Ты знаешь, хён...

      Чимин совершенно ничего не понимал. Он пытался, искренне пытался! Даже пробовал рассматривать ситуацию под разными углами, с разных точек зрения, но понимание будто ускользало от него в самый последний момент. Казалось, что вот еще секунда и все встанет на свои места, но нет, что-то снова шло не так, и парень оставался с огромным котлом собственных мыслей, в котором и варился с самого прибытия в Нью-Йорк. Если раньше их отношения с Юнги были предельно понятными – они бывшие, которые попытались остаться в хороших отношениях друг с другом, то сейчас они – это одна сплошная загадка из кроссворда, страница с ответами на который была вырвана и сожжена дотла. Чимин надеялся, что сможет разглядеть хоть что-то в остатках пепла, но видел лишь черно-белую пыль, которая при малейшем дуновении грозилась разлететься по миру и затеряться навек. И Чимин, судя по всему, неосторожно на нее подул…       Он смог принять тот факт, что Юнги встретил его в холле отеля, хотя должен был вести трансляцию, кое-как уложил в голове тот факт, что старший приходил к нему ночью и спал рядом, хотя не факт, что это не было продуктом больного воображения и бурной фантазии. Но вот их вечерний разговор-ностальгия, совместная ночевка и утренний поцелуй…       На теле все еще ощущались фантомные прикосновения больших ладоней, а на шее и губах чувствовалась сладость родных губ, которые так мягко и нежно прикасались, заставляя все внутри дрожать. От страха или от предвкушения было сложно понять, но тот факт, что Чимину это очень понравилось, отрицать было нельзя. Ему всегда нравилось, как старший трепетно к нему относится, как всегда прикасается с некой осторожностью, словно Чимин – самая хрупкая в мире вещь, нравилось чувствовать ту любовь, которую ему дарил Юнги. И сегодня, за эти короткие секунды, он смог все это прочувствовать вновь и лишний раз убедиться в том, что он самый настоящий придурок, позволивший дурацким мыслям захватить контроль над здравомыслием и убедить его, что расставание – это хорошая идея. Они всегда жили и продолжают жить друг другом, так как можно было поверить, что на расстоянии им будет хорошо?       Чимин мало того, что себя обрек на страдания, так еще и заставил Юнги мучиться и сходить с ума именно в тот момент, когда ему нужна была поддержка и помощь в создании сольного проекта… А младший просто все испортил. И только сегодня утром окончательно это осознал, когда чувствовал любимые поцелуи, а затем смотрел в такие родные глаза, в которых было столько… вины..?       И Чимин бы, наверное, смог вскочить с кровати, остановить хёна и высказать ему все то, ради чего и прилетел в Америку, но вот… звонящий Усон… С чем была связана та вина в лисьих глазах? С тем, что Юнги поцеловал Чимина, хотя не должен был? Или с тем, что он с Усоном и этим поцелуем предал их чувства..? Старший никогда бы не позволил себе предательства, он, наверное, и вовсе самый честный человек, которого Пак знал за всю свою жизнь. С самой первой встречи много лет назад было понятно, что Юнги – это воплощение самых светлых и искренних качеств, пусть он и не особо их показывает, а уж после того, как между ними зародились отношения, то с каждым днем он лишь убеждался в своих догадках. Юнги не терпел бы предательства в свой адрес и никогда не предал бы сам, а сегодня, этим поцелуем, он, скорее всего, предал Усона… и виноват во всем Чимин. Зачем только он попросил вчера полежать рядом…       По щекам стекали горячие слезы, капая на постель, в которой еще совсем недавно его тепло прижимали к себе руки Юнги… В душе было больно и неприятно от самого же себя и от того, что он натворил около года назад, лишив их обоих счастья. Или только себя одного?       