и малейшей неловкости. Державин впредь старался не спешить, засмотревшись на кухонную дверь, уходящую во двор. Стекло в её верхней половине было мутным, по всей видимости, старым, но солнечный свет просачивался через него, рисуя на полу дрожащие прямоугольники. А за этой дверью угадывался двор, в котором Роман никогда не был — пустой, тихий, чуть позеленевший. Наверно, на улице всё ещё было прохладно, но куда теплее, чем в мартовской Москве. Стефан следил за его взглядом, пока Державин был отвлечён собственными мыслями. Он всматривался в его черты с благоговением, почему-то боясь, что Рома бы заметил, неловко поменял бы положение, отшутился бы, как раньше. Но теперь он разве что… посмотрел бы в ответ с теплом. Иногда Стефану всё ещё не верилось, что его чувства были взаимны. Спустя столько месяцев, столько бессонных ночей. Это всё ещё казалось чем-то иллюзорным, никогда не осуществимым… ровно до того момента, как Роман касался его так, как не касался раньше, говорил те слова, которые не говорил ему никогда. — Спасибо тебе, — вдруг тихо проговорил Трей, будто ни с того ни с сего. Державин, выдернутый из своих мыслей, обернулся на него. — За что? — Да за всё… — он с теплом увёл взгляд куда-то в сторону, ведь продолжительно, вдумчиво смотреть на Державина непременно означало таять. — Я думаю… что это самое прекрасное утро в моей жизни. Он остановился, поставив опустевшую чашку на блюдце и стал непроизвольно поворачивать её из стороны в сторону, чтобы занять чем-то руки. — Я всегда старался не завтракать с семьёй, ведь каждый раз это оборачивалось либо допросом, либо упрёком. За этим столом никогда даже, наверно, не смеялись. А мы вместе… сидим, пьём чай… и всё так хорошо. Так просто. Но так необычно для меня. Оба замолчали, ощущая, как в груди разливалось что-то зыбкое и нежное. Стефан метнул свой взгляд ему на ладонь, лежащую на столе, и потянулся до неё своей. Невесомо коснувшись костяшек, он огладил его руку и только после поднял свой взгляд на него. Когда они находились наедине любое касание ощущалось иначе — не столь запретно, воровато и поверхностно, а именно так, как хотелось бы: свободно, тепло и особенно чувственно. — …Такое утро — не последнее, — внезапно для самого же себя заверил Рома, медленно вплетая пальцы в ладонь Трея. — И я хочу, чтобы так было каждый день. Правда хочу. Его уверенность на секунду спала, и он тут же глянул в глаза Стефану, словно сказал слишком много. — В смысле, если ты тоже хочешь… Державин не мог совладать с чувством, что постоянно говорил крайне глупые вещи наедине с Треем, и оттого ему становилось стыдно. Но он не мог иначе: Стефан, попросту своим взглядом, направленным глубоко ему в душу, заставлял его запинаться и терять ход мысли, волноваться о тех вещах, которых он в обычном состоянии не заметил бы. И эта приятная тревога накатывала неравномерными волнами: в один момент Роман мог свободно выражать свои мысли, первым проявлять внимание… Но стоило только Стефану стать чуть ближе — он впадал в странный ступор, будто всё это случалось с ним впервые. — Конечно хочу. Даже можешь не спрашивать, — Трей лишь тихо усмехнулся, поджав брови. — Так и будет. Обязательно будет, Ром… Они сидели ещё некоторое время, не разнимая рук. Стефан гладил его по костяшкам, изредка пробираясь до его запястья и невесомо проводя по нему самыми кончиками пальцев, отчего Державин незаметно таял. В тишине улавливалось не отсутствие слов — в ней помещалось то необъятное, невыразимое, что они не могли высказать вслух, но так отчётливо чувствовали. Остатки чая давно остыли, однако оба не спешили вставать. Солнце светило всё ярче, медленно ползло по