Лети, лети, лепесток

      Глеб полагал, что, раз между бетами и омегами есть такие различия, раз они воспринимаются по-разному уже на уровне поцелуев, то и секс будет ощущаться по-другому — но не думал, что настолько. Хотя следовало бы предположить, что если его от одних только поцелуев накрывает диким влечением, то от интимной близости стоит ждать едва ли не откровений. Примерно так в итоге и получается. Тело Матвея ощущается совсем иначе: пыщущее жаром, влажно сочащееся смазкой, даже не просто готовое, а зовущее. Он отзывчивый, жадный до близости, торопливо движется навстречу Глебу, вбирая его в себя, так, что не до конца понятно, кто из них всё-таки кого берёт. И Глеб рядом с ним становится таким же жадным, рвано толкается глубже, пытается взять всё, что Матвей только готов ему дать — а Матвей, похоже, готов отдать ему всё, что он только пожелает взять, и эта рекурсия глубока, как бездонный колодец. Они проваливаются в неё, кажется, оба, и Глеб совсем перестаёт воспринимать что-либо, кроме Матвея, наслаждается его рваными выдохами и стонами, продолжает вколачиваться в так восхитительно принимающее его, отзывчивое тело, упиваясь сладким чувством обладания. Ты чудесный, нашёптывает он, застряв на этом комплименте, обломками роняет фразы между лихорадочных попыток вдохнуть: чудесный-чудесный-чудесный, ты так мне нравишься, я, кажется, люблю тебя. Он не уверен, что Матвей в эти мгновения понимает хоть слово — но это ничего. Глеб повторит ему после. Сколько угодно.       Потом Матвей позволяет повязать его без единого возражения.       С бетами до такого никогда не доходило, они все были очень щепетильны в этом вопросе, всегда отталкивали Глеба раньше. Матвей же, наоборот, только сам прижимается теснее и, кажется, лишь сильнее кайфует от того, как узел растягивает его. И имя Глеба на его губах в эти мгновения звучит пронзительно, как никогда, даже удивительным образом напоминает музыку. Глеб беспорядочно гладит Матвея по спине и плечам, нашёптывает что-то ласковое и тает от наслаждения. Да, теперь он окончательно понимает и млеет от того, что наконец и ему становится доступно это почти запредельное физическое блаженство. Вместе со всеми своими недостатками, со своей неполноценностью альфы он тоже может урвать себе эту раскалённую близость, равной которой, кажется, ничего и никогда не будет — и всё благодаря Матвею. Матвей его заметил, дождался, не пошёл по пути наименьшего сопротивления в поисках беспроблемного альфы, а выбрал всё-таки хлебать проблемы Глеба рука об руку с ним. И Глеб бесконечно благодарен ему за такой выбор, и хочется отплатить тем же. Хочется сберечь и укрепить эти отношения.       Глеб искренне рассчитывает после первого раза успокоиться и больше к Матвею не приставать, отложить повторную близость, как бы сладка она ни была, на другой день, в идеале — до течки. Но его благие намерения губит сцепка, которая следует за вязкой. Он при всём желании физически не может отцепиться от своего омеги — и быстро твердеет вновь, ощущая, как снова становится влажным и скользким омежье нутро, как Матвей провокационно поигрывает бёдрами вверх-вниз. Тут и камень бы не удержался, а у Глеба и подавно нет шансов. Он заваливает Матвея на кровать, подминает под себя и вяжет ещё раз, вбивается в послушное отзывчивое тело, забывая об осторожности. Удовольствием его перемалывает напрочь. Он кончает, повторно выпуская узел крепче прежнего, так, что к удовольствию даже немного примешивается боль, и потом лежит, навалившись на Матвея и загнанно дыша.       — Я люблю тебя, — бормочет он в горячую шею и мокро, бестолково целует, вылизывает светлую кожу. Матвей под ним совсем разомлевший и не отвечает ничего, только полупьяно улыбается — но слышит, в этом Глеб уверен.       Они ещё какое-то время лежат рядом, тесно сплетённые в объятиях. Глеб откровенно балдеет, и Матвей льнёт к нему так, как будто он тоже, и всё кажется беспросветной идиллией. Потом, когда у них получается расцепиться, Глеб всё равно не оставляет своего омегу в покое — продолжает трогать, обнимать и гладить, нашёптывает бесхитростные, но искренние комплименты.       Не сразу он замечает, что в смазке, заливающей бёдра Матвея, проступают тёмные ниточки крови — зато когда наконец всё-таки видит, это пугает его едва ли не до остановки сердца.       — Я что, всё-таки тебя поранил? — допытывается он и мысленно бьёт себя по глупой-глупой голове. Чёрт! Надо было всё-таки подождать ещё, не гнаться за плотскими желаниями. Ему же было сказано! Миша же предупреждениями продолбил ему всю голову! Ну почему нельзя было просто взять и послушаться?       — Ерунда, — урчит Матвей, пряча лицо в изгибе его шеи. — Там чуть-чуть, может быть. Уже не чувствуется.       