Morgenstern

      — Почему ты со мной?       В голосе Ваньиня было слишком много пустоты и безразличия. Он словно был готов к тому, что прямо сейчас вместо ответа просто уйдут, оставят, бросят — а ему будет всё равно, ведь не так сильно он хватается за эту связь. Вот только Цзинь Гуанъяо хорошо знал эту интонацию. Так Ваньинь врал. Людям и самому себе. Ведь всё равно не будет. Напускное равнодушие и смирение лишь прятали за собой страх снова остаться одному. Он спрашивал — но ответа боялся, даже если сам себя старался убедить в обратном.       Пальцы сильнее сжали резной гребень, убирая его от волос, чтобы не провести случайно по прядям слишком резко. Так вот что это было за «ничего». Ему следовало догадаться, ещё когда пару дней назад слух уловил толки о том, что от Ваньиня сбежала ещё одна невеста.       — Сказал бы, что ради выгоды ордена, да только чем ближе мы, тем усерднее ты отказываешься идти на уступки, — он попытался улыбнуться, пошутить. Но на лице Ваньиня это отразилось только ещё большей мрачностью. Цзинь Гуанъяо неслышно выдохнул. Ладно, попробует по-другому. — Зачем ты спрашиваешь?       — Я не понимаю, — ему показалось, что губы Цзян Чэна на мгновение дрогнули. Как у человека, который сомневается, не решается говорить о том, что тревожит. — Столько людей меня сторонится, столькие жалуются на характер…       — Тебе есть до них дело? — бровь дёрнулась вверх почти насмешливо. С каких это пор Саньду Шэншоу придаёт значение тому, что говорят? Точнее, с каких пор он начал делиться переживаниями на этот счёт. — Знаешь, я могу и начать ревновать.       — Да нет же! — он рванулся с места, собираясь сесть, но Гуанъяо удержал его за плечи, не давая подняться. Ваньинь недовольно выдохнул и лёг на место, почти сразу продолжив. Уже спокойнее, но всё ещё почти надрывно: — Я правда не понимаю. Почему ты остаёшься рядом, пока все вокруг бегут от меня?       На самом дне тёмно-серых глаз плескалось что-то сродни отчаянию. Ваньинь, гордый и колючий Ваньинь, выглядел сейчас загнанным диким зверем, не знающим, куда кинуться, чтобы спастись — и от этого иррационально что-то с силой сжималось в груди, заставляя почти ощутимый ком подходить к горлу. Странно… Он, кажется, уже давно перестал чувствовать хоть что-то. Всё лишь на точном, без единой погрешности расчёте, лишь холодным разумом. Так почему сейчас он как будто может не увидеть — почувствовать чужую боль?       «Потому что рядом с ним всегда так», — пронеслась в голове короткая мысль. Слишком очевидная и простая, чтобы быть истиной, — но Гуанъяо всё равно она показалась правильной. Ведь поэтому и остаётся. Он чувствует, позволяет себе не думать и не просчитывать ходы наперёд. И этого должно быть более чем достаточно.       Но не станешь же об этом говорить, верно?       — Знаешь, — он ответил лишь после паузы. Кто знает, сколько она длилась. Но Ваньинь всё ещё лежал на его коленях, не пытался уйти, прервать, перевести тему. А значит, не важно, как долго он молчал — его всё равно услышат. — Если бы я боялся трудностей, вряд ли стал бы Верховным заклинателем.       — То есть ты не отрицаешь, что характер у меня ужасен?       — Но я ведь и не говорю, что он меня не устраивает, — Цзинь Гуанъяо мягко улыбнулся и осторожно обхватил лицо Ваньиня руками. Тот дёрнулся — но остался на месте, пристально глядя ему в глаза. — Ты можешь сколько угодно отрицать это, но, сколько бы изъянов в тебе ни было, ты очень хороший человек.       «Точно лучше меня», — пронеслось где-то на краю сознания, но Гуанъяо решительно отмёл эту мысль. Сейчас не о нём, сейчас это не важно.       — Да что ты говоришь? — Ваньинь наконец тоже сорвался на привычную усмешку. С призвуком горечи в голосе, но и это уже можно было считать маленькой победой. Тучи, клубившиеся под потолком покоев с самого его прихода, если не раньше, стали не такими густыми.       — Чистую правду, — во взгляд скользнуло что-то очень близкое к нежности. И искренности, которая так редко в нём отражалась. — Те, кто от тебя бегут, просто не знают, что теряют.       — И что же они теряют?       — Поверь, многое.       Например, тщательно скрытую за грубостью заботу и готовность сделать для родных всё возможное. Глубокую привязанность и страх потерять то, что дорого. Неожиданную нежность, которую показать сложно и можно лишь самым близким. И невероятную искренность, которая словно по воздуху передаётся и ему, делает и его лучше, честнее хотя бы с самим собой. Хотя бы ненадолго.       Не давая себе времени на раздумья, Гуанъяо медленно наклонился, словно на пробу касаясь губами губ. Не настаивая, давая отстраниться, если захочется, — и прекрасно зная, что этого не последует.       Когда на поцелуй спустя несколько, казалось, тянущихся вечность мгновений ответили, всё наконец стало на свои места. Ваньинь бы ни за что этого не сделал, если бы у него оставались хоть какие-то сомнения в его честности.       Глупец тот, кто сетует на характер, даже не попытавшись его понять. Цзинь Гуанъяо узнал это уже давно — и сейчас ему меньше всего хотелось снова оказаться среди невежд, судящих лишь по резким словам и даже не подозревающих, что за ними скрывается. Пусть даже лишь в мыслях Ваньиня. Тем более в его мыслях.