Осознав, что сон ушел от него вместе с захлопнувшим двери номера старшим, он заставил себя подняться с постели, вытирая мокрые щеки, и отправился собираться на открытие магазина. Откуда у него возьмутся силы на то, чтобы улыбаться репортерам и говорить, как он счастлив быть амбассадором Tiffany&Co, он понятия не имел, но надеялся, что хоть как-то ему удастся пережить этот чертов вечер, на котором ему не хотелось появляться от слова совсем.       День тянулся невероятно долго, настолько, что казалось, будто прошло уже, как минимум, несколько суток, хотя по факту минутная стрелка успела сделать по циферблату лишь несколько оборотов. Чимину было откровенно плохо, но он пытался быть профессионалом, запихивая поглубже рвущиеся наружу эмоции, и затыкая мысли, что звучали громче сирены скорой помощи, которая, еще вот-вот и понадобится бедному парню. Пак позволял колдовать над собой: наносить макияж, укладывать волосы, поправлять сшитый специально для этого вечера костюм. Если бы не его состояние, он бы позволил себе полюбоваться своим отражением в зеркале, понаблюдать, как приятная на ощупь ткань, надетая на голое тело, мягко опоясывает тонкую талию, как прямые пряди красиво спадают на лицо, а дорогостоящие украшения на его запястьях идеально дополняют образ, подчеркивая статус. Только вот… глядя на себя в зеркало, Чимин видел лишь потухший взгляд, который из-за макияжа казался еще более унылым. И как ему находиться на этом мероприятии и улыбаться всем подряд, если по факту хочется кричать от боли, сковывающей сердце в груди? Хочется к Юнги… обнять его, почувствовать теплые прикосновения, услышать мягкое "Джерри, все будет хорошо…" и осознать, что все еще может наладиться, но…       Но вместо этого он с трудом убедил себя включить режим айдола, натянуть на лицо приветственную улыбку и выйти из машины, подставляясь под объективы фотокамер и стараясь не щуриться от ярких вспышек. Находиться в окружении такого количества людей было тяжело, даже несмотря на то, что он – известный человек и собирать стадионы – это его призвание. Но сегодня все было не так, всё было не то и все были не те… Чимин молился, чтобы время шло быстрее и этот ад поскорее закончился, но стрелки дорогих часов будто назло двигались еще медленнее, чем до этого. Черт бы побрал это время, которое живет своей жизнью..!       Стафф, находящийся постоянно рядом, негромко о чем-то разговаривал, пока не было необходимости отвести Чимина к очередным спонсорам и познакомить с новыми людьми, имена которых он забудет сразу же, как попрощается. Обычно парень не обращает внимания на чужие беседы, но сегодня он весь обратился в слух, ведь в разговоре проскользнуло имя, которое не выходило из головы Чимина не только весь вечер и день, но и, кажется, всю жизнь. Они говорили о Юнги… – Сонхун говорил, что сегодня на концерте будет еще больше охраны, чем прежде, – негромко говорил менеджер, проверяя что-то в своем телефоне. Чимину было несложно понять, о каком концерте идет речь, а уж Сонхуна он точно знает, ведь это главный охранник Юнги, который еще не так давно был его собственным начальником охраны. – Что-то большое намечается? – Усон должен приехать на концерт, там сейчас все на ушах. Юнги, говорят, сам не свой, – продолжал менеджер, а Чимин чувствовал, как внутри все холодеет… Усон будет на концерте, и старший переживает из-за этого, ведь еще утром они с Паком целовались… – А, точно, нам говорили. Они хотят устроить что-то для публики, какое-то важное заявление или выступление, толком не понятно…       Дальше слушать уже не было смысла, он услышал достаточно, чтобы захотеть скрыться где-то в туалете, подальше от посторонних глаз, и зарыдать так, как еще никогда прежде себе не позволял. Короткие ногти больно впивались в ладони, отвлекая от моральной боли, а нижняя губа то и дело подвергалась нервным покусываниям, пока Чимин старался сдержать накатывающие слезы… Неужели он опоздал? Усон будет на концерте, они сделают какое-то заявление… Все те слухи и догадки – правда? Они вместе?       