Полынь

      Второй раз проснулся Яр утром. Он вышел из комнаты, гадая, где Влас спал этой ночью. Вчера, уставшему от всего произошедшего, эта мысль в голову не пришла, а должна была — в доме, кроме кровати, не было ни диванов, ни кресел.       Сам Яр, когда ночевал у Власа в день их знакомства, спал на полу. Видимо, там же спал и Влас, судя по рулону перин, лежащему в углу комнаты.       Влас уже растопил печь и что‑то готовил. Босой, в той рубашке, в которой Яр увидел его в первое утро в этом доме. Яр остановился на пороге, глядя на него, и почувствовал что‑то знакомое — словно что‑то подобное ему снилось этой ночью. Тусклый свет из окна, с утра на небе ходили тучи и солнце пробивалось через них совсем слабо. Босые ноги на досчатом полу. И ароматный пар из кастрюли.       — Доброе утро, — сказал Яр.       Влас, не обернувшись на него, кивнул в сторону ванной комнаты:       — Умойся, только в ванную не лезь — не нужно пока ногу мочить. Одежда сменная на табуретке, принёс твою. И щётку тоже твою принёс.       Были плюсы в том, чтобы не закрывать дверь, подумал Яр, чистя зубы своей щёткой. Он вчера не видел себя в зеркале, зато увидел сейчас и ужаснулся. Нарёванные глаза опухли и покраснели, на скуле был синяк, хотя Яр и не помнил, чтобы о что‑то ударялся. Растрёпанные волосы, отёкшие щёки. Но был и плюс, как обычно это бывало после слёз, покрасневшие глаза казались ещё ярче и были скорее голубыми, чем серыми.       На руках обнаружились царапины и ноги тоже оказались все в ссадинах. Яр бежал через терновые кусты не иначе — может, всё это тоже имело какое-то паранормальное происхождение?       Когда вернулся на кухню, Влас уже расставил всё на столе. Рисовую кашу с ягодами, хлеб, креманку масла и варенья. И чай, который Яр полюбил всем сердцем.       Яр оказался ужасно голодным, несмотря на ночной перекус. Влас сказал, что этот нормально — он потерял много энергии, и нужно её восстанавливать. Яр ничего против не имел — за первой порцией каши пошла вторая, нарезанный хлеб быстро закончился, масло не мазалось, а клалось на него кусками.       После завтрака Влас перевязал Яру ногу. Тот хотел взглянуть на стопу — в последний раз он видел её совсем в неприглядном виде, навевающем мысли о гангрене, но Влас не разрешил. Сказал, что нечего там разглядывать, рана и рана — заживёт, если лечить.       — Значит, всё это не сон всё-таки, — вздохнул Яр, когда Влас убрал со стола и сел обратно на стул напротив. — Боже, у меня в голове до сих пор не укладывается. Хотя почему я продолжаю этому удивляться?       — Да, пора бы привыкнуть, что нужно быть осторожнее, — недовольно сказал Влас.       — Да, я понял-понял. И ещё раз прости. Правда, прости. Не знаю, что на меня нашло…       — Знаешь.       Яр открыл было рот, чтобы возразить, сказать, что это просто всё как‑то навалилось, он устал, встал не с той ноги… Но Влас смотрел так внимательно, что пришлось прикусить язык.       — Да, ты прав. Знаю. Мне звонил папа. Говорил о моём бывшем муже.       — И это плохо, потому что?..       Яр поёжился. Не привык он вот так говорить обо всём этом. О чувствах, страхах. Он даже в голове у себя этого не проговаривал. Потому, чтобы ответить на вопрос, понадобилось время.       — Потому что он хотел, чтобы я с ним поговорил. А я не хочу с ним говорить. Потому что… Потому что не о чем.       Ответ Власа не удовлетворил, Яр понимал это даже не глядя на него. Он вообще так и не поднял головы, боясь встретить прямой, словно читающий Яра как книгу, взгляд.       — Ты ведь сам знаешь, что это не правда. Не хочешь — не говори. Но если уж решил говорить, то давай правду.       — Я, может, сам не знаю, в чём правда, — устало признался Яр. — Может, я боюсь? Сам не знаю, чего. Что он поймёт, какой я жалкий. Что у меня теперь ни друзей, ни работы. Поймёт, что я не справляюсь, хотя, когда мы расходились, я буквально кричал ему в лицо обратное. Или боюсь, что увижу его и почувствую всё это заново. Или, может, мне стыдно перед ним? Потому что я вёл себя как мудак, и продолжать это делать легче, чем попросить прощения. Или я ненавижу его, потому что это он вёл себя как мудак, и я больше не хочу никогда его видеть.       — Или всё это вместе, — сказал тихо Влас.       Яр кивнул. Да, или всё это вместе.       — Ты бы назвал жалким человека, который счастлив жить собственным выбором? — спросил вдруг Влас.       — Нет, — неуверенно ответил Яр, уже догадываясь, к чему этот вопрос, и не ошибся.       — Значит, ты не доволен? Признание этого — уже большой шаг.       Яр усмехнулся, наконец поднимая взгляд. Если бы всё было так просто — доволен, не доволен. Яр чувствовал, что любой его выбор будет не верным, при любом раскладе он останется чем‑то не доволен. Но сказать решил другое:       — Он, Данил, уже с другим омегой живёт. Они, кажется, и свадьбу сыграли. Перед тем, как мы расстались, его повысили, и судя по тому, что говорил мой папа, он там и остался работать. Понимаешь — это и называется жить дальше. А не то, что у меня.       Влас почему-то выглядел довольным. Улыбался как учитель, который наконец выудил у двоечника правильный ответ, и кивал головой.       — Да, прекрасно, что ты это признал. Ты не можешь жить дальше, пока не отпустишь то, что с тобой произошло.       — Говоришь, как мой психолог, — попробовал перевести в шутку Яр, но Влас продолжил предельно серьёзно:       — А чтобы отпустить, нужно пережить.       Они возвращались к разговору, который уже ни раз становился камнем преткновения. Глупо было б отрицать, что это для Яра было больной темой, хотя он и пытался. Даже сейчас они топтались вокруг да около, хотя обоим было предельно очевидно, что корень проблемы в мёртвом ребёнке. Не в том, который устраивал погромы ночами. Этот был лишь досадной неприятностью по сравнению с тем, что действительно не давало Яру покоя.       — И какой, по-твоему, план действий? Посекундно рассказать тебе тот день?       — Мне? — удивился Влас. — Нет, ты вообще ничего не должен мне говорить, если не хочешь. Я здесь совсем не причём.       — Тогда что?       — Думаю, ты и сам знаешь.       Яр раздражённо закатил глаза — ну что это за ответ такой? Влас сидел весь такой умудрённый опытом, спокойный, и раздавал абсолютно дурацкие советы. Делай то, сам знаешь, что.       Яр вдруг впервые задумался, что не знал, сколько Власу лет, о чём тут же спросил.       — Двадцать шесть, — ответил тот.       — И ты был замужем?       — Не был.       — А дети у тебя были? Или выкидыши? — намеренно резко спросил Яр, но Влас ответил так же спокойно:       — Нет. И я понимаю, к чему ты это говоришь. Но чтобы увидеть в тебе боль и понять путь к её исцелению, мне не нужно похоронить собственного ребёнка. Но пока ты вновь не убежал от меня в лапы к лешему или ещё кому, давай закончим разговор и лучше займёмся уборкой. Сегодня четверг.       Яр понятия не имел, как связан четверг с уборкой, но послушно согласился. Влас выдавал ему задачи, которые можно было выполнять сидя: гладить и складывать постельное бельё, вытирать посуду, чистить обувь. Хотя обувь в чистке явно не нуждалась — Влас достал её из шкафа абсолютно точно начищенную, прежде чем быть туда поставленной. Но Яр был благодарен — так он мог не чувствовать себя неловко, пока Влас намывал полы, — как варвар, прямо руками, без всякой швабры или моющего пылесоса, — вытряхивал и чистил ковры, снимал шторы.       — И что, каждый четверг ты устраиваешь такую генеральную? — глядя на то, как шторы отправлялись в стиральную машинку, хмыкнул Яр. Это бы многое объясняло: сколько не был Яр в гостях, у Власа ни разу не было хоть какого-то бардака.       — Конечно, нет. Но сейчас нужно. Если в доме происходит что‑то плохое, нужно хорошенько прибраться. И тебе, и дому будет легче.       — Под плохим ты подразумеваешь меня? — в шутку спросил Яр.       — Твою истерику и порезанную ногу.       Яр посмотрел на забинтованную стопу и осторожно пошевелил пальцами — тянуло.       Когда Влас поправил последнюю склянку с какой-то травой на кухне, они сообразили бутерброды на обед, и Яр уже собирался спросить, чем они займутся дальше и может ли Влас показать ему какие-нибудь свои фото. Было бы интересно посмотреть на его дедушку. И как раз на улице шёл дождь — что ещё делать, как не уютно болтать внутри тёмного чистого дома?       Но оказалось, что «надо прибраться» распространялось не только на дом Власа. Оказалось, что дом Яра тоже нужно прибрать. Возвращаться туда не хотелось, но никто не спрашивал — Влас обулся, выдал Яру пару галош и открыл дверь.       Дома всё было так, как Яр и оставил — кроссовок, который шоркал по полу, придавленный дверью, скомканная тряпка на кухонной тумбе и телефон на диване — значит, всё-таки Яр не потерял его в реке.       — Нужно каши сварить, — сказал Яр. — Домовому.       Он помнил, как накануне своего срыва ночью кричал на игошу, и это было явным нарушением правила «не ругаться в доме». Да и Влас говорил, что домовому не нравилось, когда вот так надолго уходили без предупреждения.       Влас посмотрел на Яра довольно, даже почти с гордостью. И действительно первым делом пошёл варить кашу, щедро насыпал в неё сахара, достал хлеба. И только после приступили к уборке.       На этот раз она заняла намного дольше времени. Во-первых, дом был больше, а Влас, кажется, намеревался вычистить каждый угол, от подвала до чердака. Во-вторых, Яр хоть и поддерживал дома чистоту и никогда не был замечен в неряшливости, но до Власа ему было далеко.       Яр устал. Даже несмотря на то, что ему досталась не самая тяжёлая часть работы, но тем не менее — это заняло весь день! На улице уже выглядывало предзакатное красноватое солнце, красиво отражалось в лужах и блестело в каплях воды на листьях. Но у Яра не было сил любоваться, к тому же он был ужасно голодным.       — Пошли к тебе, — разглядывая идеально чистую, но пустую, без намёка на еду кухню, вздохнул Яр.       Так что они вернулись домой к Власу, который тут же принялся варить суп, назначив Яра ответственным за салат. Только Яр больше съел, чем порезал.       — Я ведь могу сегодня ещё переночевать у тебя? — понимая, что наглеет, всё-таки спросил Яр.       Они сидели за столом, закончив ужинать. За окном было уже почти темно, и странная, почти старинная настольная лампа освещала комнату так уютно, что Яр был готов расплакаться от мысли, что придётся отсюда уйти. Лечь дома на диван — одинокий диван, стоявший посреди комнаты, где никого, кроме Яра, темноты и нечисти.       Яр был согласен спать хоть на коврике у двери, главное здесь, у Власа.       — Конечно, — Влас посмотрел на него долгим взглядом и вздохнул. — Но ты ведь помнишь…       — Да-да, нельзя надолго оставлять дом. Завтра вернусь. Как Яр верно догадался, спал Влас на полу в комнате, между кроватью и дверью.       — Слушай, мне неудобно. Ложись на кровать — тут места хватит и на двоих.       Влас, разворачивающий перины, покачал головой:       — Всё нормально.       — Не нормально, я напросился к тебе ещё и кровать занял. Давай тогда лягу на пол.       Вылезать из‑под одеяла не хотелось. К тому же какими бы мягкими не были перины, когда ты вечером ложишься на них спать, утром всё равно просыпаешься на твёрдом полу. Влас опять собирался отказать — Яр видел это по выражению его лица. Поэтому, вздохнув, принялся слезать с кровати, твёрдо решивший отстоять своё право спать на полу.       — Ладно, хорошо, — покачал головой Влас, как будто имел дело с капризничающим ребёнком. — Я лягу на кровать. Двигайся к стене.       Это Яра абсолютно устраивало. От радостного предвкушения даже быстрее забилось сердце — спать вот так в одной кровати с Власом, словно когда-то в детстве на ночёвке с другом. У стены, под неуловимо пахнущим травой, как и всё в этом доме, одеялом. С Власом за спиной. Это звучало как лекарство от депрессии — что‑то тёплое, спокойное, уютное. Как хлеб, который пёк дедушка. Или первые дни каникул летом, когда впереди три месяца отдыха. Как горячий чай после долгой прогулки зимой.       Яр лежал, разглядывая тени на потолке и не мог перестать улыбаться.       — Спасибо, — сказал он, вдруг почувствовав, что к горлу подступает комок.       — За что?       Влас лёг рядом, заворочался, устраиваясь, шуршал одеялом.       — Было время, когда мне казалось, что не существует места, где я буду чувствовать себя хорошо. Как будто везде — не моё. Но я сейчас лежу и мне хорошо, почти до слёз.       — Это от нервов, — чуть помолчав, ответил Влас.       Яр повернулся, лёг к нему лицом. Влас смотрел в потолок. С такого ракурса он выглядел необычно — как будто чуть старше. Может, так казалось из‑за теней.       — Наверное. Но ещё из‑за тебя. Спасибо.       Яр нашёл в полутьме руку Власа и сжал её, не зная, как передать всё то, что чувствовал. Он не знал, чем это было вызвано. Действительно ли Влас был таким удивительным человеком, способным успокаивать одним своим присутствием или же Яр так изголодался по общению, что готов был цепляться за кого угодно.       Ну нет, в одном Яр был уверен точно — Влас не кто угодно.       — Это… я, — Влас повернулся к нему и открыл рот, чтобы что‑то сказать, но так и замер, разглядывая Яра. Потом он отвернулся, выдохнул в потолок. — Я рад помочь тебе.       — Спасибо ещё раз, — шёпотом повторил Яр, сжимая тёплую руку. Та сжалась в ответ, и Яр, разглядывая профиль Власа, увидел, как тот закрыл глаза.       Сердце радостно билось в груди. Яр с трудом подавил в себе порыв притянуть Власа ближе и обнять изо всех сил, так чтобы затрещали кости. Вместо этого он закрыл глаза, чувствуя, что долго не сможет уснуть, слишком возбуждённый из‑за своих переживаний.       Ему впервые за долгое время приснился Данил. Это было почти воспоминание. О том, как они ездили на море, в Таиланд. Они были на экскурсии на островах, и Яр раздражался, потому что времени было мало, а Данил не мог его нормально сфотографировать. Только в реальности фотографии всё-таки получились и отдельно Яра, и их общие, которые он потом ставил на аватарки во всех соцсетях. А во сне то телефон не работал, то Данил куда‑то всё время уходил. Но несмотря на это сон не был неприятным. Вокруг была яркая сочная зелень, пальмы, белый песок и море. Яр любил море и та их поездка была его любимой. Потому что тогда Данил сделал ему предложение — утром за завтраком в бассейне.       