Глеб не склонен думать, что это правда: «чуть-чуть» потерялось бы в потоках смазки, кровь же проступает отчётливо и как будто слишком ярко. Он растерянно обтирает Матвея краем простыни — ей всё равно уже прямая дорога в стирку, хуже уже не будет — и напряжённо соображает. Что теперь, хватать Матвея в охапку и тащить к врачу? Или всё-таки рискнуть поверить ему ещё раз, довериться его ощущениям?..       Потом Матвей целует его и напрочь сбивает с мысли.       — Ерунда, — уверяет он снова, ещё нежнее прежнего. — Если бы было что-то серьёзное, я бы почувствовал. А это… так, мелочь. Быстро заживёт. Главное, что ты всё-таки выбрал меня, что ты со мной. Ты важнее всего остального. О плохом не думай. Да и потом, разве это плохое? Так, слегка неприятное. Завтра мы уже обо всём забудем.       Глеб не должен ему это просто так спускать, они же так только копят ошибки — и всё же он позволяет себя переубедить, пожирает Матвея жадным поцелуем и беспечно забывает обо всём остальном. Ладно. Он попробует довериться Матвею и его ощущениям — должен же сам Матвей более-менее ориентироваться в своих ощущениях и в том, насколько критично то, что с ним происходит?       Потом, когда они выбираются из душа и уже одеваются, Глеб неловким движением смахивает что-то с прикроватной тумбочки. И с извинениями лезет подбирать, и… совсем не понимает, что у него оказывается в руке. Капсулы какие-то, слишком крупные для таблеток и непонятно, для чего нужные. Глеб озадаченно вертит их в руках, забыв спросить разрешения, что-то отщёлкивает, поворачивает — и чувствует, как в нос бьёт яркий аромат жасмина. Получается, ароматические капсулы… но дальше этого понятнее не становится.       — Это для чего? — с недоумением спрашивает Глеб. Матвей, краснея, выхватывает у него капсулы.       — Это моё. Мне нужно иногда, — сбивчиво говорит он. И вдруг, словно решившись, вскидывает на Глеба очень прямой взгляд и заявляет: — Это похоже на то, как пахнешь ты.       — Я так пахну? — удивляется Глеб. И просит: — Дай вторую, пожалуйста. Я же сам не чувствую. Мне интересно!       — Ты не совсем так. Ты… насыщеннее. Ярче. Чёрт, будто о кофе говорю, — бормочет Матвей, но послушно протягивает раскрытую ладонь. Глеб берёт вторую капсулу, раскрывает и её — там густая амбра. Значит, это похоже на него? Это нравится Матвею, заводит его?       А. Так вот зачем нужны капсулы.       — Это мило, — замечает Глеб. Облапывает Матвея, прижимает к себе и без стыда замечает: — Ну, теперь у тебя есть настоящий я в полном твоём распоряжении. Значит, эти штуки тебе больше не понадобятся?       — Ну нет, я их оставлю на всякий случай. Вдруг мне захочется пофантазировать о тебе на ночь? Положи на место, пожалуйста.       — Зачем же фантазировать? — возражает Глеб. Он слушается и возвращает капсулы на тумбочку, но продолжает уговаривать: — Ты можешь просто на ночь прийти ко мне. Я буду только рад.       — Эй, опасно выдавать мне такой карт-бланш. Я ведь буду им пользоваться напропалую.       — Так пользуйся! Я его тебе для того и даю.       Матвей смотрит на него, и недоверие в его глазах медленно перерастает в обожание. С яркой улыбкой он кивает: — Смотри только, не жалуйся потом. Ты сам напросился.       Глеб и не думает жаловаться. После этого вечера Матвей то и дело оказывается у него дома — настолько часто, что у Глеба в квартире мало-помалу прописываются его вещи, которых потихоньку становится всё больше, и Глеб только доволен, и даже ключи от своей квартиры ему отдаёт. Они с Матвеем постоянно уходят вместе после тренировок под косые взгляды Миши, причём периодически Глеб сам подбивает Матвея на очередную ночёвку. Ему головокружительно нравится всё происходящее, и даже тренировки как будто идут бодрее, потому что в жизни наконец выправилось и встало на место нечто очень важное. Конечно, они с Матвеем часто трахаются — они оба очень молоды, опьянены гормонами и болезненно увлечены друг другом, им проще простого распалиться и вспыхнуть, — но дело не только в этом. Матвей похож на солнце, его улыбка освещает всё вокруг, и рядом с ним даже какие-то совсем банальные вещи приобретают совершенно иной, неожиданно тёплый оттенок. Рядом с ним Глеба куда-то влечёт, тянет на поступки — и ему кажется, что это неплохо, что все перемены только к лучшему. Он наконец решается переклеить обои в коридоре, как давно подумывал, заменить унылый сероватый белый в тёмную крапинку на что-то более жизнерадостное. Матвей охотно соглашается помочь, стоит только Глебу об этом заикнуться. Они угрохивают на это выходной, обдирают старые обои, лажают со стыками, когда наклеивают новые, а потом передвигают шкаф, чтобы прикрыть им то, как нелепо сбился рисунок. И совершенно не чувствуют себя умотанными этой работой — напротив, как будто неплохо провели время, — и ночь проводят вместе, засыпая только под утро. Глеб счастлив, как свинья в грязи, и Матвей тоже выглядит счастливым рядом с ним. Так что пока у них всё гладко и всё хорошо.       