***

      — «Список качеств будущей избранницы»... Как ты завернул, конечно! Дай-ка глянуть...       Цзян Чэн едва успел моргнуть — и листа, на котором наконец появились хоть какие-то строки, перед ним уже не было. Он резко обернулся, и на глаза тут же попался Цзинь Гуанъяо, со всем вниманием вчитывавшийся в старательно выведенные строки.       В любой другой день увидеть его в своих покоях внезапно не было бы большой трагедией. Ваньинь давно разрешил ему входить самому, если после первого стука никто не отвечал, — глава ордена Цзян иногда, особенно вечерами, зарабатывался настолько, что легко мог забыть обо всём вокруг и просто не услышать. Адептам в таком случае надлежало стучать усерднее, пока не отзовутся. Гуанъяо же решено было позволить этого не делать — им не нужен был лишний шум. И впервые за долгое время пришлось пожалеть об этом их договоре.       — Положи на место, — Цзян Чэн нахмурился, но, кажется, эффекта это не возымело. Янтарные глаза, прикованные к бумаге, только заинтересованно сверкнули.       — Нет-нет, подожди. Мне нужно знать, с кем я конкурирую, — Цзинь Гуанъяо сделал несколько шагов назад, словно это дало бы ему хоть какую-то фору, если хозяин покоев вдруг решит забрать лист силой. — Так, что тут... Грациозная, бережливая, не сильно разговорчивая...       — Хватит, отдай, — Ваньинь рывком встал с места, в несколько быстрых шагов подошёл и только собирался забрать список, как Гуанъяо ловко проскользнул под протянутой к нему рукой.       — Из уважаемой семьи, голос негромкий... — и вместе с тем продолжал перечислять, явно дразня и получая от реакции удовольствие. Никогда прежде этот заинтересованный, сейчас даже словно восхищённый блеск глаз так не раздражал. — Слушай, а я, кажется, подхожу.       Эти слова, сказанные так просто и легко, явно в шутку, разозлили только больше. Неужели непонятно, что суть совсем не в этом! Как будто ему нужны какие-то конкретные качества… Как будто ему вообще нужен кто-то другой!       — Это. Не. Для. Тебя, — терпение кончилось, и Ваньинь, чеканя каждое слово, наконец вырвал лист из чужих рук. От того, чтобы порваться, его спасло только то, что Цзинь Гуанъяо вовремя разжал пальцы, позволяя забрать список без повреждений. Тот лишь немного помялся на краях.       Ошибкой было начинать писать, пока делегация ордена Цзинь ещё оставалась в Пристани Лотоса. Знал же, что придёт — и так пришёл бы, но после вчерашнего разговора появилась лишняя причина; знал, что спросит, прочитает… И всё равно начал писать. Потому что мысль пришла и дать ей снова скрыться в глубинах сознания было нельзя. Иначе в следующий его визит в Мэйшань тётушка точно разозлится и уже ни за что не захочет идти на компромисс.       — Не надо тебе ничему соответствовать, — лист с размахом был почти прибит к столу твёрдой рукой. Ну он же такой умный, почему сейчас приходится объяснять очевидное? — Этот список вообще не для этого. Тётушка попросила написать, чтобы найти мне невесту. Я и пишу, что первое в голову приходит. Чтобы подольше искать пришлось. Хотя даже если кто-то такой и найдётся… Не думаю, что резко начну нравиться людям. Но оно и к лучшему, наверное.       Злость постепенно утихала. Вместо неё постепенно накатывала усталость, медленно разливающаяся по телу. Сколько ему ещё придётся думать обо всём этом? Неужели нельзя просто забыть как страшный сон. И о невестах, будь они неладны, и собственной неправильности, и…       — Наш вчерашний разговор прошёл в пустую?       Ваньинь медленно перевёл взгляд на Цзинь Гуанъяо, всё ещё стоявшего чуть поодаль. Улыбка совсем сошла с его лица, глаза покинули хитрые искорки. Глядя на него, он был предельно серьёзен — и как будто даже немного расстроен. Что само по себе уже казалось чем-то удивительным.       