Как дотянул до конца вечера, Чимин не помнил. Его еще несколько раз дергали для разных фото и интервью, пытались с ним знакомиться и разговаривать, менеджеру даже однажды пришлось одернуть айдола, чтобы вернуть его на землю. А Чимин что… Чимин сбежать хотел отсюда подальше. А потом взять билет на самолет и первым же рейсом вылететь обратно в Сеул, а дальше… дальше он не знал, но знал, что без Юнги ему будет слишком тяжело существовать в этом мире.       Или все же… раз уж он уже потерял Юнги, то стоит просто высказать ему все то, что так болит? Пусть старший хотя бы знает, что Чимин искренне раскаивается в том, что позволил глупым сомнениям разрушить их отношения…       С мероприятия он все же уехал раньше, сославшись на плохое самочувствие, и, к слову, ни разу не соврал. Он чувствовал себя отвратительно и всю дорогу до отеля молился лишь на то, чтобы ему хоть немного полегчало. Он не знал, что для этого нужно, ведь лекарства против болей в самой душе и удушающих мыслей в голове еще не придумали. Разве что попробовать отключиться на ближайшие сутки и уповать на то, что сон – лучшее лекарство. Может, утром он снова проснется в любимых объятиях? И вновь почувствует родные губы? Услышит хриплое ото сна "Джерри, ты же знаешь…"?       Но этого не будет. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо еще в этой жизни.       Стоило двери номера захлопнуться за его спиной, как все накопленное за день нашло выход в виде слез и рвущейся из глубины груди истерики, куда Чимин старательно заталкивал ее до этого самого момента. Больше сил сдерживать все это не было. Чимин упал лицом в подушку и позволил себе закричать. Громко. С надрывом. Плевать он хотел на дорогой костюм на себе, на украшения, звенящие на руках, и на дорогую брошь на лацкане, которая может легко сломаться. На все плевать, ведь внутри все горит от боли и обиды, от ненависти к самому себе и от жалости к… себе же? Ему ужасно плохо, а слезы, если не помогут унять чувства, так точно смогут лишить тело остатков сил и просто отключить его от этого мира, позволив уснуть крепким беспокойным сном, в котором он вновь и вновь будет переживать все то же, что и наяву. Черт, черт, черт!       Телефон пискнул уведомлением, и Чимин хотел его проигнорировать, но не смог, ведь точно знал, кто это… Достав из кармана мобильный, он разблокировал экран и сквозь пелену слез прочел несколько слов, пришедшие от абонента "Любимый"... Да, он так и не переименовал хёна в своем телефоне.       "Джерри, ты у себя?" Короткий вопрос, а Чимину завыть пуще прежнего захотелось. Но вместо этого он быстро поднялся с кровати, растирая по лицу макияж, и вылетел из номера, чтобы в следующую секунду уже занести кулак над соседней дверью и настойчиво постучать. О том, что Юнги живет в соседнем с ним номере, он узнал от стаффа совершенно случайно, и почему-то даже не сомневался в том, что это правда, ведь сердце учащенно билось, чувствуя, что за дверью точно такое же бьется в унисон с его собственным. Или сейчас, или никогда. Чимин больше не решится на этот разговор, сейчас последний шанс признаться в том, что он облажался по всем фронтам, и поставить точку, вместо многообещающего многоточия… – Чимин? – за своим усердием младший не заметил, что дверь перед ним уже открылась, а такой любимый и родной человек смотрит с полным недоумением на лице и растерянностью во взгляде. – Родной, что случилось? – Ты его любишь? – глаза младшего вновь затянулись влажной