Часть 5
22 марта 2024 г., 09:22
Матвей, как в старой песне, откровенно не знает, что ему делать с этою бедой. А тут как бы очевидно, что беда. Причём по всем фронтам.
Их с Глебом союз откровенно трещит по швам. Потому что Глеб рядом с Матвеем хрипит и задыхается, и игнорировать это невозможно. Матвей и до этого слышал краем уха, что нечто подобное бывает, а уж в первый же день после того, как проблема вскрылась, покопался в теме основательно, гуглил долго и даже немного с надрывом — как без надрыва-то? Для него происходящее, натурально, трагедия, он теряет альфу, к которому накрепко привязан. Пусть Глеб и пытается благородно уверять, что всё не так страшно, что он благородно потерпит и перетерпит. Но Матвей же видит, что это лишь попытка сделать хорошую мину при плохой игре. Что Глебу рядом с ним дурно, что из-за омежьего запаха Матвея ему становится нечем дышать, похоже, в прямом смысле слова. Ну как это можно перетерпеть? С кислородным баллоном только если ходить — но это уже неестественное извращение, никакой союз такого не стоит.
Глеб, впрочем, упрямо настаивает на обратном.
— И вовсе незачем так из-за меня надрываться, — втолковывает ему Матвей на следующий день. — Я не последний омега на свете и таких мучений не стою. Ты ничем не связан. Найди себе кого-нибудь, кто тебе подходит. Рядом с кем твой организм не устраивает истерик.
— Не могу, — говорит Глеб и закашливается. Они стоят у распахнутого настежь окна, чтобы было проще друг с другом общаться, но помогает это не слишком, и Глебу всё равно явно тяжело и душно. — Я связан. Тем, что я тебя люблю. Чёрт, да даже если бы не любил — как бы я мог тебя оставить, зная, что тебе будет некуда деться и ты ни к кому не сможешь прибиться? Невозможно. Нет уж, я себя в любом случае считаю связанным. Потому что обещал тебе быть рядом. Потому что люблю. Так что завязывай с этими попытками самопожертвования.
— Ага, и оставить их тебе? Ты сам разве что-то другое вытворяешь?
— Но кто-то ведь должен! Раз у нас ситуация такая, что безболезненно из неё выпутаться не получится.
— И почему ты решил, что это будешь ты?
— Потому что тебе я не позволю! Я не брошу тебя, ясно? Заруби себе на… чём хочешь!
Какое-то время они сверлят друг друга упрямыми взглядами. Потом Глеб задерживает дыхание и делает шаг навстречу с явным намерением обнять — а Матвей ускользает от него, ныряя за распахнутую створку окна. Ему вовсе не улыбается слушать, как Глеб давится удушьем у него над плечом.
— Ты не понимаешь, да? — ворчит он. — Если тебе настолько не нравится мой запах — это уже не звоночек, это черти в рельсу бьют, кричат «уёбывай, пока хуже не стало». Это значит, что я тебе не подхожу. На уровне биологии, на уровне генов или где там собака зарыта — я не специалист, настолько подробно я не понял. Что-то во мне для тебя неправильное, и нам это рано или поздно выйдет боком. Уродов я тебе рожать буду, плода нормального не получится. Запах тебе об этом и кричит.
— Да хоть не рожай вообще! Разве в этом суть? — восклицает Глеб и хватается за оконную раму так, что та скрипит, и Матвей отшатывается, потому что ему кажется, что Глеб вот-вот ударит кулаком в стекло. — Что у нас, человечество вымирает? Или мне разношенные коньки срочно надо кому-то в наследство оставить? Ну не получится и не получится. Плевать.
— Это ты сейчас так говоришь. Лет через пятнадцать-двадцать ты передумаешь, а у тебя на шее буду я, ни на что не способный, — возражает Матвей. И глухо напоминает: — Тебе дышать нечем рядом со мной. Вот даже сейчас, на сквозняке — ты весь серый. На лёд тебя положить, так ты с ним сольёшься, одного цвета будете. Как ты себе в таких условиях представляешь совместное… хоть что-то? Если тебе на одном катке со мной душно?