стенам, меняя очертания отражений, и по-весеннему пригревало сквозь стекло. Уходить вовсе не было нужды — они бы так и остались здесь на весь день, да и на все три, в которых они были бы одни, если бы не предложение Стефана, возникшее из полного безмолвия. — Может, в гостиную? — они перестали куда-либо торопиться: дом находился в их полном распоряжении, а срочных дел не имелось. От подобной свободы они даже и не знали, с чего стоило начать. Державин кивнул, позволяя Трею потянуть себя за руку с места. Они встали, двинувшись прочь из кухни. Распахнутые деревянные двери остались позади, и гостиная, залитая тем же ярким, светло-золотым светом, встретила их приятно пригревающим сквозь стекло теплом, контрастными тенями предметов, распластавшимися на полу. Дом ещё никогда, казалось, не выглядел таким живым. Совсем никогда, даже в самый солнечный день и в разгаре летнего зноя. Всегда эти стены были холодны, чужды, и служили ни в коем случае не убежищем от ветров перемен и невзгод, а клеткой, из которой невозможно было вырваться. И если вырваться, то ненадолго, обязательно приходя обратно в кандалы. Но сейчас Стефан, проживший здесь столько лет, знающий каждый угол, помнящий всякую взбучку, всякое скверное слово, не ощущал себя здесь плохо. Наоборот — оковы спали сами, и отныне дом был не неволей, а крепостью. Крепостью, в которой их никто бы не увидел, не стал бы указывать на них пальцем, обвиняя во всевозможных грехах. Трей подвёл его к дивану, преспокойно усаживаясь так, как было удобнее всего. Державин, не желая привлекать к себе внимания очередным ступором, уместился рядом, но на самом краю, словно на иголках. Стефан лишь выдохнул с терпением, потянувшись к нему своей рукой: Трей слабо коснулся до его плеча, потянул к себе коротким движением и, Рома, сам того не замечая, сел ближе к спинке, и они невольно прижались к друг другу — так уже было лучше. Державин вскоре окончательно расслабился, позволяя себе откинуться головой чуть назад. Стоило уже… свыкнуться с тем, что можно было всё. Абсолютно. Но в его голову настолько въелись новые понятия, привитые страхом, что избавляться от них было крайне сложно. Даже в присутствии Трея, в его незыблемой поддержке. Они некоторое время сидели в безмолвии, глядя на то, как солнечный свет медленно, почти незаметно переползал с одного предмета на другой, выхватывал из тени то столик, то угол рамы на стене, то забытую, вероятно, Рафаэлем, газету на кресле. Стефан, вдруг поправив своё положение, опустился вниз, уместился у Державина головой на коленях. Так спонтанно, но естественно — Роман поначалу слабо опешил, но после аккуратно положил руки на него, одну запуская в волосы. Никогда ещё с ним он себе подобного не позволял. Трей беззвучно и протяжно выдохнул, бросив взгляд на одиноко стоящий рояль, а после и на газету, оставшуюся столь же одинокой на кресле. Мысль пришла сама собой. — Ты знал, что я не всегда хотел заниматься музыкой? — внезапно начал он, прокручивая в голове не самые приятные из воспоминаний. Но оттого, что Роман слушал, уже было плевать на прошлое. — …Не-а. Правда? — Ага. У меня когда-то был мерзопакостный учитель музыки. Кричал, стукал по пальцам, и в итоге отбил у меня всё желание играть. И даже когда он перестал меня учить, музыка осталась для меня мукой, — Трей повернулся к Державину, ластясь ближе. Небольшой рассказ его звучал непринужденно и легко, но Роман прекрасно понимал, что отношения у Стефана с музыкой были натянутые. Впрочем, как и со многим, что как-либо касалось его семьи и этого дома. — Потом — музыкальная школа… Там хотя бы я наконец стал общаться со сверстниками. Ну, как общаться… Друзей