Полынь

      По настоянию Власа в поле пошли, конечно же, после полудня, ближе к вечеру. Яр был не против — как раз спала жара, и солнце не раскаляло не защищённую ничем макушку так, что плавился мозг.       Только вот дойдя до нужного места и достав телефон, Яр понял, что совершенно не представляет, что и как искать. Поиск по имени выдал несколько страниц вариантов. Иван Николаев оказалось не самым редким сочетанием имени и фамилии.       Большинство отпало сразу — на фото были молодые люди, а Яр искал кого-то, минимум, за семьдесят. Какая вообще была вероятность, что у него есть страница в какой-нибудь соцсети?       И все-таки он отправил несколько запросов. Поинтересовался, не знали ли они его деда. Или, может, их дед знал его деда? Никто же не отменял древней традиции назвать детей в честь отцов и дедов — вдруг, если не на Ивана, так на внука Ивана Ивана получилось бы выйти.       — Это же глупость, да? — обречённо спросил Яр, возвращаясь с поля.       — Нет, иногда мы приходим к цели самыми неожиданным путями.       Яр был благодарен за попытку успокоить, но звучало не сильно убедительно.       — Поможешь мне? Там ещё коробка фоток и писем.       Влас согласился, видимо, из жалости. И остаток вечера они провели на чердаке, копаясь в том, что осталось от жизни деда. Яр рассматривал выцветшие чёрно-белые фотографии с замятыми уголками и трещинками, перебирал жёлтые страницы писем, вчитываясь в аккуратный почерк, и меланхолично размышлял над жизнью.       Что и кому он мог оставить после себя? Свидетельство о разводе и кучу идиотских селфи в телефоне. Серьёзно, даже переписки с бывшим мужем и те были стёрты. Он больше не общался ни с друзьями, ни с родственниками, он не фотографировался, может, год, или даже больше. Да и кто бы стал перебирать его старый хлам? Разве что папа.       — Ты похож на него, — сказал Влас, разглядывая фотографию дедушки Яра.       — Да, папа мне всегда так говорил. У меня глаза зелёные, как у дедушки. У всех остальных родственников, каких знаю, они карие, и у папы, и у отца.       Влас поднял взгляд от фотографии и уставился на Яра. Секунда переросла в две, молчание стало неловким, и Яр уже собрался нервно усмехнуться, когда Влас наконец вернулся к фото.       — Да, красивые глаза.       Яр украдкой обтёр о штаны почему-то вспотевшие ладони и вернулся к письму.       Они не нашли ничего интересного, просидели почти до полуночи, а потом Яр предложил Власу остаться у него.       — Я бы сказал, что уже поздно и зачем ты пойдёшь по ночи, но вообще-то просто не хочу спать здесь один.       Влас фыркнул, но согласился. Яр возбуждённо принялся искать ему шорты с футболкой, разложил и застелил диван. Даже нашёл новую неоткрытую щётку. Он испытывал странное радостное нетерпение, и сам себе удивлялся, от чего бы это? Конечно, он рассчитывал спать спокойнее рядом с Власом, почему-то казалось, что рядом с ним всякие твари не будут беспокоить.       Но было ли это причиной? Что-то беспокойное и радостное шевелилось внутри, Яр даже улыбался, когда залезал под одеяло. Он долго ворочался, всё не мог уснуть из-за этого непонятного возбуждения, прислушивался, силясь из ночной тишины вычленить чужое дыхание, но наконец уснул.       Проснулся только утром, не от шорохов и топота, а от солнца, и счастливо вздохнул, осознав это. Власа на диване уже не было, бельё было аккуратно сложено, а сам гость нашёлся на кухне за чашкой чая.       — Пакетированный, — сказал он, указывая на нитку с ярлыком, торчащую из его кружки. Голос был пропитан презрением и разочарованием. — Ты живёшь летом в деревне, рядом с лесом. Да здесь у каждого второго и смородина, и мелиса в огороде.       — Эй, оставь мне маленькие городские радости! Не люблю я заваривать чай, потом ещё и чайник мыть.       Яр закинул в свою кружку пакетик, задорно подмигнул Власу и уселся рядом на стул.       После недолгого молчания Влас сказал:       — Не удивительно, что ты не высыпаешься. У тебя здесь настоящий цирк.       Яр вопросительно приподнял брови.       — Ты молодец, что прикормил домового. И правила, видно, соблюдаешь. Так что хозяин старается хранить порядок дома и гоняет игошу.       Лёгкое расслабленное настроение, послевкусие хорошего сна и наслаждение приятным тихим утром как рукой сняло.       — Что? Но сегодня ночью всё было тихо! Откуда ты это взял?       — Не было, — усмехнулся Влас. — Просто ты не проснулся. Игоша безобразничал, кидался обувью.       Влас рассказывал о проделках игоши, — потустороннего существа, ребёнка без рук и ног, — так, словно делился, как напакостил ночью кот. Яр уставился на него с немым удивлением, хотя и оно уже, кажется, начинало пропадать. Но Яр пока не спешил утверждать, что его уже ничем не удивить — обычного после таких самонадеянных фраз и начинался самый цвет.       — Откуда ты всё это знаешь? Вам здесь в школе демонологию преподают или что?       Яр уже спрашивал раньше пару раз, но Влас только пожимал плечами и говорил, что с детства здесь живёт.       Словно это всё объясняло. — От дедушки. Он всему меня учил. Объяснял, куда надо смотреть, чтобы видеть.       Влас улыбнулся немного грустно, но нежно. Он рос лишь с дедом — это Яр уже знал, и рано остался совсем один. Яр иногда задумывался, что он вовсе не ценил то, что у него было, когда сталкивался с чем-то подобным.       — И что, этому вот так можно научиться? Почему никто другой в этой деревне не общается со всякими монстрами?       — Я не общаюсь с монстрами, — хмыкнул Влас. — Я просто знаю, что кроме нас здесь есть и другие существа. Знаю про них многое, потому мне легче увидеть правду там, где кто-то окажется слеп. Ну и… Может, раньше нас с дедушкой назвали бы колдунами — за то, что лечим травами и слишком близки к тонкому миру. Но я предпочитаю не называть это никак.       — А близки насколько? — от любопытства поёрзав на стуле, спросил Яр. — Говорят, некоторые в деревне считают, что ты общаешься с мёртвым?       Влас ответил не сразу, и Яр заёрзал ещё сильнее.       — Что? Что, это правда? Серьёзно?!       — Обычно это происходит не по моей воле. Некоторые люди, уходя, не могут найти покой, и ходят после смерти в наш мир. Раньше, когда в доме кто-то умирал, люди открывали окна, двери, чтобы помочь душе уйти. Сейчас мало кто это делает.       — Офигеть, это же как в Говорящей с призраками! Ну, сериал!       — Не совсем, — помялся Влас, но увидев разочарованное выражение лица Яра, добавил: — Но похоже.       Яр засыпал его вопросами, половина из которых заставляла Власа тяжело вздыхать и закатывать глаза. Зато теперь он знал, что русалки существовали, а вот Баба-Яга к его большому разочарованию — нет. Узнал истинное значение многих поговорок и обычаев, с удивлением обнаружил, что некоторыми пользовался и сам.       Например, оказалось, что «распоясанными» людей называли не просто так, а потому что раньше пояс был, как крест, — признаком крещеного человека. Осмелился расспросить про того мужчину с лошадью и покрыться мурашками от осознания, какая опасность его миновала.       — Господи, я как будто попал в Хогвартс. Это совсем не похоже на мою жизнь. Я сплю?       — Напротив, — улыбнулся Влас. — Ты просыпаешься.       — И что это значит?       