Но одно из главных испытаний их союза, конечно, ещё только предстоит. Течка.       Глеб готовится к течке Матвея как одержимый. Он не стесняется задавать Мише и Лизе прямые вопросы, выясняя, как лучше себя вести, отпрашивается с тренировок на нужные дни, отговариваясь подступающим гоном, выскребает всю квартиру до блеска, забивает нижний отсек холодильника контейнерами с готовой едой, меняет бельё на чистое и покупает банку стимуляторов. И много читает про течки у омег: ему ужасно не хочется опозориться или сделать что-то неправильно. Он слишком уверенно обещал Матвею заботу и поддержку — а ещё они уже успешно вляпались в отношения, которые не смогут отменить, у Матвея не получится просто взять и уйти, если окажется, что идея была плохая. Казалось бы, что может быть сложного в банальном «сунь-вынь»? — но Глеб решает перестраховаться.       Как оказывается, не напрасно.       Быстро выясняется, что не в одном только «сунь-вынь» дело. Что потребности омег во время течки сложнее и, если можно так сказать, более комплексные. Иначе им и вибратора хватало бы, и не было бы всех этих постоянных драм с поиском партнёра. Дело здесь сложнее. Омеги ищут полноценного физического контакта, со всеми сопутствующими обнимашками и целовашками, ищут нежности и вместе с тем — сокрушительного подчинения, ищут кого-то, кто покажет им силу и поставит их на колени или в любую другую позу, как заблагорассудится. В их сознании, воспалённом и помутнённом от течки, это всё в совокупности указывает на хорошего альфу, подходящего для того, чтобы рядом с ним вить гнездо. Отсюда вытекает ещё один нюанс: омеги ищут кого-то, кто накачает их спермой почти что в промышленных масштабах. Вся их течка, в конце концов, нацелена на то, чтобы найти подходящего альфу, понести от него и переходить к гнездованию. Найти так, чтобы остаться на всю жизнь — впрочем, об этом Глеб уже знает. Ты навечно получишь меня к себе на шею, сказал ему Матвей, но Глеб упорно не считает это страшной перспективой. Он ведь уже это сделал, привязал Матвея к себе — и ничего страшного пока не случилось. Вот и продолжать надо в том же духе, пусть и дальше ничего не случается. Пусть даже у него определённые проблемы — всё равно, он ведь альфа, несмотря ни на что, а не какая-то трусливая тряпка. Он справится, как бы ни было сложно.       И вообще, смешно с такими серьёзными рассуждениями подходить всего-навсего к сексу.       Глеб старательно готовится, и морально в том числе — а потом всё равно оказывается, что к такому Матвею, перешагнувшему порог его квартиры, он откровенно не готов. Матвей раздавленный течкой, разгорячённый ещё хуже, чем в первые дни их отношений, очень доверчивый и порывисто-торопливый. Он начинает раздеваться ещё в коридоре: сбрасывает пальто, расстёгивает рубашку, тянется к пуговице на джинсах. Глеб едва успевает перехватить его руки: он и так уже слегка оглушён этой поспешной наготой и не желает, чтобы всё получилось каким-то совсем уж торопливым и скомканным. Но даже это короткое движение тревожит Матвея.       — Что не так? — спрашивает он и взволнованно заглядывает Глебу в лицо. — Альфа? Я что-то делаю неправильно? — У него в эти мгновения такие уязвимые глаза, словно его можно смертельно ранить неосторожным словом, и Глеб спешит его разуверить.       — Всё хорошо. Ты изумительный, — шепчет он и взахлёб целует Матвея в жаркий рот. В крови сладко кипит возбуждающее предвкушение, подогреваемое пониманием: никто не вмешается, не сумеет всё испортить, здесь только они вдвоём, и это время пройдёт так, как они пожелают — с поправкой на гормоны, конечно. Глеб крепко обнимает Матвея, прижимая к себе, и дуреет от ощущения омежьего полуобнажённого тела, податливого и пышущего жаром, у своей груди, и увлекает Матвея в комнату, уговаривая: — Пойдём. Идём скорее.       Матвей послушно следует за ним, льнёт к нему и дышит глубоко, лихорадочно, словно пытается надышаться Глебом, наполнить им свои лёгкие. И всё спрашивает: — Что мне делать дальше? Куда мне? Как ты хочешь? — Ему, похоже, действительно доставляет какое-то своеобразное удовольствие подчиняться. Глеб думает, что сможет принять эти правила.       — На кровать, — командует он. И в груди что-то ёкает от того, как Матвей мгновенно слушается, и — чёрт, похоже, Глебу тоже нравятся эти правила с подчинением. Он торопливо выдыхает: — Одежду не трогай, я хочу сам, — и стягивает с Матвея джинсы вместе с бельём, уже заметно увлажнившиеся от смазки. Матвей приподнимает бёдра, помогая ему, красиво выгибается, и выглядит при этом невероятно соблазнительным, таким, что кровь закипает в висках хуже прежнего. Глеб склоняется к нему, зацеловывает его живот и ноги, захлёбываясь даже такой незамысловатой близостью, и шепчет: — Ты прекрасный, Матюша, ты такой красивый. Так нравишься мне. — Он, скорее всего, не стал бы это произносить, удержал бы в себе, усомнился бы в том, что ему как альфе стоит звучать подобным образом, если бы Лиза не посоветовала время от времени говорить что-то ласковое, показывающее омеге, что всё идёт хорошо. Это очень помогает во время течки, сказала она. И Матвею, похоже, действительно нравится это слышать — он шумно, на грани стона, втягивает воздух, и гуще истекает смазкой, и его бёдра вздрагивают, как крылья пойманной бабочки. Глебу жаль как никогда, что он совсем не ощущает запахов, не может чувствовать течной аромат, которым его наверняка пробрало бы для самого сердца, из-за этого в изумительные мгновения как будто вкрадывается ощущение неполноценности.       