Лицо Глеба мучительно искажается.
— И на кой чёрт только меня вылечили, — почти стонет он. И непримиримо встряхивает головой: — Можно попытаться это исправить. Есть же всякие там операции по удалению пола. Стану стерильным, чтобы меня все эти запахи не волновали.
— Так, а вот таких решений мы точно принимать впопыхах не будем, — строго говорит ему Матвей. — Сперва выясним, какие там хотя бы основные эффекты и побочки, а потом будем крепко думать. Слышишь меня? Обещай мне, что сломя голову никуда прыгать не станешь, пожалуйста, блин, обещай.
Они стараются собрать как можно больше информации. Глеб даже на полноценную консультацию записывается, чем пугает Матвея едва ли не до инфаркта: Глеб в принятии решений порой не просто быстр, а даже как-то скоропостижен, и Матвей искренне опасается, что от консультации до операции ему и не шаг вовсе, а всего полшага, и он уже вот-вот может оказаться под скальпелем. Хорошо, что эти страхи только страхами и остаются. Что Глеб всё-таки решает сперва поделиться с Матвеем тем, что узнал на консультации. Они долго обсуждают это по телефону, снова жарко спорят и наконец приходят к тому, что удаление пола — всё-таки не вариант. Это гарантированный гормональный сбой, и лютая перестройка всего организма, и постоянный приём препаратов, не все из которых в спорте разрешены. Там надо будет биться за терапевтическое исключение, и даже если его дадут, особо легче не станет. Вне спорта эта идея ещё могла бы сработать, а так — это крест на карьере с вероятностью процентов примерно в триста. Матвей не готов позволять Глебу принести такую жертву, а Глеб, в свою очередь, не собирается ничего подобного разрешать Матвею, так что это тупик и не вариант.
Впрочем, у них везде выходит тупик и не вариант, куда ни обернись.
Конечно, это действует на нервы. Именно этой нервотрёпкой Матвей себе и объясняет то, как плохо у него начинают идти тренировки. Он весь какой-то разбитый, слишком мягкий — и слишком взвинченный, чувствительный настолько, будто с него содрали кожу. У него всё хуже получаются прыжки, словно он изо дня в день только деградирует, и каждая ошибка изводит его, мучает и покоя не даёт. Он внутренне ощущает себя карточным домиком — тонким, шатким, готовым обвалиться в любую минуту. На льду он, по сути, и обваливается. Срывает даже тройные, выходит со льда весь в синяках и долго-долго не может успокоиться, копается в себе, пытается понять, в чём проблема.
В какой-то момент его кратко овеивает ароматами амбры и жасмина: это Глеб подкрадывается сзади, чтобы обнять, кладёт ладони на плечи, бережно прижимается со спины. Матвей чувствует, как Глеб замирает, стараясь не дышать, как всё равно у него в горле начинает клокотать что-то, пугающе похожее на спазм, — и решительно отстраняется. Он ловит себя на мысли, что теперь аромат альфы, раньше всегда казавшийся ему символом чего-то надёжного и очень правильного, теперь тревожит, преломляется, становится синонимом неправильного. Потому что близость к Глебу теперь означает, что Глебу станет плохо, что он будет мучиться и безнадёжно пытаться что-то преодолевать, снова и снова, и вести его преодоление будет в никуда, потому что лучше не станет. Потому что аромат самого Матвея не изменится, и привыкнуть к нему Глеб не сможет, и вариант с операциями они тоже уже рассмотрели и бросили. Всё выглядит так, будто пора этот запутанный клубок отношений попросту резать, потому что распутать уже не выйдет.
И кто-то же должен это сделать, если сам Глеб не хочет.
— Пора заканчивать со всем этим, — твёрдо говорит Матвей. И пятится от Глеба — шаг, шаг, ещё шаг, нужно увеличивать дистанцию, пока связывающая их эмоциональная нить не ослабеет, не лопнет совсем и обоим не станет легче. — Хватит, слышишь? Мы попробовали, и это не работает. Никак. Хватит уже голову ломать. Сломаем, да и только.