у меня не имелось. — Совсем? И почему? Я бы с тобой наверняка подружился, — Державин тихо хмыкнул, заставляя улыбнуться и Трея. — Я не сомневаюсь. Сказал бы то же пресловутое… м, как оно… Ду дирижирен гут? Из груди Ромы сам собою вырвался смешок, стоило только вспомнить их первый, неловкий, немного странный диалог. И то, не диалог вовсе. — Ага. — А так… Мне было не до них, вечно занят, вечно в учебе… и, впрочем, меня не принимали в коллектив. И не принимали наверняка из-за того, что я был слишком тихим, слишком… правильным. Ещё… я специально показывал безразличие, но на самом деле жутко хотел с ними общаться. А когда переехал в Москву и почувствовал свободу, вновь влюбился в музыку. Так резко… Глупо, правда? Державин отрицательно покачал головой, заглянув Стефану в глаза и огладив его рукой по волосам. — Ни капли. Если б меня дома так третировали, то я бы тоже ото всех закрылся и точно так же то ненавидел музыку, то любил. Но мне повезло. Сначала мы с мамой пытались вместе разобраться, как правильно играть, она мне очень помогала. А там, в самой школе, чего только не было! И прогуливали, и попадались, — он вдруг остановился, будто что-то вспомнив. — О, знаешь, у меня был препод по сольфеджио, чем-то похожий на тебя. — Да ну? — Трей слабо нахмурил брови, притом улыбнувшись. — Да-да, точно! Его ещё буржуем называли из-за того, как он интеллигентно держался. Ему шло. Кажется, он и был таким, ну, из бывшей интеллигенции. Тихим, правильным. Даже в каком-то роде опасался нас. — Ну спасибо за комплимент, — Стефан саркастично пожал плечами. — Эй, вообще-то, это и вправду комплимент. Он был хорош в своём деле, а ты — ещё лучше, — Роман легко ткнул его пальцем в бок, вдруг заставляя сильно дёрнуться. — Ты что, щекотки боишься? — Нет, — Трей ответил слишком быстро, и это прозвучало весьма неубедительно. Роман прищурился, и в глазах его зажглась опасная искра, заставляющая Стефана вмиг замереть. — Только посмей. Державин с нарочитой осторожностью убрал свою руку с его головы, протягивая её к его рёбрам. Трей пребывал в крайне уязвимом положении, лежа у него на коленях, и оттого напрягся так, что свело мышцы — он не знал, стоило ли ждать атаки. — Рома! — Что? Я просто руку кладу, — невинно произнёс он, останавливая ладонь в миллиметре от Стефана. Ещё чуть-чуть, и напал бы. — Ты задумал что-то нехорошее, я по глазам вижу. — Я? — Державин изобразил оскорблённую чистоту совести. — Чтобы я, и задумал нехорошее? Да никогда. Трей замер, глядя на него снизу вверх, с выражением крайнего подозрения. Он перестал на момент дышать, а мышцы живота напряглись в ожидании. — Ладно, не буду, — Роман спокойно опустил свои руки на его грудь, позволяя Стефану расслабиться. Но, прождав всего с пару секунд, он совершил новое, уже более внезапное нападение, впиваясь пальцами меж его рёбер. От подобной неожиданности Трей сдавленно вскрикнул, выгнулся в пояснице, тут же хватаясь за запястья Державина в попытках его остановить. — Ах ты! — он хотел мягко выругаться на него, но не стал. Наконец, споймав руки Ромы в особо крепкой позиции — хватка у него, как и у всех музыкантов, была сильная, — Стефан поднялся в сидячее положение и глянул прямиком ему в глаза. — Я бы мог сейчас напасть на тебя с такой же беспардонностью, но боюсь окончательно сломать тебе рёбра, — у него совсем не получалось сохранить достойного вида и серьёзного выражения лица: под напущенной жесткостью пробивалась улыбка и клокотали смешки. Державин лишь смотрел на эту картину и беззвучно хихикал, перестав через силу добираться до его боков. Стефан всё ещё не убирал своей напряжённой хватки с его рук, и Рома, в принципе, не