Впрочем, кое-что он всё-таки может. Коротким движением Глеб разводит бёдра Матвея, склоняется ниже, ласкает языком чувствительное течное отверстие и захлёбывается умопомрачительным вкусом смазки, расцветающим на языке ярко и пряно — а Матвей у него над головой охает на грани стона и содрогается.       — Альфа, пожалуйста, — почти всхлипывает он. Совсем простые слова, но Глеба они опять обидно режут: в прошлую течку Матвей точно так же говорил кому-то другому. Это уже застывшее прошлое, с которым ничего не поделать — но, по меньшей мере, можно исправить то, как всё идёт сейчас, быть уверенным, что Матвей не просто ощущает рядом с собой абстрактного альфу, а видит и чувствует вполне конкретного.       — Не называй меня так, — требует Глеб. И шлёпает Матвея по бедру возле ягодицы — несильно, просто чтобы подчеркнуть свои слова, — и видит, как Матвей, вздрогнув, тревожно вглядывается в него. — Ты забыл? У меня есть имя. Попроси правильно.       Матвей сглатывает, облизывает пересохшие губы и торопливо кивает.       — Глеб, — покорно зовёт он, и у Глеба внутри ширится удовлетворение, обжигающее теплом: да, вот так правильно, только так это и должно звучать. — Пожалуйста, Глеб. Ты мне очень-очень нужен.       — Сейчас, — бормочет Глеб, поспешно раздеваясь. У него накрепко стоит, и приятно понимать, что стимуляторы ему понадобятся не сразу, что есть у него с Матвеем вполне искренние и физика, и химия, что за ворохом животных инстинктов действительно скрыто нечто настоящее. Пальцы дрожат то ли от волнения, то ли от с трудом сдерживаемого желания, то ли по обеим причинам сразу — но тем не менее, удаётся не опозориться и не запутаться в застёжках. Глеб беспорядочно бросает одежду на пол, нависает над Матвеем на руках и торопливо толкается внутрь желанного тела. Матвей вязко стонет у него над ухом, отзываясь на проникновение, сгребает за плечи, пытаясь ещё ближе притянуть к себе. Его нутро непрерывно и горячо пульсирует, обхватывает Глеба мягко и тесно, и в этой горячей мягкой тесноте одурительно, до убийственного хорошо, даже лучше и ярче, чем было во все их предыдущие разы. У Глеба все мысли спутываются в голове, и немедленно где-то теряется намерение быть хорошим, правильным, заботливым альфой. Он долбится в Матвея как одержимый, и очень быстро срывается, начиная выпускать узел, и всё равно упорно продирается, продолжая двигаться.       Для него откровение, что можно кого-то хотеть настолько сильно. Что можно уже засаживать омеге на всю длину и всё равно желать его ещё сильнее, и от этого всеобъемлющего, никак не утихающего желания как будто кровь выгорает в жилах. Матвей под ним беспорядочно стонет, вскрикивает и умоляет; его горло превращается в сплошное месиво из звуков. По сравнению со сдержанными в такие моменты бетами он очень громкий. И Глебу нравится, как восхитительно это звучит; как в потоке стонов и восклицаний звенит его имя. Нравится сладкое чувство обладания, поднимающееся внутри жарче и жарче; он как будто с каждым движением присваивает Матвея всё больше, привязывает его к себе всё сильнее.       — Ты чудесный, Матюш. Ты так хорош; ты просто сокровище, — шепчет он, толкаясь в Матвея из последних сил. И вскоре кончает, так мощно, что перед глазами всё выцветает; шквальное удовольствие, ни на что не похожее, сметает его напрочь. И это ведь у него даже нет гона! Что бы тогда было, окажись он в постели с течным омегой в гон? Разрыв сердца от наслаждения? Матвей растекается под ним блаженной кляксой, мягко и податливо обнимает всем телом.       — Это ты сокровище, — ласково нашёптывает он, позволяет Глебу навалиться на него всем телом, едва заметно сжимается, обхватывая собой тесно и сладко. — Ты драгоценный мой альфа, я всё для тебя сделаю. Скажи, меня достаточно? Что мне сделать, чтобы тебе со мной было ещё лучше?       Глеб не уверен, насколько эти слова продиктованы течкой — но слышать их всё равно очень приятно. Блаженно вжимаясь в Матвея, он заверяет: — Тебя достаточно. Даже немножко слишком. Не переживай, всё прекрасно. Сейчас, я немного отдышусь — и мы повторим, как только ты захочешь. Да?       