Глеб смотрит, и в глазах у него — стремительно ширящаяся пропасть ужаса напополам с неверием.
— Ты что, хочешь от меня отказаться? — спрашивает он. — Нет, не смей. С ума не сходи! А ты куда денешься, как ты один будешь? Что — будешь как Миша, терпеть в одиночестве а потом вдоль стеночки еле ползать, жить от мучения до мучения? Матюша, не надо. Пожалуйста. Я тебя прошу, я тебя, блин, умоляю. Не делай глупостей.
— Это не глупость. Это единственная разумная вещь, которую мы можем сделать, — возражает Матвей. И собирает всю волю в кулак, чтобы не поддаться, не позволить ласковому обращению увлечь и расплавить его, и изо всех сил стоит на своём, объясняет как может: — Ты не в состоянии приблизиться ко мне, не задохнувшись. Мы не можем это игнорировать. И изменить тоже не можем. Это биология, она здесь сильнее нас. Мы с тобой пытались справиться, мы честно искали варианты. Рабочих среди них не было. Пора это признать и разойтись. То, что происходит сейчас — вот это мучение. И мы его растягиваем и растягиваем, ты мучаешься сам и мучаешь меня. Надо заканчивать и расходиться. Так будет легче. Эмоции постепенно остынут, и всё станет не так плохо.
Он отводит взгляд, потому что не в силах смотреть Глебу в глаза: они разбиваются, как хрупкое стекло, в них с каждой секундой всё больше трещин, и из каждой трещины хлещет обжигающая, невыносимая боль.
— Ты не можешь, — возражает Глеб севшим голосом. — Нет, ты так со мной не поступишь. Я тебя люблю. Ну как это может просто «остыть»? Я не верю. Не станет легче, Моть. Будем точно так же мучиться, только порознь, и даже поддержать друг друга не сможем. И ни к чему больше это не приведёт. Не упрямься, пожалуйста. Хватит от меня шарахаться, умоляю. Вернись, ну? — Он приглашающе раскрывает объятия, и Матвей стискивает зубы, крепко, до боли закусывает щёку изнутри, чтобы не сорваться навстречу.
— Я. Не. Хочу, — раздельно выдавливает он; его почти тошнит этими словами. — Не хочу этого продолжать. Услышь меня, пожалуйста. Не надо меня переубеждать. Не надо на меня давить. Здесь мы ставим точку.
По ощущениям эта «точка» похожа на удар ледяным кинжалом в самое сердце. Матвей весь вечер пытается убедить себя в том, что всё сделал правильно. У него выходит откровенно слабо, а к ночи его вообще перехлёстывает какой-то хрупкой беззащитностью, безнадёжной тоской. Он не справляется с эмоциями, умудряется проплакать подушку насквозь, почти не смыкает глаз и утром поднимается с больной, тяжёлой головой.
А на тренировке его встречает Глеб, смотрит потухшим, усталым взглядом, и от того, какими манящими по-прежнему ощущаются ноты его аромата, протянутые в воздухе, как паутина, Матвею немного хочется удавиться.
— Скажи, ты меня хоть любил? — спрашивает Глеб, подловив Матвея в перерыве. — Или так… трахаться нравилось? — Ему самому эти слова, кажется, делают больно. Он тяжело хмурится, кусает губы и смотрит на Матвея искоса, словно боится слишком пристально вглядеться и увидеть равнодушие и нелюбовь.
— Я и сейчас люблю, — глухо отзывается Матвей. Признавать это до обидного мучительно: в любви ведь нет ничего неправильного или постыдного, особенно во взаимной любви, но именно сейчас нужно её от себя оторвать, как что-то ужасное, разрушительное. Матвей старается избежать дальнейших расспросов, чтобы поменьше давить на больное — если рану тревожить и тревожить, она же так никогда не зарастёт. И есть что-то неправильное в том, чтобы вот так, насильно рвать контакты с Глебом и уклоняться от бесед с ним, что-то терзающе неестественное.