был против. — Ну всё-всё, теперь точно не буду. — Лучше взаправду перестань. Мы же взрослые люди! — возмущение Трея разбивалось о смех, рвущийся наружу. — Взрослые, — кивнул Державин. — И поэтому мы не можем дурачиться? — Можем, но не так же! — А как? Сначала — чай, а потом с двух до двух пятнадцати? — в его голосе звучало неподдельное веселье, и Стефан сдался, отпуская его запястья, но не отодвигаясь. Ему пришлось отклониться чуть назад, чтобы опереться рукой на его колено и развернуться к Державину больше. Они ненадолго умолкли, смотря друг другу в глаза. Свет утреннего солнца выделял каждый перелив цвета в радужке, заставляя всматриваться в неповторимость узора. Трей коротко скользнул взглядом по лицу Ромы, по каждой черте, по лёгкой улыбке, ещё не сходящей с его губ, и потянулся ближе с закономерным вопросом. Стефан дал ему время отстраниться, но Роман никуда не двинулся — он лишь весь невольно сжался, ожидая поцелуя так же, как Трей ожидал нападения. Стоило мягко прильнуть ещё ближе, сокращая расстояние в ноль, как вмиг обоих обдало теплом: Роман выдохнул ему в уста, нерешительно уместив руки на его талию, помогая сохранять равновесие. Ладонь Стефана легла ему на затылок, пальцы зарылись в кудрявые волосы, притягивая его к себе — не с настойчивостью, а скорее с нежным желанием продлить этот момент, растянуть его настолько, насколько было возможно. Они не спешили, всецело посвящая себя ощущениям, заставляющим сердце биться чаще. Роман, постепенно оттаивая, стал несмело отвечать — поцелуй углублялся своим размеренным чередом. Положение вскоре стало неудобным, и Державин аккуратно увлек его за поясницу к себе, совсем малость не рассчитав с тоном жеста — вышло не так буднично, как хотелось. По спине Трея пробежала лёгкая дрожь, и отнюдь не от испуга — Стефан расценил это как приглашение. Он, отстранившись на сущий миллиметр, прижался к нему вновь, плотнее и крепче. Ранее мерные, изучающие движения губ стали сбивчивыми. Они то теряли ориентир, то снова его находили, и Стефан целовал его так, словно желал высказать всё, на что не находилось слов, забыться, раствориться в нём. Он не заметил, как его рука сама собой мягко, но настойчиво сжалась на затылке Ромы, а после скользнула ниже, на шею, обжигая. Мир сузился только до этого, до непрекращающихся касаний, качался где-то на периферии. Но лишь для Трея. Роман не ожидал подобного напора и совсем не поспевал за ним — его затормозила вдруг возникшая из неоткуда неловкость. Гул сердца в груди заставлял глохнуть, а стыд мешал спокойно дышать, заливая щёки яркой краской. Внутренний голос, твердящий, что они делали что-то ужасное, оказался сильнее — Державин упёрся ладонью в его грудь, пытаясь постепенно отстраниться. Трей понял это не сразу, принимая очередное касание за ласку, но, чувствуя заметное напряжение, всё же отпрянул, глядя на него в беспокойном вопросе: он сделал что-то не так? Стефан дышал глубоко и часто, словно после бега, и в глазах его всё ещё стояла поволока, которую Державин не видел в них ни разу. Не страх, не стыд. Что-то другое. — Я, э… — Рома сглотнул, и его голос дрогнул, не желая слушаться. — Просто… Трей, будто трезвея, заметил, как он вжался в спинку дивана, и тотчас же отдалился на приемлемо безопасное расстояние. Стыд жёг щёки, и сердце его билось прямо в горле — Державин не мог объяснить, что его остановило. Это было слишком. Слишком хорошо, слишком правильно, и оттого же страшно. Ему нужно срочно было вымолвить хоть слово. Любое. Даже бред: казалось, что иначе бы всё рассыпалось, как карточный домик. — А я… я тоже не сразу полюбил скрипку, — Роман искренне надеялся, что Стефан бы понял