Они повторяют ещё, и ещё, и ещё. Кожа Матвея вся влажная от поцелуев — и никак не может просохнуть, потому что Глеб целует его снова и снова, бесстыдно и широко лижет, наслаждаясь тем, как его омега трепещет от ласки. Он толком не контролирует, сколько времени они проводят на этой промокшей насквозь постели, то проваливаясь в расслабленную негу и даже в краткое забытьё, то снова сплетаясь друг с другом. Глеб знает только, что сам он давно уже не справляется, перестаёт справляться уже после первого раза, он просто раскусывает очередную дозу стимулятора каждый раз, когда Матвей вновь начинает ластиться к нему, и отвечает на откровенные прикосновения такими же откровенными прикосновениями, снова сплетается со своим омегой, вколачивается в него, выбивая вскрики, стоны и рваные мольбы. Ему по-прежнему доставляет удовольствие всё происходящее, но вместе с тем — он понемногу начинает всё отчётливее понимать то, о чём его предупреждал Миша. Глеб действительно не вытягивает, и у него всё меньше сил, и этого стимуляторы никак не компенсируют. На будущее, думает он, и правда надо будет придумать что-то другое.       По счастью, окутывающий Матвея возбуждённый жар спадает раньше, чем Глеб окончательно выдыхается. Глеб полагает было, что в целом с этой течкой они справились более-менее успешно, с облегчением обнимает Матвея и, уже не ожидая никаких сложностей, предлагает пойти в душ и смыть всю грязь, а потом перестелить постель и нормально выспаться. Но когда он встаёт, внутри него начинает бродить смутная тошнота — а когда он выходит из душа, у него неожиданно чернеет в глазах, а колени подгибаются, и ему приходится ухватиться за Матвея, чтобы не упасть.       Поначалу Глеб ещё бодрится и пытается казаться неуязвимым. Он всё твердит себе, что случившийся с ним неожиданный приступ — это случайность, поболит и пройдёт. Но уже вскоре приходится признать, что всё гораздо хуже. Что со стимуляторами он всё-таки жёстко перебрал и, кажется, отравился, и теперь эта отрава циркулирует по организму, разрушая его. Глеба мутит всё сильнее, он только чудом не убивается при попытке куда-то пойти на своих двоих, потому что у него непрерывно кружится голова, а его нутро яростно пытается вывернуться наизнанку.       Глеб словно превращается в один сплошной болезненный спазм: его мучительно рвёт, но наружу почти ничего не выходит, только немного желчи, и внутри всё горит от рта до желудка, и полное ощущение, что он вот-вот выплюнет в унитаз собственные кишки. Сам бы он, возможно, так бесславно и сдох в этом жалком положении, но рядом есть Матвей, который непрерывно настороже. Матвей встревоженно крутится рядом, копается то в гугле, то в домашней аптечке, а когда его попытки затолкать в Глеба какие-то таблетки проваливаются, потому что Глеб попросту не в состоянии глотать содранным горлом, он отшатывается с побелевшим лицом.       — Я вызываю скорую, — заявляет он.       Глеб пытается сказать ему что-то в духе «не надо, само пройдёт» — оно же наверняка пройдёт, когда он всю дрянь выплюнет, — но выходит только надорванный кашель, и Матвей скрывается в коридоре. Из-за двери слышно, как он надиктовывает адрес, и симптоматику, и вообще все подробности выкладывает — про течку, про вязку и про всё на свете. Удивительно, но ему, кажется, вообще не стыдно рассказывать о подобном в деталях. Глеб на его месте от стыда бы удавился — ему и так немного хочется, от того только, что он всё это слушает и представляет себе вопросы с другой стороны трубки, да некогда, у него более насущные проблемы. У него всё нутро пылает, и боль пожирает изнутри, мешая даже дышать. Он тяжело хватает ртом воздух, и пока почти все его силы уходят на это: просто дышать. Всё остальное пока вторично.       Вскоре Матвей возвращается и осторожными, мягкими движениями гладит Глеба по голове, отводит волосы со взмокшего лба.       — Обещали скоро приехать, — говорит он. И негромко, почти нежно уговаривает: — Потерпи ещё немного, ещё чуть-чуть. Скоро приедут врачи, и станет легче. Ты только держись, пожалуйста. Ладно?       Глеб утвердительно мычит. Конечно, он будет держаться. Какие у него ещё варианты. Сдохнуть, что ли. Но, несмотря на всю их прямолинейную очевидность, слова Матвея удивительным образом не бесят, даже ни на мгновение не раздражают. Наверное, это из-за сквозящей в них заботы: они звучат скорее приятно. Глеб не прочь продолжать их слушать, особенно когда они произносятся таким мягким, чуть убаюкивающим, почти мурлыкающим тоном. Содранным горлом Глеб не без труда выдавливает: — Не уходи.       — Ну что ты, — бормочет Матвей и запросто опускается рядом на холодный кафель. — Куда же я уйду? Да я места себе не найду, если буду не рядом с тобой. Вот, думаю: получится, если что, вокруг тебя обмотаться и вместе с тобой в больницу уехать? Или придётся одному без тебя на стену лезть?       