Поэтому Матвей, в общем-то, даже рад, когда через пару дней умудряется подхватить смачную простуду и его выгоняют на больничный.
***
Если бы Глебу только сказали, где та стенка, которую нужно преодолеть, чтобы всё наладилось, — он бы лбом её ломал до кровавых искр перед глазами, рыл бы подкоп ногтями и зубами, пока не сточит до корней, но прорвался бы. Проблема в том, что он не знает, и это уничтожает его изо дня в день. Матвей отстраняется как-то очень быстро, настолько, что это даже жестоко. И при этом по самому Матвею видно, что он ничего подобного не хочет, просто считает разрыв необходимым злом, с которым надо смириться. Глеб как раз скорее готов постараться смириться с удушьем. Там ему хотя бы понятен смысл — терпеть и мучиться ради того, чтобы хоть как-нибудь, но сохранить желанную близость. А теперь у него получается — что? Терзаться одиночеством и неразделённой любовью — ради чего? Ради смутной надежды на то, что однажды его отпустит, он перестанет тосковать по Матвею и сможет зацепиться за кого-нибудь другого? Во-первых, Глеб не хочет никого другого, ему даже представлять это дико. А во-вторых, его непрерывно гложет понимание, что Матвей-то, совершив это героическое самопожертвование, уже никуда не денется, не сможет перепривязаться к другому альфе, так и останется намертво прикованным к Глебу, если на хирургическое вмешательство не пойдёт. Думать об этом ужасно. В попытке всё-таки вернуть Матвея, уговорить его передумать, Глеб идёт даже на откровенно уродливую провокацию, старается грубым вопросом зацепить чувства, всколыхнуть их, заставить Матвея снова потянуться к нему. Конечно, эта уловка простая, как пять копеек. Конечно, она не работает. И даже наоборот, усугубляет только: Матвей начинает его избегать, совсем на контакт не идёт. Потом он вообще заболевает, перестаёт появляться на тренировках, и Глеб остаётся один. Плохо. Как всё душераздирающе плохо. Глебу хочется грызть углы стальных шкафчиков в раздевалке, ломать кулаки обо что-нибудь от бессилия. Как-то так само получается, что в итоге он выговаривается Мише, рассказывает взахлёб, словно это своеобразное кровопускание словами, словно от этого может стать легче. Миша внимательно слушает, не перебивая, и пристально смотрит. — Если вздумаешь сказать что-нибудь в духе «вас же предупреждали» или «надо было слушать старших», — предупреждает его было Глеб, но тут же осекается. — Ладно, угрожать тебе мне нечем. Просто не смей, пожалуйста. — Я и не собирался, — вздрагивает плечами Миша. — Могу, конечно, прочесть парочку нотаций, но толку-то? Куда тут теперь прикладывать эту припарку, когда вы наломали дров в максимально доступном количестве? Не, смысла никакого. Нотациями вас долбить надо было раньше. Хоть это немного радует — если можно, конечно, раскидываться столь громким словом. Приносит небольшое облегчение — так, наверное, будет вернее. — Миш, ну что мне делать? — безнадёжно спрашивает Глеб. Он сам не знает, что хочет услышать в ответ, — впрочем, сам он уже ничего не знает, просто слепо тычется вокруг в поисках подсказок. — Я ведь его люблю. Это не гормональное, не наносное, я уверен, это по-настоящему. Я правда его люблю. И ничего сделать для него не могу, он мне не позволяет, бежит от меня. И никому ведь от этого не легче, ни мне, ни ему, я уверен! Что бы он мне там ни рассказывал, как это правильно, и нужно, и какой это единственный вменяемый выход. Неправильно. Не нужно. Я не верю. Ну как быть-то? — Не отпускать, — говорит вдруг Миша. Глеб ошалело пялится на него, не веря тому, что только что услышал. Этого как будто… совсем-совсем не может быть, не мог Миша этого