пеленой, дрожащие губы поджались, а вопрос озвучился, кажется, сам. Он его даже обдумать не успел, прежде, чем слова обрели форму и звучание… – Кого? – не понял Юнги, открывая шире дверь. – Зайди внутрь, не стой на пороге. – Нет, скажи, ты любишь его? – Чимин проигнорировал приглашение и снова повторил свой вопрос. Да, он пришел не совсем за этим, но почему-то именно в данную секунду ему важно узнать, по-настоящему ли хён любит Усона и насколько у них все серьезно. Ответ ему, скорее всего, не понравится, но если он будет положительным, то и рассказывать о собственных чувствах смысла не будет. Зачем, если Мин и так счастлив? – Я люблю. Но подозреваю, что говорим мы сейчас о совершенно разных людях, – уверенно ответил Юнги, не сводя своего внимательного взгляда с младшего, который готов был вот-вот снова разразиться новой волной истерики. Он делал рваные вдохи, не имея возможности полноценно наполнить легкие кислородом, а затем всхлипнул, вновь поджав губы. По щекам рекой потекли соленые слезы, но у Чимина даже не было сил, чтобы стереть их дрожащими руками. Юнги любит… неважно кого, он любит… и этот кто-то точно не Чимин… – Я понял, хён… – кое-как выдавил из себя младший и, покачав головой, не позволяя таким образом себе сказать то, зачем пришел, хотел уже было уйти обратно в номер, но Мин внезапно схватил его за руку, притянув в свои крепкие объятия, и захлопнул за спиной дверь. – Глупый… глупый, Джерри, – выдохнул Юнги, крепче прижимая к себе Чимина и поглаживая его по волосам, надеясь, что это поможет парню хоть немного успокоиться.       Почувствовав себя в таких родных руках, Пака снова прорвало. Он обвил руками талию хёна, уткнулся ему в плечо и просто рыдал, чувствуя наконец прилив облегчения после всплеска эмоций. Все его слезы и крики раньше никак не помогали, но стоило оказаться рядом с любимым человеком, как сердце и душа сразу нашли свой покой. Да, Юнги влюблен в другого, но именно сейчас, в данную секунду, когда он так нужен Паку, он рядом, крепко держит его в своих руках, позволяя пачкать слезами и растертым макияжем белую футболку. Чимину можно. Всегда было можно.       В какой-то момент он почувствовал, как крепкие руки легко подхватили его и подняли в воздух, а затем также легко опустили на кровать, будто он совсем ничего не весил. А затем Юнги лег рядом и, продолжив нежно поглаживать по бокам, просто ждал, когда истерика закончится и им удастся поговорить и все выяснить. Чимину бы и самому этого хотелось, но если утром он был настроен и готов к разговору, то сейчас мысли путались и совершенно не складывались воедино. Он не знал, что сказать, чтобы правильно передать то, что болело, а может просто боялся быть непонятым или и вовсе посланным. Да, Юнги, безусловно, не такой человек, он бы никогда не послал младшего на три ни капли не веселых буквы, но все же Чимин этого заслуживал… сначала отказался от отношений, а теперь плачет, что хочет вернуть. Кому же такое понравится… – Все хорошо, милый… все будет хорошо… – тихо приговаривал Юнги, не прекращая своих действий, а Чимин потихоньку затихал, слушая родной голос где-то у самого уха, что медом растекался по всему телу. Когда-то очень давно, когда младший переживал о возможном распаде группы, Мин сделал то же самое: просто лег рядом, обнимал и шептал что-то успокаивающее… И в последующие годы делал это всегда… – Не плачь, мой хороший… Давай я принесу тебе воды, ты успокоишься, и мы поговорим, м? – Юнги попытался подняться, но младший лишь замотал головой и прижался еще ближе, выражая протест. Он не может сейчас отпустить хёна, а вдруг он уйдет… – Хорошо, я не уйду, я рядом… я всегда буду рядом… – Прости… – едва слышно проговорил Чимин, сам не понимая, за что именно извиняется. Много за