Проснувшись, Яр долго лежал, вспоминая ту поездку и как сообщил о предложении папе. Вспоминал, как планировал свадьбу, столько внимания уделяя ничего не значащим мелочам, что сейчас и вспомнить не мог, почему вообще это было важно.       И впервые за долгое время он подумал о том, что, может, и стоило поговорить с Данилом? Они когда-то любили друг друга, разве не должно было это что‑то значить? Но тут же от этой мысли отмахнулся — он не мог даже вот так, лёжа на кровати, представить, что бы сказал. А встретившись с Данилом лицом к лицу, уж точно не нашёл бы слов.       Ещё раз воспользовавшись гостеприимством Власа и позавтракав у него, Яр ушёл к себе. Перед этим они договорились, что сходят на поле после полудня — надежда, что поиски в интернете к чему‑то приведут, ещё теплилась.       Стоило Яру войти в дом, вздохнуть, оглядываясь, как в дверь постучали. На пороге стоял взволнованный дед Кузьма. Он схватил Яра за плечи, впился в него взглядом, осматривая с головы до ног, и только когда убедился, что тот жив и относительно здоров, шумно выдохнул.       — Ну как же ты напугал меня! Я вечером позавчера к тебе зайти хотел. Стучал —никого, глядь — и света нет. Ну, думаю, в гости куда пошёл. Вчера в обед зашёл — и опять пусто. А по вечеру в магазин тоже иду, и присел поболтать на лавочке у Нины. А ей соседка рассказывает, как парня чуть не убили. Еле, говорит, вырвался! Весь бледный, исцарапанный. Она, говорит, потом всю ночь не спала, всё смотрела в окно, не появился ли кто. Маньяк, говорит, завёлся или ещё кто. Я как услышал, думал, поседею! А тебя‑то два дня дома не было! Кинулся опять, стучусь и никого! Побежал к нинкиной соседке, сразу-то от перепугу и не сообразил расспросить. Кто, говорю, такой был? Куда делся? Ну она и сказала, что к Власу отвела. Тут я подуспокоился. Думаю, раз к Власу, значит, в порядке будешь.       Всё это Кузьма вывалил на него, так и стоя на пороге, не отпуская плеч. Потом нахмурился и дал Яру подзатыльник. Тот аж задохнулся от удивления — ему подзатыльник в последний раз лет в десять отец выдал!       — Дурья башка! Куда вляпался, ну? Я ведь старый уже, мне так разве можно волноваться?       — Дед Кузьма, да что вы… Нормально всё. Давайте, проходите.       Сосед зашёл в дом, всё продолжая сетовать, какой Яр беспечный и что ни о ком вокруг не думает. Рассказывал, как плохо спал, гадая, что же случилось с Яром, и думал, кому звонить, если тот так и не вернётся.       — Так и ну? — сурово сказал Кузьма, усевшись за столом. — Что произошло?       Пришлось рассказать. В общих чертах, не особо вдаваясь в подробности, чтобы лишний раз не волновать пожилого соседа, но Яр вновь пересказал недавние события. Рассказанные во второй раз они звучали уже как будто обыденно, Яр так не удивлялся, как в первый.       Кузьма ахал и охал, хватаясь за голову, а в конце выдал нагоняй.       — Ты почему Власа не слушаешь? Уж он поболе тебя в этом деле понимает! Сказал, что надо дома сидеть, значит, сиди и носа не высовывай!       Яру даже хватило совести почувствовать себя пристыжённым. Как будто его дедушка в детстве ругал, что он родителей не слушался.       Яр пообещал, что подобного больше не повторится. Кузьма ещё поворчал для вида, а потом принялся жалеть Яра.       — В огороде тебе надо бы помочь, гляди, травой всё заросло. Так что вы с Власом идите по своим делам, а я тутаньки покамест управлюсь.       — Ну чего вы выдумали, не нужно!       — Всё, я сказал, всё! — затряс головой Кузьма.       И Яр, вздохнув, согласился. В конце концов, самому ему в своём небогатом огороде копаться совсем не хотелось — всё не отпускала мысль, что где‑то там зарыт труп ребёнка.