Полынь

      И Яр пошёл обратно к Власу. К Власу, который стоял с двумя вёдрами у калитки и смотрел на Яра. Стоило ему подойти, он протянул одно ведро и вышел, ни сказав ни слова.       Яр молча шёл за ним до самой речки, теребя железную ручку в руках. Подойдя к берегу, Влас по колено зашёл в воду, набрал вёдра до верху, поставил их в траву, под дерево, а сам уселся прямо на песок, ничего не подстилая под светлые штаны. Яр сел рядом с ним и заговорил.       — У меня умер, но не недавно… То есть… — Яр вздохнул и спрятал лицо в ладонях.       — Выдохни, успокойся. Если собрался плакать — то лучше не говори. Нельзя тебе у воды плакать.       Яр удивлённо посмотрел на омегу, потом на тихую реку — та спокойно бежала, чуть журча. Водная гладь слегка морщилась в лучах летнего солнца, но стоило чуть дольше посмотреть на переливы воды, как где-то глубоко внутри рождался страх. Яр моргнул, сгоняя с себя наваждение и перевёл взгляд на Власа.       — Не буду я плакать. Это было три года назад, я ребёнка родил, но… В общем, он умер при родах. Вот. Но ведь три года уже прошло, и ничего такого не было, никаких этих, ну, духов.       — Да, — задумчиво покивал Влас. — Документы ведь были какие-то?        Безразличная сухая бумажка с печатью лежала у Яра в самой нижней папке с документами. Всегда спрятанная, чтобы никогда не попасться на глаза случайно. Яр кивнул.       — Да и памятник делали, да? С именем?       С именем, но без фото. У Яра не было ни одной фотографии сына, только снимки 3D УЗИ. Они с мужем смотрели на них и смеялись, что их ребёнок похож на переваренную фасолину. А потом Яр разорвал и выкинул эти снимки, чтобы после постоянно жалеть об этом.       — Значит, это не твой ребёнок.       — Что? — встрепенулся Яр, выныривая из сладко-горьких воспоминаний.       — Игоша — дух ребёнка, умершего до крещения. Раньше имена детям давали, когда крестили, а если ребёнок раньше умирал, то оставался без имени. Он ведь спрашивал у тебя, как его зовут. Потому что не знает своего имени и не может успокоиться. Сейчас, конечно, не все детей крестят, но и имя с крещением теперь не связано. Твой ребёнок похоронен под надгробием с именем. А раньше безымянных прям во дворе закапывали, да хоть под самым порогом. Вот и говорю — не твой это игоша.       Яр облегчённо вздохнул. Мысль, что это был его ребёнок, свалилась с плеч, где, как оказалось, висела тяжёлым камнем. Яр сам не знал, почему стало легче. Он вообще не знал, почему верит словам Власа.       — И что делать? Может, в церковь?       — Может и в церковь. Только не затем, чтобы поп святой водой тебя облил. У нас церкви, кстати, нет, если ты не заметил.       Яр охнул — ведь и правда никогда об этом не задумывался. Ни церкви, ни часовни — во всей деревне даже с крестом никого не видел. И от этого стало жутко. Хоть он был и не особо верующим, но сейчас, поражённый своим открытием, Яр почувствовал себя совсем беззащитным.       — Церковь всё это «языческое», — Влас пальцами показал кавычки, — никогда не поощряла. Так что у нас тут церковь не особо любят. Так вот, возвращаясь к игоше. Он успокоится, если назвать его по имени. Но назвать нужно правильно с первого раза — не угадаешь, так и будешь с ним жить.       Яр захлопал глазами. И как он должен был это сделать?!       Вопрос, видимо, отразился в его сложном выражении лица, и Влас опять заговорил:       — Логичнее всего предположить, что ребёнок принадлежит дому твоего деда, раз уж там появился. Поспрашивай у соседей, может, помнят, не умирал ли там кто?       Яр кивнул, не найдя, что возразить. Ему, конечно, совсем не хотелось играть в Ненси Дрю, бегать по соседям и расспрашивать, не прикопал ли дед у себя под порогом ребёнка. Но другого выбора ему не давали.       — А пока мне что? Как мне?       — Ничего, — пожал плечами Влас. — Игоша хоть и причиняет порядочно неудобств, но серьёзного вреда не нанесёт. Так что просто живи.       — Подожди, что? А синяки! Помнишь, у меня были синяки? Это ведь во сне… Как будто кто-то душил меня, а проснулся — и вот!       Почему Яр вдруг принялся убеждать Власа в мистическом происхождении своих синяков, когда недавно убеждал в обратном себя, Яр не знал.       — Это домовой. Не пугайся, это он так предупреждает.       — О чём? Зачем он меня душит и вот это вот, если я и каши ему уже наварил?       Влас усмехнулся, посмотрел на Яра, как на ребёнка, который спрашивает, почему самолёты не машут крыльями, когда летают. Яр постарался не смутиться под этим взглядом и вопросительно поднял брови.       — Говорю же: предупреждает. Домовой душит накануне какого-то события. В твоём случае, думаю, в принципе о ситуации предупреждает, что тебе здесь опасно. А событие может быть плохим или хорошим, чтобы узнать, надо спросить: «К добру или к худу?». Он ответит, а если промолчит — к худу. Но тебе можно и не спрашивать, и так понятно.       Яр слышал что-то такое от дедушки, и про домовых, которые душат, и про то, что с ними поговорить можно. Но слышать это в детстве от деда и будучи взрослым от такого же молодого взрослого омеги — две разные вещи.       А Влас как ни в чём ни бывало, поднялся, взял ведро, кивнул Яру на второе и пошёл обратно по тропинке.       Яр вздохнул, тоже взялся за ручку ведра и напоследок посмотрел на реку, как будто желая проверить, не исчезло ли из воды то волнующие, рождающее комок сосущей пустоты под солнечным сплетением…       — Яр, — строго окликнул Влас.       Яр проморгался, скидывая наваждение, и быстро развернулся к тропинке.       — Не ходи на реку один.       — Почему? — спросил он, хотя и сам чувствовал, что не пойдёт.       — Много тебе информации в один день, — буркнул Влас, и дальше пошли молча.       Влас напоил Яра чаем, когда они дошли до его дома, насовал полные руки мешочков с травами и раздал целую кучу указаний — в пору было составлять свод правил.       — Это разложи по углам, а этот — сунь под подушку. Дома не сори, всё должно быть в идеальном порядке, не сквернословь. Не суйся к реке один и в лес тоже. Ночью по деревне тоже не ходи, лучше сразу к соседу иди. И уж тем более не говори ни с кем незнакомым, не соглашайся ни на предложения подвезти, ни на какие-то угощения или подарки. Домового подкармливай. Что ещё?.. Ах, в баню ночью ни в коем случае! И в последний пар один не ходи. Хорошо, что Троица прошла… Вроде, всё.       Яр кивал, как болванчик, и старательно запоминал. Хотя для себя решил, что вообще никуда один больше не пойдёт, да и ночью тоже. Он не знал, как домой один-то вернётся. Даже думать об этом не хотелось.       — А что такое «последний пар»? — спохватился Яр, уже собираясь уходить. Хотя изначально хотел спросить про того мужчину с предложением подвезти, но что-то подсказало, что он не хочет этого узнавать.       На лице у Власа было написано снисходительное «городской».       — Последняя очередь. Ну, последним мыться в баню не ходи один.       «Почему», — хотел спросить Яр, но тоже сразу же передумал. Меньше знаешь — крепче спишь.       Яр вернулся домой буквально на десять минут, собрал вещи и ушёл к деду Кузьме, попросился переночевать у него и рассказал обо всём, что узнал от Власа. Хотя не совсем обо всём — о причинах, — предполагаемых, — умолчал.       — Вот оно что! — охнул дед Кузьма, всплеснув руками. — Ребёнок, ну надо же! А ведь… Ох, не люблю я слухи деревенские, но всё же. Поговаривают ведь, что дед твой понёс ещё до того, как за Гришку-то замуж вышел.       Яр о деде Лёне мало знал. Только то, что всю жизнь он прожил в этой деревне, работал на ферме, — или как это в те времена называлось? — и был против, когда папа Яра собрался из Топких болот уезжать. Они тогда поссорились и, вроде, пару лет не разговаривали, пока папа не встретил отца и не собрался замуж выходить — вот на свадьбе и помирились.       — У него ещё дети были? Папа мне не говорил.       — Да в том-то и дело, что не было у Лёни больше детей, папку твоего он уже замужем родил, а то было, ох, дай бог памяти, ещё в школьную пору. Сплетни — говорю же. Лёнька тогда с компанией весёлой начал гулять, всё хвостом вертел. Тогда ещё поговаривать начали, что, мол, сам понимаешь, не мальчик он. А потом лето настало, самая пора гульбанить, а он — оп! и носа из дома не казал. Вот и зашептались, что на сносях он. Ещё и родители его ходили смутные, кто что спросит — тут же скалиться начинали.       — Но ребёнка не было?       Дед Кузьма покачал головой.       — Не было или не видел никто. Как лето кончилось, так и Лёня потихоньку начал выходить. А потом забылось как-то. Ты б если не сказал сейчас, то и я бы не вспомнил.       — Боже, дед ребёнка что-ли своего того?..       Дед Кузьма прижал пальцы к губам и покачал головой.       — Да погоди ты, чего ж сразу… Может, выкидыш, может ещё чего — не знаем же, зачем сразу о плохом?       Яр покивал. Хотя всё это ни капли не помогало — как ребёнка звали? А, может, и сам дед Лёня не знал. Вдруг ребёнок был не желанным, тогда дед и имя бы ему придумывать не захотел, а потом тот умер и так и остался безымянным. Что делать в таком случае, Влас не сказал.       — И как же мне узнать имя?       — Я поспрашиваю, конечно. Вдруг кто знает из здешних, мало ли кому Лёня обмолвиться мог. Хотя и не рассчитывай сильно. Ты подумай, может сам угадаешь имя? В честь отцов, дедов часто тогда называли. А может, как твоего папку? Может, он так первенца хотел назвать, а не сложилось?       Яр вздохнул, прикидывая шансы угадать имя. Вероятность крайне мала. Но почему-то всё равно было легче — наверное, того, что теперь Яр не сходил с ума. То есть, может, и сходил, но он такой был не один. Вот и Влас, и дед Кузьма.       А одному находится в доме всё равно было невыносимо, но и жить всегда у соседа Яр не мог. Следующей ночью попытался уснуть, но каждый шорох, любой писк сверчка на улице вызывал дрожь. Без возможности занять себя сном, с разбередёнными воспоминаниями Яр всё думал и думал о том, что хотелось забыть.       До самого утра Яр пролежал, пялясь в окно и обливались холодным потом, а только начало расцветать, тут же ушёл из дома бродить по улицам. Влас же сказал, что ночью нельзя. А рассвет — уже не ночь.       Утро Яр встретил на лавочке, залипнув в телефон. Мимо проходили коровы, соседи, но только когда от ночи не осталось ни единого напоминания, солнце поднялось высоко в небе, Яр вернулся домой. Позавтракал и вновь ушёл на улицу. Теперь не хотелось даже с огородом возиться, стоило только подумать, что где-то здесь может быть зарыт младенец…       Яр решил позвонить папе — с трудом понимал, как мотивировать своё любопытство, но нужно было хотя бы попробовать узнать имя ребёнка. А кто знал деда лучше, чем его сын? Может, кто-то и знал, но их не знал уже Яр.       Папа звонку обрадовался (Яр редко звонил сам), принялся рассказывать про всех родственников, знакомых и не знакомых. И Яра, в целом, всё устраивало, от него только и требовалось что изредка вставлять «угу» и «да ты что». Но потом папа замолчал, вздохнул, словно переводя дух, но в новый рассказ о соседской машине не пустился. И это уже было тревожным звонком.       — Я Данила недавно встретил.       Вот почему Яр не звонил папе — тот не умел или же не хотел избегать неудобных тем. Он не понимал просьб не говорить о чём-то, без устали вороша воспоминания Яра, заставляя его раз за разом оказываться там, где он больше никогда не хотел быть.       — Пап…       — Ты его заблокировал? Он сказал, что писал, но…       — Папа, мы не будем это обсуждать.       Как будто это когда-то помогало. Яр, сидя в садовом кресле, уткнулся лбом в колени.       — Сына, ты же взрослый человек. Перестань так себя вести. Данил — порядочный альфа, у вас было…       — Слушай, я кладу трубку.       — Ты как ребёнок!       — Папа, я вообще не за этим позвонил, мне нужно у тебя кое-что спросить.       Папа шумно вздохнул, даже своим молчанием источая недовольство, но у Яра к такому уже имелся иммунитет.       — Что?       — А у деда не было больше детей, кроме тебя?       — Не было, — удивлённо ответил папа. — А что?       — А точно? Может, кто-то там умер или… Или родился мёртвым?       — Яр, что случилось? Почему ты такое спрашиваешь?       Конечно, папа беспокоился, но Яра, не знающего как объяснить, не убедив родителя в своём душевном расстройстве, это больше раздражало.       — Да просто. Папа, просто ответь.       — Не было ничего такого… Ну, только… — папа вдруг замолчал и Яр встрепенулся. —       — Что «только»?       — Дед как-то говорил, что папа мой тяжело носит всегда. Когда я тобой был беременен, я же тоже всё с унитазом обнимался. И вот он мне сказал, что это, мол, в папу. Он тоже всегда тяжело носил. Я не стал переспрашивать, подумал, оговорился. Какие «всегда», если я один у него? Но ты сейчас спросил и вспомнилось.       Прадед уже лет пятнадцать как был мёртв и у него спросить, что же он тогда имел в виду, было нельзя. Очень жаль.       — Пап, а есть какие-нибудь родственники, знакомые, которые могли бы знать?       Папа молча дышал в трубку, пока наконец не спросил:       — Ярослав, что случилось?       Конечно, он переживал. Оно и понятно. Стань кто-то задавать подобные вопросы самому Яру, он бы тоже забеспокоился.       — Я всё объясню, правда. Но только не сейчас. И не переживай, ничего такого… Просто ответь.       — Я подумаю. Поспрашиваю. Яр, ты же знаешь?..       — Да, я знаю. Если что-то случится, я тебе расскажу.       Но, если честно, Яр несколько лет как ничего не рассказывал папе. И не собирался начинать.       После разговора, побродив ещё немного по деревне, Яр пошёл к Власу. Тот сидел на крыльце, перетирал между ладонями какую-то траву.       — Что это? — подозрительно спросил Яр. Корзина смятых листьев навевала странные ассоциации, но Влас посмотрел на него, как на дитя:       — Иван-чай. Садись рядом и делай как я.       Яр послушался. За растиранием, или как это называлось, Иван-чая, мысли отпускали. Яр смотрел на узкие ладони Власа, на его длинные пальцы, гадая, как же так получилось, что такой омега живёт один в глуши. Может, и у него на душе висел камень? А может, просто не желал докучливого внимания? Что к нему бы липли альфы, Яр не сомневался. Он вот был и в половину не так красив, как Влас, а всё равно постоянно приходилось избавляться от назойливых ухажёров.       — Как ты спишь? — спросил Влас. Яр посмотрел на свои испачканные зелёным ладони и вздохнул. Пришлось честно рассказать, что почти не спал.       — Чем ты слабее, тем более лёгкой добычей становишься. Откуда взяться жизненным силам, если не спать?       — Посмотрел бы я, заведись у тебя в доме игроша.       — Игоша.       — Да пофиг.       Влас оставил корзину с намятым иван-чаем, протёр куском марли руки и вздохнул, глядя на Яра.       — Оставайся сегодня у меня. Ты так вовсе прозрачным станешь, если ещё и спать не будешь. Но только одно условие — никаких тяжёлых мыслей на ночь. Я так не усну.       Яр живо закивал — он бы на что угодно согласился, лишь бы не оставаться одному дома.       — Могу даже в огороде спать!       — Глупости, всю траву мне помнёшь, — серьёзно покачал головой Влас.       Весь день Яр возился вместе с Власом — полил огород, сходил на поляну за ягодой, постирал занавески и помыл полы. Это успокаивало. А, может, Влас и его мычание песен под нос. А может, его дом, полный неуловимых уютных деталей. Но, что не думает о всякой ерунде, Яр понял только под вечер, когда они сели ужинать лисичками в сметане и картошкой.       — Как это у тебя получается? — вздохнул Яр, заглядывая в пустую кружку, где только что был вкусный ароматный чай с листом чёрной смородины. — Мне лень для себя готовить что-то сложнее макарон. А у тебя дома так уютно, хорошо.       — Если не для себя, то для кого же ещё? — хмыкнул Влас.       Яр задумался. Он ведь и правда всю жизнь для себя особо ничего не делал. Переезд сюда в глушь, подальше ото всех — единственное за очень долгое время собственное желание, которое Яр удовлетворил. Но вот теперь сидел и думал, правильно ли вообще поступил. Ну, учитывая сложившиеся обстоятельства…       — А тебе не страшно? Живёшь здесь один, а вокруг всякие… Всякое, в общем.       Влас внимательно посмотрел на него, прежде чем наколоть лисичку на вилку.       — Ты боишься одиночества?       — Что? — растерялся Яр. Он вообще не о том, а… Впрочем, если задуматься, хотя задумываться и не хотелось, Яр боялся. Влас, наверное, прочитал это во взгляде и хмыкнул.       — Это не удивительно. Не все люди способны оставаться с собой наедине. Никто не знает тебя так, как ты. Даже самый близкий человек никогда не сможет проникнуть в потайные уголки твоих мыслей, а ты можешь. И не каждый способен вынести это.       — А ты способен?       Влас улыбнулся, подлил Яру чай.       — Да. Но не переживай, этому можно научиться. И, может, именно для этого ты приехал сюда — научиться понимать и принимать себя?       Яр об этом не думал, но, может, и так. Ему в последнее время в городе часто казалось, будто он не может найти себе места. Как будто ведёт себя глупо, выбирает неподходящие ситуации маски. Даже дома, наедине с собой, он как будто был в чужой коже. От этого чувства Яр и бежал.       — И что, десяток лет затворничества — и я приду к гармонии?       — Почему же затворничества? Уединения.       Яр вздохнул. Всё это было здорово, и психолог, может, даже согласился бы. Но пока красиво звучало только в теории.       — Ты пока не веришь, но это действительно удивительно место. Оно лечит.       — Кажется, ваше удивительное место не особо меня радо принять, — скептически вздёрнул бровь Яр.       — И это можно исправить. Всему своё время.       Под такой вкусный чай Яр был готов поверить во что угодно.       Этой ночью он спал хорошо. Глубокий, спокойный сон без сновидений. Ни разу за ночь не проснулся, а утром, только открыв глаза, вновь увидел перед собой Власа с распущенными волосами в белой сорочке. Он накрывал на стол — заваривал в чайнике травы, расставлял кружки и горшочки с вареньем.       Данил как-то сказал, что только выйдя замуж за Яра, понял, что жил как холостяк. Яр принёс в его жизнь уют — когда утром тебя ждёт кофе, тёплую куртку перед началом холодов заботливо вытащили из шкафа, а на столе появился букетик цветов. Говорил, что раньше фыркал на рассказы о холостяцкой жизни, мол, всегда готовил себе сам, убирался и в мятом не ходил — всё это холостяцкое просто про лень. А оказалось, когда живёшь с кем-то, его заботу можно не только почувствовать, это видно глазом в мелочах.       Глядя тем утром на Власа, Яр задумался, каким одиноким он себя чувствовал. Спросить у Власа разрешения снять у него койко-место?       Но вечером, после того как Яр вновь провёл с ним весь день, Влас сказал:       — Сегодня тебе нужно переночевать дома. Нельзя надолго покидать жильё, особенно если там не всё чисто. Конечно, сейчас твой дом оберегает домовой, но и он может обозлиться, ведь ты ушёл без предупреждения. Вернись, накорми домового и начисто приберись. Помни — никакой брани дома, даже если ударишься пальцем о ножку стола.       Дом встретил тишиной. Раньше бы Яр сказал, что блаженной, но теперь — пугающей. Сначала он обошёл все комнаты, заглянул под кровать, как будто правда надеялся там что-то найти. В то же время и представить не мог, что будет делать, если найдёт.       Но ничего не было, кроме пыли. Потому, следуя указаниям Власа, Яр прибрался. Вымыл полы, посуду, протёр пыль, перестирал всё, даже стиранное. И наконец сварил домовому сладкую кашу.       Да, и это теперь была его жизнь.