Но Влас только загадочно улыбнулся и покачал головой.       Они разобрали остатки писем и фото, не обнаружив в них совершенно ничего стоящего внимания.       Вновь сходили в поле, чтобы проверить, не ответил ли кто на письма (нет, они либо остались непрочитанными, либо без ответа), вдвоём навестили деда Кузьму. Тот насовал Власу полные руки сметаны и молока, всё хвалил его Яру, рассказывал, как сильно он ему помог с больными коленями и как помирил домового с коровой. Яр потом остаток дня называл Власа коровьим сводником, и почти поверил, что тот наслал на него сглаз, когда уставший от подколок Влас посмотрел так, что в желудке свернулось выпитое молоко.       А вечером, когда Влас ушёл к себе, позвонил папа.       — Ты бы приехал ко мне, — сказал папа, традиционно сообщив все новости про знакомых и родственников. Яр почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось. Так было всякий раз, стоило кому-то из окружения предложить встречу. Яр вообще общался только с папой. Все друзья, знакомые, родственники и коллеги остались в прошлом, и Яру была невыносима мысль как-то соприкоснуться с ними. Как будто стоило это сделать и всё похороненное оживёт, словно они были воплощением того, что произошло, и могли вернуть ту боль, растерянность…       — Нет, папа, я же сказал, что тут до Нового года. Потом посмотрим.       — Ты ведь понимаешь, что бросил всё. Твоя карьера…       — Пап. Хватит.       — Да, хорошо, — вздохнул папа. Он помолчал, тихо сопя в трубку. — Скажи мне честно, как ты? Тебе там хорошо? Я переживаю, что ты там совсем один.       — Папа, — мягче сказал Яр, улыбаясь. Иногда он забывал, что дети навсегда остаются детьми для родителей. — У меня всё хорошо, правда. Я здесь совсем не один, у меня прекрасные соседи. Я неплохо общаюсь с одним омегой, он деревенский, открывает мне новый мир, можно сказать. Всё хорошо.       — Хорошо. Хорошо, если так. А по поводу… Ты спрашивал про дедушку.       Яр напрягся, готовый вцепиться в новую информацию: неужели кто-то что-то знал?       — Я же поспрашивал, но никто мне ничего не сказал. Не было у папы больше детей. Если б были, обязательно кто-нибудь что-нибудь вспомнил бы.       Яр поморщился, потирая лоб. Может, и правда не было больше детей у деда? Может, когда-то в этом доме кто-то другой жил? Или это вообще соседский игоша. Влас же говорил, что вся нечисть к нему как будто липнет, вот и игоша чужой прилип.       — Понятно, спасибо, что узнал.       — Не расскажешь? — с надеждой спросил папа.       — Нет, папа, пока не расскажу, чуть позже.       — Хорошо, может тогда?.       И подозрительно замолчал. Яр такое молчание не любил, он сразу напрягся, выпрямился, сводя брови, как будто его кто-то мог видеть.       — Я тут говорил… только не перебивай, пожалуйста! Выслушай! Я говорил с Данилом. Он хочет поговорить с тобой, может, ты позвонишь?       Яр сделал два глубоких вдоха и выдоха, чтобы не сорваться на крик и произнёс так спокойно, как только мог:       — О чём, пап? И зачем? М?       — Вам нужно поговорить, вы так некрасиво расстались.       — Прошёл уже год! У него есть другой омега, я тоже живу дальше. О чём говорить?       У папы начал некрасиво дрожать голос, что означало скорые слёзы, и Яр подавил желание бросить трубку. Как он устал, что все вокруг рыдали и сочувствовали, сочувствовали и рыдали.       — Но вы всегда будете связаны…       — Нет, — твёрдо сказал Яр. — Мы были бы связаны, если бы у нас был ребёнок. Но ребёнка нет. Ты слышишь меня? Его нет. Говорить не о чем и не о ком. Если ты ещё раз поднимешь эту тему, я заблокирую и твой номер.       