что хотелось попросить прощения, но за что было конкретно это "прости" он не знал. Наверное, за то, что вынуждает старшего возиться с ним сейчас. Он взрослый парень, мужчина, а ведет себя как маленький мальчик, у которого отобрали любимую игрушку… – Все хорошо… ты не должен извиняться, я все понимаю, Чимин-и… – Понимаешь..? – Чимин шмыгнул носом и поднял на старшего свой заплаканный взгляд. Юнги кивнул и с легкой улыбкой на губах принялся нежно стирать влагу со щек Пака. Он наверняка сейчас выглядел ужасно, ведь мало того, что после истерики у него опухло лицо, так еще и косметика скорее всего смешалась в одно месиво и теперь была похожа на что-то грязное и неприятное. Но Мина это, кажется, абсолютно не волновало, он смотрел с теплотой и нежностью в глазах, окутывая ими разбитого Чимина. – Скажи мне, Джерри, о ком ты спрашивал? Кого я люблю? – осторожно спросил старший, закончив со слезами и запустив ладонь в волосы Пака, мягко перебирая темные пряди и массируя кожу головы. Он всегда так делал, ведь знал, как это помогает Чимину… – Усон… – вновь тихо пискнул младший, спрятав взгляд. Было отчего-то неловко или даже стыдно. – Я никогда не любил Усона, маленький. Мы просто коллеги, даже не друзья… я люблю другого человека. Люблю до безумия и не уверен, что от этих чувств есть лекарство. Хотя оно мне и не нужно, – Чимин замер, а затем вновь почувствовал, как что-то внутри больно сжимается. Юнги так нежно говорит об этом человеке, так трепетно отзывается о своих чувствах… к глазам снова подступили слезы, и Чимин зажмурился, не позволяя им сорваться с ресниц. – Этот человек всегда был для меня кем-то важнее, чем просто важным, был для меня всем. И останется им навсегда. И он меня любит, я уверен. Только почему-то решил, что расстаться будет хорошей идеей, что это пойдет нам на пользу… а теперь лежит рядом со мной и плачет, потому что надумал себе черти чего и даже не догадывается, что я говорю все это о нем. И не понимает, что никто, кроме него, мне не нужен.       Каждое слово, сказанное хёном, будто лопало в голове Чимина пузыри с сомнениями, тревогами, страхами, заменяя их на непонимание, неверие, радость и даже спокойствие… Все медленно раскладывалось по полочкам, а осознание подбиралось все ближе и ближе, заставляя Чимина широко раскрыть глаза и уставиться на Мина. То есть… Юнги говорил все это о нем? Он любит… его? Все еще любит..? – Ты мне расскажешь, что заставило тебя так плакать? Я догадываюсь, но хочу услышать от тебя самого, – попросил Юнги, чем заставил Чимина снова задрожать от волнения. Но разве не за этим он сюда пришел? Не за тем, чтобы все объяснить и попытаться вернуть себе хёна? Особенно сейчас, когда никакие Усоны между ними больше не стоят, и по сути никогда не стояли. – Я ошибся, хён… – тихо начал Чимин, сделав глубокий вдох. – Понял это в тот самый момент, когда сказал тебе, что нам будет лучше расстаться, и вышел за дверь… Я думал… думал, что наши отношения будут мешать тебе работать, думал, что помогаю тебе, избавляя от груза… У меня ведь вечно какие-то проблемы, я постоянно косячу, а тебе приходится это разгребать, вместо того, чтобы сосредоточиться на работе. Но я… так жалею об этом… без тебя очень пусто, темно и холодно… Я думал, что это пройдет, но я… так сильно люблю тебя, что даже не представляю, что со мной нужно сделать, чтобы все это прекратить. Убить разве что… – невесело усмехнулся Чимин, понимая, что даже и это не вариант, ведь хён в любом случае будет сильно страдать, любит ведь. – Мини… – Юнги придвинулся и оставил на волосах долгий поцелуй, выигрывая себе время, чтобы собраться с мыслями. Чимин свои кое-как собрал по закромах собственного разума, теперь пришла очередь Мина. – Я понимаю, что ты хотел как лучше для