всё то, чего он не мог сказать вслух, в этой нелепой и отчаянной попытке сменить тему. — В смысле? — Стефан моргнул, чтобы переключиться с ощущения его губ на значение слов. Это было крайне трудно, ведь всего пару секунд назад он тлел, не в силах остановиться. — Н-ну, — Державин прозвучал хрипло, незнакомо для самого себя, и оттого кратко кашлянул, — первые полгода я её вообще ненавидел… Ещё недолго внимательно следя за мечущимся взглядом Романа, Стефан наконец понял. Понял, и оттого ему стало ужасно неловко, и вид у него сделался виноватым за свою… не то наглость, не то эгоистичность. Он аккуратно отодвинулся, усаживаясь удобно рядом с ним. Всё так же близко, но уже иначе — ему стоило дать пространство, чтобы прийти в себя. — Почему? Державин глянул на него с секунду, улавливая искренне заинтересованное в его словах выражение лица. Стефан не выражал разочарования или гнева, нет, он как всегда понимал его лучше, чем кто-либо на свете. И это придавало уверенности. — Мне было лет семь, когда мама подарила скрипку… — он начал робко, всё ещё чувствуя неловкость. — Она заставляла меня играть каждый день, а я хотел бегать во дворе. Да и первое время звучало всё это ужасно, я не знаю, как наши соседи в коммуналке не повесились… Он тихо хмыкнул, вспоминая, а Трей не сводил с него глаз. — Тогда лето было. Мама выгоняла меня в тепло на улицу, чтобы практиковался там и не действовал всем на нервы. Я, естественно, не играл, а сидел на каких-то ступеньках и смотрел, как другие бегали. Скрипку нужно было охранять, чтобы не сломали или не унесли. Но я в итоге оставил её. Прихожу — нету. Такую панику поднял… Искал её по всему двору, хотел даже нарисовать объявление о пропаже, но мама догадалась обо всём первее. Думал, убьёт. Стефан тепло улыбался ему, ощущая, как спал вдруг возросший жар. Державин аккуратно положил голову ему на плечо, как бы извиняясь за столь резкий поворот. — И как, убила? — Нет. Но она очень расстроилась, почти разочаровалась — так мне казалось. Я очень долго извинялся, плакался, а потом… Я до сих пор не знаю откуда и как, но она вернула скрипку. Ту же. Мне кажется, она что-то за неё отдала, что-то ценное, но не сказала. Я будто почувствовал это без объяснений, и после понял, что ей это очень важно. А потом как-то играть получше стал, и понеслось… Стефан ласково взял его ладонь в свою, невесомо водя по ней своими длинными пальцами. — Ты же рос в Ленинграде… Там, наверно, красиво. Дворцы, площади, каналы. — Да, там невероятно красиво. Но тогда было многое разворовано, разрушено, после революции. Пусто, люди уехали. Потихоньку, помаленьку восстанавливали, а к моменту, когда я уже поступил в Москву, всё было хорошо. Каждые три месяца катался к маме, она ведь совсем одна, — он ненадолго умолк, горько уведя взгляд в сторону. — Интересно, что там сейчас? И как она?.. Стефан виновато выдохнул и замер, поджав брови: он читал в издании «Der Welt», что Гитлер желал стереть город с лица земли. Насовсем. Сбросить ли бомбы, пустить газ, пусть он и был запрещен, заморить ли голодом — Трей не знал. Никто не знал, кроме глубоко причастных к войне. Он не стал омрачать ситуацию ещё больше, выбрав умолчать подробности — пока что… так было бы лучше. — Надеюсь, что всё в порядке, — он продолжил нежные поглаживания его ладони. — Я ни разу там не был. Хотел съездить, посмотреть, но никогда не находилось времени. Когда ты уезжал туда к маме, мне хотелось с тобой. — Хах, ну… сказал бы. Мы бы уладили вопрос. Оба улыбнулись, ненадолго замолкая. Горький и наивный вопрос назрел у Державина сам собой: встретил бы он её ещё хоть раз? Дорога домой была закрыта. Там его бы встретили