Папа ничего не ответил — в трубке сопело и всхлипывало.       — Успокойся и перезвони, — устало сказал Яр.       Он уже знал, что вновь не сможет уснуть. Что прошатается по дому, выпьет несколько кружек чая и будет жалеть, что бросил курить. Будет жалеть, что переехал сюда. Жалеть, что когда-то связался с Данилом, что согласился родить ребёнка. И закончит, как всегда, жалея, что вообще когда-то родился. Будет лежать на кровати, глядя в потолок и пытаться найти хотя бы одну причину, почему жизнь имеет смысл. Как может иметь смысл то, что утекает у тебя сквозь пальцы? Рассыпается. Он будет лежать, чувствуя, как слёзы давят в груди, но так и не заплачет, только натрёт глаза так, что полопаются капилляры.       Он почти угадал, но стоило сесть в полумраке за стол с кружкой чая, как в подвале послышались сначала шорохи, а затем топот. Яр вздохнул, оставил недопитую чашку и упал на диван, укрываясь с головой одеялом. Он отвернулся лицом к спинке и закрыл глаза.       Детские пятки стучали снизу, затем где-то совсем рядом. Яр думал, что если не знать, кто там шумит на самом деле, то можно представить, что это просто разбалованный ребёнок, который почему-то не спит в половину первого ночи.       Топот стих, и когда Яр в тревожных мыслях начал проваливаться в сон, что-то вновь грохотнуло, заставив вздрогнуть, а потом ударило по одеялу.       — Да блядь! — заорал Яр, размахивая руками и пытаясь скинуть с себя одеяло. В коконе было жарко и душно, он весь вспотел, футболка прилипла к телу. — Убирайся, тварь! Слышишь, убирайся!       Он вскочил с дивана, кинулся на кухню, где была опрокинута кружка с чаем.       — Проваливай, проваливай! Мне плевать, как тебя зовут! Слышишь меня?! Убирайся!       Дом ответил тишиной. Ни детских силуэтов, ни шорохов, ни топота. Яр долго смотрел в темноту, тяжело дыша и чувствуя, как слёзы закипают где-то в груди, жгут лёгкие и уже почти готовы пролиться. Он сглотнул, кинул чашку в раковину и лёг обратно на диван, уставившись в потолок.       Больше этой ночью его никто не беспокоил, но и уснуть Яр не смог до самого утра.       Утром усталый и злой он пошёл в поле один, проверить ещё раз, не ответил ли кто. Власа не позвал — не хотелось ни с кем говорить и видеться. К тому же, Влас ведь сказал, что в поле нельзя в полдень, а на всякий случай Яр надел венок.       Никто не ответил — в диалогах из соцсетей было так же грустно и пусто. И Яр даже загуглил «Жди меня», чтобы проверить, существует ли ещё эта программа. А потом задумался, как бы он объяснил, зачем ищет какого-то Ивана, с которым когда-то переписывался его дед. Если сказать правду, помощь бы ему, конечно, обеспечили, но несколько другого характера.       В деревню Яр возвращался в расстоенных чувствах. Времени едва перевалило за десять утра, вокруг не было ни души, ни живой, ни мёртвой. Солнце начинало припекать, и уже сейчас в футболке и шортах было жарко. Яр шёл по дороге от поля, периодически вытирая от пота лоб под венком. Влас ему встретился почти у деревни.       — Что ты здесь делаешь? — недовольно и даже почти зло спросил он.       — Да я ходил проверить почту.       Влас свёл брови, поджал губы, и Яр почувствовал, как внутри натянулась струна — он был готов в любой момент защищаться, слишком уставший после бессонной ночи, чтобы слушать чьи-то нравоучения.       — Я ведь говорил тебе не ходить никуда одному!       — Перестань, — отмахнулся Яр. — Всё же нормально.       — Если просишь моей помощи, значит, делай, как я сказал, — заявил Влас, и Яр вскипел.       Он просто устал. Почему все вокруг были уверены, что знают, как ему лучше?       — Слушай, иди и ты, и твоя помощь нахер.       Он скинул с головы венок и прошёл мимо Власа, чуть не задев его плечом. Яр шёл, чеканя шаг, тяжело дыша от злости, и чувствовал затылком, как Влас прожигал в нём дыру взглядом. Хотелось повернуться и ещё и средний палец ему показать напоследок, но Яр удержался, ускорившись.       Дома он принялся нервно протирать пыль и перекладывать вещи с места на место, лишь бы чем-то занять руки. И жалеть, что переехал в эту глушь. Потому что в городе можно было забыться в работе, остаться в офисе до десяти вечера, закопанным в отчёты, заявки, проекты. Приехать домой в двенадцатом часу и упасть на кровать, не поужинав. Можно было пойти в бар в выходной и накидаться так, чтобы не очнуться до утра понедельника.       Яр оперся руками на столешницу и опустил голову вниз, разглядывая пылинку на дереве. Он был словно в клетке, внутри всё рвалось сбежать, но Яр не понимал, куда. Он уже сбежал. Сбежал в эту деревню. Дальше — некуда. С раздражением Яр подумал, что Влас был прав, когда говорил, что не каждый способен остаться с собой наедине. Яр не мог. Он боялся своих мыслей.       Дверь открылась почти бесшумно, Яр бы и не заметил, если б не откинутый в порыве злости тапочек — он прошуршал по полу, нечаянно задетый.       Влас вошёл к нему, оглядываясь по сторонам, так, как будто его кто-то приглашал.       — Ты успокоился? — спросил он.       И Яр, который уже, действительно, успокоился, вновь завёлся. Его раздражало спокойствие Власа, раздражал он сам, абсолютно не объяснимо и парадоксально. Ведь ещё вчера Яр думал о том, что ему удивительно хорошо рядом с ним. Но сейчас смотрел и с трудом мог задавить в себе злость.       — Я тебя, что, приглашал? Не помню такого.       — Я знаю, что ты делаешь.       Яр приподнял брови и махнул тряпкой.       — Не трудно догадаться, я убираюсь.       — Ты пытаешься оттолкнуть меня, как сделал это со всем своим окружением. С одной единственной целью — продолжить страдать.       Вот так нагло и прямо Влас заявил подобное. У Яра от шока пропали все слова, он смотрел на Власа, сжимая в руках тряпку, пока внутри разливалось негодование и злость.       — Что? Ты что решил мне устроить сеанс психотерапии?       — Поговори со мной. Тебе нужно…       — Да пошёл ты. Серьёзно, иди. Что ты там о себе возомнил?       Влас стоял у входа по-прежнему спокойный, пока Яр чувствовал, как от злости краснеют щёки.       — Тебе нужно пережить это, Яр. — Ты… — Яр поднял в воздух руку, молча умоляя позволить ему собраться с мыслями. — Ты сейчас о чём? Ты о ребёнке?       Влас печально поджал губы и кивнул, словно не понимал, что Яр находился в шаге от того, чтобы ударить его.       — Мне надо пережить? Я, по-твоему, недостаточно пережил? — Яр зашипел: — Да что ты вообще знаешь? А? Что ты знаешь? Развернулся и вышел! Серьёзно, пока я не выставил тебя сам!       Влас вздохнул, развернулся, берясь за ручку.       — Я буду готов тебя выслушать, когда будешь готов ты.       Яр сжал крепче зубы, опираясь на столешницу. Его трясло, словно от холода. Сердце бешено прыгало, стучало в висках и горле. Пальцы онемели от того, как сильно он их сжимал. Яр схватил кружку с невыносимым желанием швырнуть её вслед Власу, но сдержался. Какая глупость. Что за истерика?       Он бросил тряпку, чувствуя, как будто силы буквально вытекали из него вместе с уходящей злостью, на смену которой пришла усталость. Он не выспался, он вымотался. Тишина в доме казалась удушающей. И, может, сейчас он бы даже обрадовался игоше или домовому, да кому угодно, лишь бы не чувствовать, что он в этом доме один.