нас обоих, но в результате заставил нас обоих страдать. Ты никогда не был грузом для меня, маленький. Мне нравилось быть для тебя взрослым хёном и помогать тебе в решении проблем, это помогало мне чувствовать, что я нужен тебе. Ты ведь такой невероятный, сильный, зачем тебе такой угрюмый, холодный я… а когда ты приходил ко мне, обнимал, укладывал голову мне на плечо и искал защиты… я знал, что сделаю все для тебя, потому что я сам хотел этого. – Прости меня, – снова извинился Чимин, шмыгая носом, ведь предательские слезы снова побежали вниз. – Я думал… думал, что это будет правильно… что так будет лучше для… тебя… – Я понимаю, любовь моя, и я ценю твою жертву, но для меня лучше там, где ты, понимаешь? Мне дышать легче, когда ты рядом, вдохновение чаще посещает, стоит только тебе появиться в поле моего зрения, да мне жить хочется только потому, что ты есть у меня! – чуть повысил голос Юнги, стараясь достучаться до сознания Чимина и убедить его в своих суждениях. – Я так сильно полюбил тебя, что мне было физически больно все это время. Любить человека и не иметь возможности к нему прикоснуться, обнять… – Ты сможешь простить меня, хён? Я очень виноват перед тобой, я знаю, но я… я… – Чимин хотел еще что-то сказать, объяснить, как он корил себя все это время, как сильно скучал, и как сильно ему не хватало любимого рядом, но Юнги не дал ему продолжить, просто прижавшись к его губам своими. Это не был полноценный поцелуй, просто прикосновение, но такое, что отвечает на любые вопросы. Хён знает, прекрасно знает все, что хочет сказать Чимин, и принимает все это. – Я давно простил тебя, любовь моя. И я сам собирался сегодня идти к тебе и пытаться вернуть тебя, – проговорил Юнги, отстраняясь. – Как думаешь, у меня получится? – Ты знаешь, хён, – ответил Чимин вместо прямого ответа, но был уверен, что Юнги его поймет. Эта фраза всегда значила для них слишком много. Она заменяла "я тебя люблю", "я тебе доверяю", "ты нужен мне"... все самые важные фразы хранились в одной, значение которой было понятно лишь этим двоим, что наконец-то смотрели друг на друга не с виной и болью, а с облегчением. – Знаю, Джерри, знаю… – старший улыбнулся и снова прижался к пухлым губам, на этот раз затягивая в поцелуй и отвечая им на все не озвученные вопросы.       У нас все будет хорошо? – Да.       Мы будем вместе? – Да.       Ты счастлив со мной? – Да, да и еще раз да.       Чимину снова захотелось плакать, но уже от счастья, которое появилось в груди внезапно, залечивая собой все раны и прогоняя из головы все плохое, что копилось там около года. Младший ощущал себя так хорошо и уютно, как никогда прежде, ведь правду говорят, только потеряв, мы начинаем ценить. Чимин потерял свою любовь по собственной вине, а теперь, находясь в руках любимого и отдаваясь поцелуям и прикосновения, которые были повсюду, он понимал, что больше ни за что и никогда не позволит им расстаться. Они были константой, ею и останутся.       Юнги не напирал, он целовал нежно и осторожно, успокаивая таким образом парня и позволяя себе прочувствовать все оттенки их с Чимином любви, все вкусы и краски, всего Чимина. А сам же Пак просто плавился, осознавая, что это все не сон, не его фантазия или галлюцинация. Это все по-настоящему. Они – настоящее. – Как же я скучал по тебе, маленький… – прошептал Юнги, переходя поцелуями с губ на шею и прижимая к себе Чимина за поясницу еще ближе. Казалось, что ближе уже некуда, но Чимин послушно подавался вперед, чтобы не оставить между ними ни миллиметра. Ему хотелось быть как можно ближе к родному человеку, которого он так давно и так сильно любит, без которого уже просто не представляет себя. Ему хотелось и вовсе вжаться в Юнги, стать с ним единым целым и больше