сказать. — В смысле? — бестолково уточняет Глеб. И давится нервным смешком: — Не пойми неправильно, но… это последнее, что я ожидал от тебя услышать. Совсем не думал, что ты такое посоветуешь. — Это совет из личного опыта. Если уж вы, прости за каламбур, сцепились в неразрывный узел, то лучшее, что в этой ситуации можно сделать — держаться друг за друга. Попытки этот узел разорвать силой приведут только к боли. Даже если в моменте кажется, что это очень правильное решение, — объясняет Миша. Поначалу его голос звучит ровно — а потом вдруг вздрагивает и становится доверительно-уязвимым: — Просто поверь на слово. Иногда может быть с десяток очень правильных, очень весомых, железобетонных причин расстаться, разорвать связь, потому что она вся какая-то неправильная и не такая. Но в глубине души на самом деле хочется, чтобы альфа твёрдо сказал, что всё это нахрен не имеет значения, крепко обнял и держал у самого сердца, пока желание трепыхаться не растает, и ни в коем случае не отпускал. Я уверен на девяносто пять процентов, что Матвей сейчас чувствует что-то очень похожее. Даже на девяносто семь. Не позволяй ему сделать ошибку. — Ты, — выдавливает Глеб. У него стойкое ощущение, что не надо ничего подобного говорить, что Миша ему всё это рассказал не для того, чтобы в его откровениях начинали копаться, но никак не может прикусить язык. — Твой альфа тебя запечатал, а потом отпустил. Ты захотел уйти, и он тебе позволил. Поэтому ты один, и тебе так плохо после каждой течки, и форму ты никак нормальную собрать не можешь. Да? Миша отворачивается. — Да, — говорит он после долгой паузы. — Тогда мне казалось, что я пришёл к единственному логичному решению и кругом прав. И настоял на своём, и теперь жалею об этом каждый грёбаный день, но уже ничего не могу исправить. Это всё равно, что постоянно таскать в глазу и в сердце осколок зеркала, не умея вынуть. Хотите учиться на чужих ошибках, а не на своих? Вот вам моя. Дарю. Не повторяйте за мной. Кончится печально. — Я не повторю, — с жаром обещает Глеб. Внезапной поддержкой от Миши его словно пришпоривает, даёт новые силы, даёт надежду, в конце концов. — Только… есть проблема. Я ведь дышу рядом с ним кое-как, всё от запаха корчусь. Он слышит, как я задыхаюсь, — и ничего больше как будто уже не воспринимает, и все мои слова мимо летят. Может, ты можешь что-то посоветовать? С высоты опыта? Миша морщится и устало потирает переносицу. — Вроде капли какие-то есть, которые перебивают запахи, — вспоминает он после паузы. — Нет, не спрашивай, я больше ничего не знаю. Сам поищешь и разберёшься. Глеб яростно кивает. — Спасибо, — с жаром говорит он. — Огромное! — Мише его заверения, пожалуй, ни к чему, но сам себя Глеб мысленно заверяет: я не облажаюсь второй раз. Не имею права. Потратив некоторое времени, чтобы разобраться, он находит те капли, о которых говорит Миша. Они действительно на какое-то время перекрывают обоняние, позволяют не улавливать омежьи феромоны, какими бы притягательными или наоборот, отталкивающими те ни были. Но эффект от них короткий, их хватает всего на полтора-два часа — а инструкция ясно указывает, что если использовать их слишком часто или переборщить с дозой, можно к чёртовой матери сжечь себе носоглотку. В первые мгновения у Глеба проскальзывает уже почти привычная мазохистская мысль, что это неплохая идея, если итог себя оправдает; потом он закатывает сам себе оплеуху и запрещает о такой фигне думать. Этот рискованный проект не похож на изначальное намерение «не облажаться», вот и нечего на него время тратить. Глеб покупает нужные капли и прячет их в рюкзак, чтобы после тренировки отправиться