Не надо лезть ни на какую стенку, хочет сказать Глеб, ты же не ящерица, чтобы на ней удержаться, ты упадёшь и шею сломаешь, не выдумывай, сиди спокойно. Но не выходит ни слова. Вместо этого его скручивает мучительным спазмом и снова тяжело рвёт желчью. Матвей не проявляет ни капли брезгливости. Он по-прежнему остаётся рядом с Глебом, нашёптывает мало что значащие, но успокаивающие фразы, предлагает принести воды — и всё это вплоть до самого приезда врачей.       Врачи быстро определяют состояние Глеба как запущенное и плачевное. Они делают какой-то укол — легче не становится, но Глеб твердит себе, что ни одно лекарство не помогает сразу, нужно подождать, — а потом говорят, что уколом здесь не отделаться, что это будет примерно как мёртвому припарка, поэтому нужно собираться в больницу. И пресекают любые попытки Матвея напроситься провожатым. Впрочем, Матвей быстро считывает эту безапелляционность и сам особо не настаивает, а вместо этого занимается делом, собирая для Глеба необходимые вещи в больницу.       У Глеба в груди перекатывается что-то тяжёлое, острое, режущее, когда он по пути в коридор замечает, как легко и ловко Матвей ориентируется в его квартире. Любые дополнения врачей тормозят его не более, чем на секунду. Он отлично знает, где что лежит, аккуратно раскладывает вещи по пакетам и делает всё это так, словно занимается чем-то подобным уже не первый год. Господи. Они вместе едва ли два месяца, это же ни о чём совершенно — а Матвей уже умудряется врасти в жизнь Глеба так прочно, будто всегда в ней и был. Это невероятно, это же натурально чудо какое-то. И тем обиднее, что Глеб вот так выпадает из этого чуда полуживой тряпкой.       — Дождись меня, — хрипит он вместо прощания. Матвей дёргает углом рта, обозначая улыбку, и кивает.       — Не переживай. Я никуда не денусь, — обещает он. — Ты выздоравливай, ладно? И ни о чём не тревожься. Здесь у тебя всё спокойно.       Не переживать Глеб не может.       В первые примерно сутки, правда, ему не до этого. Первый день в больнице проходит как в тумане. Глеба продолжает полоскать — уже меньше, но он совсем вымотан, поэтому ему ничуть не легче, он валяется под капельницами, ни черта не соображает и мало что запоминает. Потом наступает прояснение. Кризис проходит, и Глеб уже даже может вникнуть в то, что ему объясняют. Он действительно жёстко отравился стимуляторами в стремлении угнаться за течкой Матвея и подорвал себе внутренние альфа-ресурсы организма, с которыми у него и без этого были проблемы. Но теперь опасность уже позади, дальше только нудное, но необходимое восстановление. Глеба пичкают таблетками и гормонами, держат на пресной, но здоровой больничной еде, пару раз гоняют на промывания и постоянно кладут под капельницы, пытаясь окончательно выполоскать из него все остатки яда и восстановить организм.       Посещения ему запрещают. Вернее, не все, но посещения омег наглухо под запретом, чтобы медленно восстанавливающийся гормональный фон Глеба не сбился из-за чужих феромонов и не превратился снова в агонизирующий хаос. Глеб пытается было сказать, что феромонов он всё равно не чувствует, так что какая разница — потом думает, что врачи уж всяко не глупее него, и наверняка прочли все его сложные обстоятельства в медицинской карте, и если они всё равно говорят, что нельзя, значит, нельзя. Поэтому он не выступает, послушно выполняет все указания врачей и перебивается телефонными звонками. Этого ужасно мало, и динамик телефона скрадывает голос Матвея, приглушает его звонкость и размывает выразительные интонации. Но лучше так, чем никак. Глеб жалуется на исколотые руки, уверяет, что ему уже лучше, и обещает скоро вернуться и домой, и на лёд.       Его мечты о том, как скоро всё будет хорошо, этим и ограничиваются: он вернётся в прежнее состояние, и всё станет как прежде. Но потом, в конце первой недели пребывания в больнице у него берут анализы, чтобы отследить динамику, и результаты… ну, они неожиданно хороши. У Глеба впервые за фиг знает сколько времени отчётливо ползут вверх индикаторы его альфа-гормонов, до этого болтавшиеся едва ли выше ватерлинии. Это обнадёживает и внушает ещё более сладостные мысли. И Глеб уже даже позволяет себе мечтать о том, как у него всё будет не просто по-прежнему — даже лучше. Как он начнёт наконец-то воспринимать омежьи феромоны — врачи говорят, что после случившейся с ним вынужденной и очень интенсивной терапии на это есть все шансы, — вернётся к Матвею и наконец-то почувствует его омежий аромат. И сладко потеряет голову, и войдёт в свой первый в жизни гон, проведёт его вместе со своим чудесным, изумительным, идеальным омегой, со своим любимым. И дальше всё пойдёт как по маслу, и будет становиться только лучше и лучше. Эта фантазия особенно сокрушительна от того, что она очень даже может сбыться. Но Глеб пока держит эти мечты при себе.       