с обвинением в «отдыхе», пока остальные проливали кровь. Да, он не воевал больше одного боя. Да, был плохим солдатом, но хорошим человеком — Роман невольно сокрушался о том, что ему, может быть, стоило вести себя иначе. Рваться в бой, быть готовым умереть за Родину, но… его приоритеты были чуть другими. Если в этой Родине не оказалось бы Стефана и мамы, то это… перестало бы быть домом. Он любил Россию, её историю, культуру, природу, людей, однако ненавидел то, что происходило на фронте. Любил Россию, однако его тошнило от лицемерия её лидеров. Любил, однако боялся сказать и слово против власти — ждал бы донос, а после и ГУЛАГ. Хуже немецкого лагеря, где ты не просто враг, а враг собственному народу. Роман, как бы ни хотелось, больше не смог бы вернуться в Москву. В голове стояла лишь одна Швейцария, казавшаяся обещанным раем на земле. Ведь рядом был бы Стефан. Державин совсем не знал, что стоило делать. Но как, как он мог отказаться, когда Трей так рвался туда? Ему ещё нужно было всё обдумать, прежде чем вновь поднимать эту тему. Он решил промолчать и на время отбросить эти тяжкие мысли прочь. — Эй, а я ведь тоже ни разу не был в Нюрнберге. В самом городе, в смысле. Они говорили ещё долго. Проходили часы, но темы не иссякали — они перетекали из одной в другую с той особенной лёгкостью, которая бывала лишь между теми, кому друг от друга было нечего прятать, трансформировались порой самым неожиданным образом, от ерунды до вправду значимых вещей. Они вспоминали Москву: филармонию, белые коридоры, деревянную лестницу на сцену, вечно прогибающуюся под заходящими с глухим скрипом. Говорили про парки, аллеи, площади, по которым порой бродили после репетиций. Про то, как боязно было смотреть друг на друга, как было страшно сказать хоть одно лишнее слово и быть пойманным с поличным. Порой смеялись, молчали и разговор возобновлялся сам собой, не то от какой-то нелепицы, не то от случайной мысли, возникшей в голове. Но вскоре паузы стали длиннее, голова тяжелее, а взгляд расфокусированнее — Роман изо всех сил боролся с вдруг нашедшей на него от ощущения полной безопасности и спокойного, размеренного тепла сонливостью. Трей не препятствовал. Он ненадолго отошёл в кабинет отца, скользнув взглядом по книжным полкам. Хотелось взять что-то спокойное, наполненное глубокими размышлениями, и Трей стал искать. На глаза не попадалось ничего примечательного: только Шиллер да Гёте, полностью разрешённые авторы. Однако, вправду, что можно было ожидать от кабинета Рафаэля? Трей не хотел надолго оставлять Державина, но ему пришлось подняться к себе. Выбор в его обители был куда шире — там осталась полностью довоенная литература, которую никто так и не выбросил, не сжёг дотла. Дому оберштурмбанфюреру, как-никак, доверяли. У Стефана была особая слабость к английским классикам, но это — совсем опасно. Если Диккенс или Митчелл ещё еле-как протискивались в установленные властью рамки, то Уайльд — ни капли. Но сейчас Стефан подобного не желал, да и его он перечитывал превеликое множество раз. Его выбор пал на, к удивлению, земляка Гессе — «Степной волк». Интересная вещь, которую он когда-то начинал, принимаемая цензорами с отвращением и, определённо, запрещённая так же, как каждая вторая книга на территории Германии. Трей спустился вниз, тихо проходя к дивану — Державин, уже дремля, вздрогнул. — Отдохни. Тебе не помешает, — Стефан улыбнулся ему с лаской, присаживаясь рядом и позволяя ему устроиться на собственных коленях, как он сам некоторым временем ранее. Знал Трей одно — теперь бы точно не встал, пока Рома бы не проснулся. Но торопиться было некуда. У них было ещё целых три дня.