напрямик к Матвею. Ему нужен всего один откровенный разговор по душам. Матвей наверняка услышит, если не будет то и дело отвлекаться на то, как Глеб душится у него над ухом. Адрес Глебу даёт всё тот же Миша — выуживает из глубин своего навигатора и даже предлагает подвезти. Чуть подумав, Глеб соглашается. Он всё ещё старается поменьше сталкиваться с другими омегами где бы то ни было, чтобы исключить малейший шанс, что чьи-то феромоны его зацепят, сведут с ума и отрежут от Матвея. Миша же — ну, он не тревожит. Он явно запечатан, от него едва уловимо, очень мягко веет сандалом и чем-то ещё травяным, и ничего соблазнительного в этом запахе нет. Глеб здесь не чувствует для себя опасности. — Спасибо, — искренне благодарит он, забравшись на заднее сиденье. — Ты так выручаешь! Настоящий спаситель. — Ещё богом из машины обложи, — ворчит Миша. Глеб всё равно чувствует себя по уши обязанным и думает, что надо будет все эти услуги как-нибудь вернуть. Но сейчас он пока не знает, как — да и не думает об этом, честно говоря, его мысли совсем к другому омеге прикованы. Капли он вытаскивает из рюкзака только уже на лестнице, в считанных пролётах от квартиры Матвея. И минут пять потом стоит, ждёт, когда средство подействует, когда морозно и чуть неприятно онемеют ноздри до самого горла. Его колотит от волнения, и Глеб очень старается сдержать нервную дрожь. Если он сам будет нервничать, вибрировать и нести что попало. Впрочем, эти волнения быстро тают, уступают место совсем другой тревоге, когда Матвей открывает дверь — звонка после восьмого или десятого, потратив на это столько времени, что Глеб даже не знает, чем это объяснить. Он, конечно, в курсе, что Матвей ушёл болеть с простудой — но разве одной только простудой можно всё объяснить? Как будто нет. Матвей выглядит совсем разобранным, словно бы обессиленным, и зябко кутается в какой-то плед, и на Глеба смотрит вопросительно и растерянно. — Впустишь? — уточняет Глеб. Матвей кивает и отступает от порога. — Да, конечно. Проходи, — шелестит он. Глеб шагает за ним, тревожась всё сильнее. Чёрт. Что-то случилось, пока его не было рядом. Вот всё-таки Миша прав, когда говорит, что отпускать нельзя, кругом прав. Тем временем Матвей говорит: — Я могу сделать чай, если хочешь. У меня даже улун где-то был. Вроде как. Ну, как улун: то, что в магазине в картонных пакетах продают. — Он делает попытку нырнуть на кухню, но Глеб удерживает его. — Потом, — мотает он головой. — Я поговорить с тобой пришёл. Это очень важно. — Ну, это же всё равно не на пороге? В комнате тогда, — соглашается Матвей. И идёт впереди, показывая дорогу — хотя где тут заблудиться, в полутора поворотах? — и конец пледа тянется за ним по полу. В комнате… Глеб ожидал, конечно, увидеть нечто вроде одра болезни, но то, что он в итоге видит, выглядит совсем по-другому. На кровать в неадекватном количестве стащены одеяла, какие-то покрывала, даже свитера и куртки мелькают, и всё это подоткнуто, утоптано, едва ли не скручено, и полное ощущение, что Матвей не открывал так долго, потому что выбирался из-под всего этого, как из пещеры или… У Глеба перехватывает дыхание. Ох, чёрт. — Дурак! — ошеломлённо восклицает он и сгребает Матвея за плечи, оборачивает лицом к себе, пытаясь понять по его глазам, в курсе ли он сам, увидеть хоть какое-то понимание. — Да ты что, дурень… ты гнездуешься, что ли? Матвей заторможенно моргает. — Разве? — недоверчиво спрашивает он. И оглядывается на кровать, которая — теперь Глеб осознаёт это отчётливо — сокрушительно напоминает гнездо. — О. Может быть. Я не знаю. Не думал об этом. После течки же кровь… Или в этот раз не