Вдруг стало стыдно — за собственные слова и мысли. Ваньинь спешно отвёл взгляд. Вчера он тоже говорил что-то такое. И отчаянно ловил каждое ответное слово. Хотелось верить, что Гуанъяо говорил тогда искренне, что он правда не считает его таким ужасным, что будет рядом. И он пытался верить. Но делать это всё ещё было сложно.       Однажды познав потери, он давно перестал верить, что хорошее в его жизни может длиться долго. Он словно уже сейчас жил в смутном ощущении тревоги: вот-вот — и всё закончится, всё сказанное — забудется, а он снова останется один, разочарованный в мире и в себе. И как Ваньинь ни пытался гнать это чувство прочь, как ни заставлял себя верить в лучшее, ничего не получалось.       — Ты же понимаешь, что это не так просто? — с губ сорвался короткий вздох. — Один разговор не может изменить отношение к чему-то.       — Я бы поспорил…       — Не начинай даже, — Цзян Чэн поморщился и махнул рукой, прерывая череду воспоминаний. И так прекрасно знал, о чём пойдёт речь: Гуанъяо удивительно часто припоминал ему их первый разговор вне Совета. А ведь сам он тогда и значения ему почти не придал. — Спасибо за всё, что ты вчера сказал. Стало легче. И всё же... — он сделал небольшую паузу, прежде чем чуть тише выдохнуть: — Мне нужно время.       На то, чтобы свыкнуться с мыслью о том, что не всё хорошее подходит к концу, а если и подходит — это не всегда больно. Что его тоже можно любить — и не бросать. Что и в его скверном характере можно найти что-то хорошее.       — Как пожелаешь. Я не буду лезть, пока ты не попросишь, — Цзинь Гуанъяо подошёл ближе и осторожно коснулся руки. Цзян Чэн невольно дёрнулся — чужие ладони обжигали теплом на контрасте с его собственными — но позволил переплести пальцы. И уже в следующее мгновение в черты напротив вернулось что-то хитрое, по-настоящему лисье, когда мужчина кинул взгляд ему за спину, где на столе покоился лист бумаги, ставший причиной этого разговора. — И всё же со списком тебе следует поработать. Ты откровенно плох в придумывании невыполнимых критериев. Говорю как подходящий человек, которого даже искать не пришлось.       — Второго такого днём с огнём не сыщешь, так что можно не волноваться, — и, как ни странно, это помогло расслабиться. Гуанъяо обладал удивительным свойством переводить тему так, что тревога становилась не так заметна. Ваньинь выдохнул почти с облегчением. — Тем более, под один пункт ты всё же не подходишь, — и получил настоящее удовольствие, когда на лице главы ордена Цзинь отразилось искреннее недоумение, какого не бывало, даже когда на Советах ему приходилось отвечать на самые каверзные вопросы.       — Это под какой же? — подлетевшие вверх в вопросе брови заставили сорваться на короткую усмешку.       — Ты мужчина.       И не то чтобы это было существенным критерием. Но тётушка такой выбор точно не одобрила бы. Хотя думать об этом сейчас хотелось в последнюю очередь.       Видеть, как меняется выражение обычно непоколебимого лица после такого заявления оказалось удивительно приятно. А слышать раздавшийся следом смех, чувствовать, как пальцы сильнее сжимают ладонь — и вовсе бесценно.       Один разговор не прогонит тревогу, а безрадостные мысли всё равно продолжат посещать, как ни старайся от них избавиться. Но в такие моменты Ваньинь и правда чувствовал себя счастливым, несмотря ни на что. Его любили таким, какой он есть. И он тоже любил. По-своему колюче, со множеством оговорок и страхов — но любил. Почти об этом не говорил — но Гуанъяо и без слов прекрасно всё понимал. И этого было более чем достаточно.