Он ничего не говорит Матвею, полагая, что если всё выйдет так, как он надеется, то будет приятный сюрприз, а если вдруг нет… что ж, он не обнадёжит своего омегу преждевременно и это не приведёт к разочарованию, только и всего. Кажется, что у любого исхода сплошные плюсы. Глеб прилагает дикие усилия к тому, чтобы не проболтаться во время ежедневных созвонов с Матвеем. Вместо этого он, рассказывая об улучшениях, старательно концентрируется на других деталях. Жизнерадостно объявляет, что у него заживает пищевод и больше не ощущается как ободранный наждачкой. Что под капельницы его кладут всё реже и обещают выпустить из больницы в обозримые сроки. Матвей встречно рассказывает ему о том, как продвигаются тренировки, травит какие-нибудь свежие байки со льда — Глеб подозревает, что некоторые из них Матвей выдумывает или как минимум художественно приукрашивает, но слушает с удовольствием, — а под конец разговора неизменно говорит что-нибудь нежное. Я скучаю, выдыхает он в трубку уязвимо и откровенно, очень тебя жду, поправляйся, пожалуйста. Глеб каждый раз млеет от таких слов и только с большим рвением следует предписаниям врачей.       Когда его наконец выписывают, он спешит домой и даже не тратит время на автобусы и метро, а сразу вызывает такси, чтобы быстрее было — ну, и чтобы безопаснее получилось. Уже на улице Глеб чувствует лёгкий флёр размазанных омежьих ароматов, и не хочет рисковать. Значит, он теперь более-менее в норме, и его может зацепить случайным ароматом, стриггерить, преждевременно загнать в гон, и непонятно, чем дело может кончиться. Но его спешка напрасна: второй комплект ключей от квартиры обнаруживается в почтовом ящике, а в самой квартире Матвея нет. Причём, судя по тому, что его аромат не отпечатался в квартире даже тенью, стёрся напрочь, похоже, он ушёл в тот же день, когда Глеба забрали в больницу, и больше не приходил, вернулся к себе. Это… немного обидно, но объяснимо. Глеб думает: ладно, не страшно. Они увидятся на ближайшей тренировке, это уже совсем скоро. Глеб пишет тренерам, даёт им знать, что уже готов вернуться к нагрузкам, и с нетерпением ждёт.       Он осознанно ничего не говорит Матвею, всё ещё лелея надежду сделать приятный сюрприз. И на тренировку на следующий день пробирается едва ли не крадучись, почти тайком, чтобы только не попасться на глаза раньше времени. Матвей обнаруживается в раздевалке, уже в спортивной форме, возящимся со своими вещами. Глеб подкрадывается к нему сзади и бесцеремонно сгребает в объятия.       — Ну привет, — говорит он. Чмокает Матвея в затылок и втягивает ноздрями воздух, трепеща от сладкого предвкушения.       То, что он чувствует… никак нельзя назвать ароматом. Это какая-то какофония из запахов, смешивающихся в уродливый, неразборчивый хаос. Глебу режет ноздри, и горло перехватывает так, что дышать нечем. Закашлявшись, Глеб шарахается назад.       Он не понимает! Что это? Как это? Почему?       Матвей оборачивается к нему, радостно вспыхнув.       — А я вроде чувствую, что тобой пахнет, и понять не могу: с ума, что ли, уже схожу из-за того, что тебя так долго нет? — улыбается было он. Но его улыбка тут же гаснет, трескается, и он растерянно заглядывает Глебу в лицо: — Эй, в чём дело? Ты так выглядишь, как будто… — Он щёлкает пальцами, пытаясь подобрать подходящие слова, и наконец заканчивает: — Как будто искал меня, а нашёл чучело соломенное, куклу глиняную. Что не так?       Первый порыв Глеба — скрыть то, каким режущим он ощущает омежий аромат Матвея, не позволить этому разрушить всё то, о чём он мечтал. Но когда он снова шагает ближе, у него опять першит в горле от этой какофонии, и дышать почти невозможно, дыхание останавливается рефлекторно, и Глебу поневоле приходится признать, что он не сможет здесь сделать хорошую мину при настолько плохой игре.       — Твой запах, — неловко говорит он и борется с порывом прикрыть лицо рукавом. Так, возможно станет чуть легче дышать, но Глебу кажется, этот жест будет выглядеть совсем жестоким, отдающим отвращением. — Он очень… странный. Тяжёлый какой-то. — Он старается подбирать слова аккуратно, но Матвей всё равно понимает.       — Тебе не нравится, — говорит он, бледнея, и отшатывается, зажимает ладонью брачную железу. — Тебя, получается, подлечили, и ты теперь можешь чувствовать запахи, и… мой тебе не нравится? Сильно, да? — Он пристально вглядывается в лицо Глеба, пытается по нему понять, насколько всё плохо, следит за осторожными вздохами, направленными лишь на то, чтобы не глотнуть удушливую смесь запахов лишний раз, — и быстро приходит к очевидному неутешительному выводу. Глеб видит это по тому, как в мгновение ока тускнеют его глаза. Почти с ужасом Матвей шепчет: — Господи. Тебе совсем не нравится. Ты меня не переносишь.       — Это не имеет значения! — торопливо восклицает Глеб. Он отступает немного, чтобы было проще говорить, и пытается обнадёжить Матвея: — Я же тебя не по запаху выбирал. Не в аромат влюблялся. В моём к тебе отношении ничего не поменяется. У нас всё по-прежнему, слышишь?       