было? Я не помню. Я беспокоился о тебе, мне было как-то не до себя. Ты полагаешь, я?.. — Он беспорядочно теребит край пледа и прямо-таки воплощает собой уязвимую растерянность. Это совсем не похоже на него прежнего, привычного, и только сильнее уверяет в мысли: точно, что-то произошло, возможно, всё объясняется именно гнездованием. Чёрт. Получается, Матвею сейчас в одиночестве было плохо вдвойне, не только из-за попыток насильно разорвать их связь. Глеб крепко прижимает его к себе, гладит по волосам, целует в горячую щёку. И чувствует, как Матвей жмётся к нему в ответ, как цепляется за него едва ли не отчаянно. — Полагаю. Ты же, блин, натурально гнездо вьёшь, — замечает Глеб, безуспешно стараясь смягчить свои слова — а они из-за волнения выходят резкие, взвинченные, наверное, совсем не такие ласковые, как Матвею сейчас надо бы. — И в такой момент ты решил остаться один? Нет уж. Я тебя не отпускаю. — Не отпускай, — эхом отзывается Матвей. Он как-то быстро становится мягким, словно бы обессиленным, весь растекается по плечу Глеба. И тихо признаёт: — Мне тяжело без тебя. Я себе каждый день говорю, что так надо, что так лучше будет, но это не помогает. Совсем. Ну да. Ещё бы это помогло. Глеб надёжнее укутывает Матвея объятиями, снова смазанно целует — и торопливо пытается сосчитать, сколько времени у них есть. Оно вообще есть ещё, это время? Если всё случилось во время последней течки Матвея, которую они провели вместе… точной даты Глеб не помнит, но прикидывает, сколько дней провалялся в больнице, сколько времени они с Матвеем потеряли на бесплодные поиски какого-то решения, сколько дней дёргались, играя в расставание, сколько Матвей уже успел провести на больничном. Выходит что-то около месяца. Получается, с одной стороны, время ещё есть, но с другой — его не то чтобы много. И лучше начинать действовать сейчас, чтобы потом не стало безнадёжно поздно. Но насколько уместно будет прямо сейчас встряхивать Матвея и тащить по врачам? Он какой-то… как будто совсем никакой. Хотя, если подумать… если он действительно гнездуется и проблема и правда есть, то легче ему становиться и не будет, и тогда терять время бессмысленно. — Эй, послушай, — как можно мягче говорит Глеб. Матвей, до этого непрерывно бормотавший ему в шею что-то неразборчивое и нежное, немедленно замолкает. И тихо, размеренно дышит, и терпеливо ждёт. Вопреки всему его близкое тепло ощущается невыразимо уютным. Глеб понимает, что очень-очень по этому скучал. Ему хочется просто сгрести Матвея в охапку и держать крепко-крепко, как сказал Миша — «у самого сердца», и не отпускать так долго, как только получится. Глеб крепко, до крови закусывает щёку изнутри, чтобы разогнать наваждение. И всё-таки продолжает: — Нельзя тебя бросать в таком виде. Нам нужно отвести тебя к врачу. Собирайся. — Я не могу туда один, — слабо возражает Матвей. — Это же будет… ужасно стыдно. Хуже, чем в подоле принести. Тем более, что у меня и подола-то никакого нет, а значит, и никаких оправданий тоже. — Кто тебе сказал, что ты пойдёшь куда-то один? — возмущается Глеб. — Не выдумывай. Пойдём вместе. Ты собирайся, я пока поищу ближайший адрес. — Да чего его искать-то. Тут поликлиника рядом, я к ней приписан, — бормочет Матвей. Очень медленно, словно нехотя он высвобождается из объятий Глеба и начинает бродить по комнате, искать вещи и одеваться. Глеб следит за ним со всё возрастающей нежностью. И снова и снова думает: нет, он очень верно сделал, что пришёл сегодня. Иначе неизвестно, чем бы дело кончилось. Впрочем, тут и сейчас ещё неизвестно, чем кончится. Нельзя преждевременно думать, что всё худшее позади. Проблем-то