никогда-никогда не расставаться. – Хён… – младший подставлялся под поцелуи, давая доступ к своей шее и позволяя делать с собой все, что старшему захочется. Он в ответ крепко сжимал свои ладони на спине Мина, комкая в руках его футболку, и закусывал от наслаждения губы. Он ведь уже был уверен, что их расставание поставит окончательную точку в их отношениях, что он больше никогда не почувствует, каково это – быть любимым Юнги, но сейчас… каждое прикосновение ощущалось таким привычным, только усиленным в сотни, тысячи, миллионы раз. Ему и верилось, и не верилось во все происходящее одновременно, но это все же было самой настоящей реальностью – они с Юнги снова вместе… – Каждый раз, оказываясь рядом с тобой… мне кричать хотелось о том, какую глупость мы совершили… тогда, на Шучите, ты был так близко, но был не моим, и это с ума меня сводило… я не знаю, как смог выдержать эту пытку и не показать, как сильно я хочу тебя обнять… – Юнги опрокинул Чимина спиной на кровать и навис сверху, глядя ему в глаза. – Никогда, слышишь? Я больше никогда тебя не отпущу! Надо будет – уйду из компании, закончу карьеру, да что угодно, но никогда тебя не отпущу. Ты важнее всего того, что я выстраивал эти десять лет, Джерри. Мне ты нужен, а не деньги и слава… – Не отпускай меня, хён, ни за что не отпускай, – прошептал в ответ Чимин, снова целуя Юнги и пытаясь таким образом избавиться от в очередной раз подступающих слез. Как он мог подумать, что сделает лучше старшему своим уходом… Лучше – это когда вместе, когда рядом, когда можно разделить все переживания на двоих и приумножить радость и счастье. Вместе всегда лучше!       Чимин целовал глубоко, проскользнув языком между приглашающе раскрытых тонких губ. Он будто бы заново открывал для себя Юнги, знакомился с ним, изучал. Руки бродили по всему телу, пробравшись под футболку, совсем легко царапали лопатки, чтобы ни в коем случае не оставить следов, проходили вдоль позвоночника, переходя на бока и сжимая их. Младший завидовал самому себе, что может быть так близко к хёну, касаться его, целовать, кусать его сладкие губы, играть с его языком…       Когда ногти Чимина в очередной раз пробежались по спине, Юнги зарычал в поцелуй и перехватил инициативу. Он целовал жадно и горячо, стараясь наверстать все упущенное за период этого глупого расставания, когда они оба страдали от любви, но не решались позволить ей затопить их обоих… Мин пробрался руками к одной единственной пуговице, что держала полы пиджака вместе, и расстегнул ее, открывая себе доступ к такому родному телу, на котором кроме того самого пиджака ничего не было. Он отстранился, окидывая его взглядом, задержался на татуировке, что была сделана в его честь, спустился к тонкой талии, которая сейчас была еще меньше, чем обычно. Он провел ладонью от шеи вниз, задевая возбужденные бусинки сосков и останавливая ладонь возле пояса брюк, которые сейчас были явно лишними.       Чимин наблюдал за любимым человеком, видел его голодный и истосковавшийся взгляд, каким он скользил по каждому сантиметру его тела, чувствовал горячую ладонь, что распаляла лишь сильнее, и хотел скулить от того, как ему сейчас хорошо, но как же хочется большего… Стоило Мину задеть его грудь, как вместо скулежа с губ сорвался тихий стон, ведь эта зона всегда была у него особенно чувствительно, и старший был единственным, кто это знал. – Ты вообще ешь что-то? – хриплым голосом отозвался Юнги, недовольно покачав головой, а затем перевел взгляд на лицо Чимина, где уже расцвела широкая улыбка. Как же приятно чувствовать эту заботу, понимать, что человеку на тебя не плевать, что ты ему нужен… – Откормлю тебя, как только мы выберемся из постели!       