Матвей качает головой.       — Будешь целовать через плёнку, а обнимать в противогазе? — печально шутит он. И сразу же серьёзнеет: — Не получится, Глеб. Я бы дорого дал за то, чтобы мы могли как-нибудь эту физиологию обхитрить — нет, к чёрту, я бы всё за это отдал, — но… ты же еле дышишь рядом со мной, ведь так? Значит, я тебе просто не подхожу, вот и всё, — чуть слышно заканчивает он.       — Что значит «не подходишь»? Как может быть «всё»? — яростно возмущается Глеб. Он совсем не хочет, чтобы конец был вот таким бесславным и бездарным. Откровенно говоря, он вообще не хочет, чтобы этот злосчастный конец наступал. И упрямо встряхивает головой: — Отказываюсь так жить. Да, буду обнимать в противогазе, если понадобится! Ты что, меня не слушал все предыдущие дни? Я тебя люблю. Точка. Восклицательный знак, блин! И к чёрту запахи. И феромоны эти дурацкие — тоже к чёрту! Они не важны. Ты важнее, — напоминает он, возвращает Матвею сказанные им когда-то слова и надеется, что они ещё обладают той же силой, произведут такой же сокрушительный эффект.       — Они не могут быть не важны, — тихо и грустно убеждает Матвей. — Если бы это была просто какая-то социальная надстройка, на которую мы могли бы плюнуть, — другой разговор. Но это биология. Физиология. Мы не можем просто взять и отменить её для себя. Ты же дышишь с трудом! Ну как это игнорировать? — На мгновение он запинается, а потом его взгляд твердеет, и он решительно качает головой: — Не хочу, чтобы ты меня терпел. От этого никому хорошо не будет, ты так постепенно возненавидишь меня, и только.       Глеб уверен, что ничего подобного не будет. Он пытается воззвать к Матвею ещё раз, напоминает ему: — Но как я тебя брошу? Ты ведь теперь запечатан и, получается, вроде как ко мне привязан? Что же ты будешь делать, если я от тебя откажусь?       — Не знаю, — прямо признаётся Матвей. Глеб бросается к нему, как в омут, задерживает дыхание перед тем, как накрепко обнять.       Ему не особенно помогает то, что он старается не дышать. Запах всё равно лезет в нос и в горло, давит и душит, словно прогоняет, заставляет держаться на дистанции. Глеб эту дистанцию к чёрту посылает. Он цепляется за Матвея что есть сил, как одержимый, задыхается, но не размыкает рук.       — Я не хочу, чтобы это кончалось, — упрямо выдавливает он. И мысленно добавляет: не хочу тебя отпускать, разве ты сам хочешь, чтобы я тебя просто отпустил? Удушье раздирает ему горло, мешает свободно говорить и дышать, но он всё равно просит, выдыхая по слогам: — О-стань-ся.       Матвей вертится ужом в его руках, пытаясь высвободиться.       — Перестань, перестань. Ну я же слышу, как ты хрипишь. Хватит, не мучай себя. Глеб, тебя трясёт, — взволнованно частит он. И в конце концов уступает: — Ладно, ладно, пусть будет по-твоему! Я останусь, только прекрати, умоляю!       Глеб осознаёт, что он, по сути, вырвал обещание шантажом, а это чертовски некрасиво. Но сейчас ему важнее, что это обещание в принципе есть, что у него появляется ещё немного времени подумать, ещё шанс всё сохранить. Только сейчас он позволяет себе обрушиться на ближайшую скамейку и пытается отдышаться. У него грудь горит, словно он только что кое-как всплыл из-под толщи воды, где до этого держался на пределе. Матвей смотрит на него сочувственно, но держится поодаль, опускается на другой конец скамьи. Его поведение объяснимо, но от этого терзает не меньше: он как будто отдаляется, не только физически, но и психологически, уже начинает понемногу отпускать их связь, и становится только вопросом времени, когда он ускользнёт окончательно. Думать об этом невыносимо.       — Ты пообещал, — хрипло выдыхает Глеб. И видит в ответ мягкий кивок — но и только. Ни во взгляде, ни в позе Матвея ничего не меняется, и это продолжает тревожить.       — Честно? Не знаю, что ты теперь собираешься с этим делать, — вздыхает Матвей. — Мне не кажется, что мы можем как-то… заставить всё это работать снова. И не хочу смотреть, как ты мучаешься из-за меня, это же будет издевательство какое-то. Превращаться в твою персональную асфиксию? Плохая идея.       — Если ты от меня сбежишь, я тоже буду мучиться из-за тебя. Станешь моим персональным разрывом сердца, вот и вся разница, — возражает Глеб. Для него расставание не кажется выходом ни на мгновение. Он не верит, что время хоть когда-нибудь вылечит его, безнадёжно втрескавшегося в омегу даже без всяких феромонов.       — Получается, выбор между шилом и… ещё более острым шилом? Какой кошмар, — бормочет Матвей. И медленно, мягко соглашается: — Что ж, если ты так ставишь вопрос — хорошо. Тем более, что мне тоже жаль нас терять. Понятия не имею, что у тебя за план, но обещаю его поддержать. Я с тобой, что бы ты ни придумал.       Глеб думает, что будет бороться за них до последнего выдоха.