по-прежнему по горло. Вскоре Матвей подходит к нему, укутанный в растянутую толстовку, всё такой же заметно размазанный, но уже более бодрый. И кивает: — Пойдём. Ты ведь со мной, да? Мы же вместе пойдём? Тебе не будет за меня стыдно? — Нисколько, — заверяет его Глеб и на несколько мгновений притягивает Матвея к себе для поцелуя. Матвей звучно ахает и быстро теряет волю под поцелуем, почти отчаянно жмётся губами к губам, словно пытается захлебнуться лаской прямо здесь и сейчас. — Нет, ну если ты продолжишь в том же духе, никуда я не уйду, я по тебе просто размажусь, да и всё, — выдыхает он. И его ладони проскальзывают по плечам Глеба неожиданно плотно и горячо, и только усугубляют желание обнять и не отрываться. Но Глеб вовремя вспоминает, что вот у него самого точно мало времени. Что через пару часов эффект от капель пройдёт, и он опять начнёт дышать с присвистом, словно у него лёгкие пробиты, и тогда Матвей снова на этом зациклится, и договориться с ним будет невозможно. Поэтому Глеб заставляет себя поспешить. — Пойдём, — настаивает он и тянет Матвея в коридор. — Сейчас пойдём, слышишь? Нельзя тянуть. А вдруг я прав? Тогда у нас вообще ни минуты лишней может не быть. Матвей доверчиво следует за ним. И уже на лестничной клетке вдруг спрашивает: — А ты бы как хотел? — Что? — на мгновение теряется Глеб. Матвей сосредоточенно разглядывает серый грязный пол у себя под ногами и с преувеличенным вниманием осматривает каждую ступеньку, по которой шагает. — Ну, ты хотел бы действительно оказаться правым? Со всеми вытекающими? — размыто спрашивает он. Но, несмотря на всю размытость формулировки, до Глеба всё-таки доходит. И… он откровенно не готов к этому вопросу. Он и не воспринимал это в таком разрезе, честно говоря. С тех пор, как он выяснил, что Матвей, возможно, гнездуется, это в его мозгу однозначно помечалось как проблема, которую надо срочно решать, как что-то ненужное, нежеланное, едва ли не как болезнь. И только сейчас, после прямого вопроса Глеб задумывается. Это же вообще-то не болезнь, это… получается, плод. У Глеба не получается с ходу определить, хочет ли он этого или наоборот, хотел бы всё пресечь. Инстинкты внутри него где-то на этом моменте поднимают голову, начинают радостно закипать, склонять к тому, что всё правильно, что омега должен исполнить то, для чего предназначен. Усилием воли Глеб давит их, мешающие размышлять, загоняет как можно глубже внутрь себя. И думает: ну нет, сейчас нельзя этого себе позволять. Едва ли Матвей мечтает в самом начале взрослой карьеры её и закончить — а если позволить ему забросить тренировки, вить гнездо и по-омежьи плавиться, перестраиваться под совсем другие задачи, то вряд ли какое-то возвращение на лёд и продолжение карьеры ему светит. Глеб таких примеров не знает. С другой стороны, он в целом мало знает примеров омег в спорте, и обычно это какие-то крайности, вроде той, что у Миши. Но у рациональных рассуждений есть проблема. Они совсем не отвечают на вопрос, который задал Матвей. И Глеб изо всех сил старается наскрести какие-нибудь слова, которые будут уместны. — Я бы всё-таки хотел, чтобы это было не спонтанно. А как-то, знаешь, согласованно. Осознанно. Чтобы мы с тобой оба понимали, на что идём, чем рискуем, к чему стремимся. А так, как сейчас получилось… ну, осознанным это назвать сложно, это скорее какая-то лавина из неудачно сошедшихся обстоятельств, — наконец говорит он. И встречно любопытствует: — А ты сам что думаешь на этот счёт? Ты-то хочешь или нет? Твоё мнение здесь, я думаю, даже важнее. Это ведь в случае чего тебе… ну, носить. Матвей упорно не поднимает глаз. И молчит.