Чимин засмеялся. Впервые за этот год его смех был искренним, настоящим. Он поистине чувствовал себя сейчас очень легко и счастливо, ему хотелось и смеяться, и плакать, но только лишь от того, что ему сейчас очень хорошо. Хорошо рядом с Юнги, из-за Юнги. – Ты отвлекаешься, хён, – ответил Чимин, прикусывая губу и хватаясь за края футболки Юнги, желая снять ее к чертям и ощутить разгоряченную кожу, что будет прижиматься к его собственной. Мин отбросил футболку в другой конец номера и, снова утробно прорычав, как настоящий волк, загнавший свою добычу в ловушку, склонился над Чимином, принимаясь зацеловывать его шею, ключицы, грудь. Он не пропускал ни единого сантиметра, уделяя каждому участку тела должное внимание. Он игрался с сосками, заставляя Чимина выгибаться навстречу и издавать тихие стоны от накрывающего удовольствия. Все тело младшего сейчас было натянутой до предела струной, которая рискует порваться в любую секунду, стоит надавить чуть сильнее обычного, но Чимину от этого было так хорошо. Он так ярко чувствовал своего хёна, так искренне ему отдавался, наслаждался каждым, даже минимальным прикосновением. Ему, черт возьми, сносило крышу!       Чимин зарывался пальчиками в отросшие пряди Юнги, сжимал их, заставляя старшего шипеть и покусывать его тело в отместку. Он хотел, чтобы на нем осталось как можно больше следов Мина, чтобы они были визуальным доказательством, что все это ему не приснилось и не привиделось, а произошло на самом деле. Засосы, укусы, царапины… чем больше – тем лучше, и Юнги будто чувствовал все это, понимал без слов и выполнял немую просьбу.       Их тела горели, обоим хотелось большего, но они не позволяли себе спешить, растягивая удовольствие. Юнги медленно расстегивал брюки Чимина, стягивая их со стройных ног, также медленно избавлялся от собственной одежды. Они добровольно сгорали в той страсти, которой были лишены весь этот чертов год. У них впереди еще целая ночь, поэтому им нет смысла действовать быстро, они должны насладиться друг другом, испить до дна и окончательно осознать, что они – это то, что им нужно. Сегодня. Завтра. Всегда.       Несмотря на то, что хотелось как можно скорее соединить не только души, но и тела, оба действовали нежно и осторожно. Юнги бережно растягивал не знавшего весь этот год секса Чимина, старательно готовил его для себя, чтобы ни в коем случае не сделать больно, и также аккуратно входил, выстанывая громкое "Джерри". Плевать, если их кто-то услышит. Им на все плевать, кроме друг друга.       Чимин чувствовал, как хорошо и правильно его заполняет хён, подавался навстречу, срывал голос от сладостных стонов и утирал слезы, скатывающиеся из уголков глаз от неимоверного наслаждения, которое возможно только рядом с Мином. Он наконец-то вспомнил, что такое счастье. Счастье, когда тебя любят, тобой дорожат, о тебе заботятся, тобой дышат и живут. И все это был Юнги. Один единственный Юнги.       Они кончили вместе, заваливаясь на кровать и крепко прижимаясь друг к другу. Оба были потные, уставшие, но никого это не волновало, они продолжали жаться к друг другу, будто боясь, что в любую секунду это все может безвозвратно исчезнуть. И хоть факты говорили об обратном, о том, что это все более чем реально, Чимин все-равно переживал, а оттого зарывался носом в шею Юнги, ища там своего утешения и не переставая покрывать ее поцелуями. Воздуха не хватало, но младшему было плевать, ему нужно чувствовать Мина каждую секунду его жизни, что без любимого превращалась в жалкое существование. – Ты знаешь, хён… – сорванным голосом выдавил из себя Чимин, отрываясь и заглядывая в родные глаза, что блестели ярче звезд на небе. – Я знаю, маленький, – ответил Юнги, убирая мокрые прядки с лица Чимина и оставляя короткий поцелуй на припухших губах.       Они знают. Всегда знали…