По-человечески

«Человечность — это способность участвовать в судьбе других людей»

Кант

— Что вы с ним обсуждаете часами? Если на сына этого Повелителя учитель не смотрел, то с самим Повелителем предпочитал не разговаривать. Стоит им лишь попытаться сказать друг другу более пары фраз, и коса о камень корежится. Ни к согласию прийти не могут, ни в молчании оставаться им не дано. Ло Бинхэ знает, что учителю разговоры милее немоты. Да и для самого Повелителя яд слов шицзуня что целебное снадобье, да только одними словами Ло Бинхэ насытиться не может. Всё ему большего хочется, а взять насильно — так это уже проходили. Путного не вышло. — Твою кончину. Всё не дождусь, что ты мальчишку наследным принцем назовёшь. Вот тогда можно будет всерьёз планами на будущее озаботиться. Ло Бинхэ чуть удивленно распахивает глаза, недоумевая над сказанным, а после громко смеётся. И весело на своего учителя поглядывает. Ну что за дурной человек? Всё, что на уме держит, то языком перевирает да ядом сдабривает. Вот и угоститесь, Повелитель, ложью. Смотрите, не подавитесь. А коли и подавитесь, так невелика потеря. — Мятеж, значит? — Ло Бинхэ ну совсем шкодливо улыбается, видя, как шицзунь недовольно осматривает чашу. Будто это всё, что его занимает. А слова, за которые его казнить могут — так это дело пустое. Более пустое, нежели пиала без капли чая. Повелитель забирает чайник, идёт в пристройку, возвращается уже с заполненным, а взять вторую чашу забывает. Вот и приходится ту же, из которой пил сам, учителю предлагать. Шицзунь берет, не задумываясь. Кончики пальцев едва соприкасаются, а жжёт то прикосновение сильнее, чем горячий фарфор. — Учитель столько раз спасал этого ученика, ему ли помышлять о мятеже? — И хорошо же ты мне за мою доброту отплатил, — фарфор слегка касается губ Шэнь Цзю, ровно как и мягкая улыбка касается губ императора. Ло Бинхэ на место своё не возвращается, присаживается на полу рядом с учителем, откидывает голову на стену и глаза прикрывает в довольстве. Воспоминаниями тешится. Грех учителю жаловаться на недостойную оплату своей доброты. Этот Повелитель не скупился в благодарности. Ядро шицзуня вместе с меридианами выжег. — Даже талант в посредственность обратил. Шэнь Цзю резко оборачивается. Лю Цингэ, состроив кривую морду, подошёл вплотную к мастеру Сюя. Мастер недоволен. Впрочем, не только бесцеремонностью осла по фамилии Лю. — До того, как ты взял его себе, он выделялся. А теперь? От порченной овечьей шкуры в снега больше толку, нежели от мальчишки в поединке. Шэнь Цзю вновь возвращает взгляд на тренировочное поле. Мальчишка точно впервые сегодня познал, что ноги ему нужны для того, чтобы на них стоять, а меч — чтоб его в руке держать. И познать-то познал, а всё одно ни стоять прямо не может, всё в валяется на земле, ни держать меч крепко. Клинок выбит из рук чаще, чем теми руками удержан. Порченная овца, да? Верно сказано. — Когда этот мастер пал настолько, чтоб просить у неуча с внешностью девицы совета? Лю Цингэ дёрнулся, скривил явственнее красивые черты, смазал их нежность своей непроходимой глупостью и раздраженно выдохнул: — Это мастер, — передразнивает он тон главы Цинцзин, — не поднимался, чтоб падать. В конце концов, о никчёмности учителя судят по никчёмности его учеников. И имел наглость Бог на этих словах уйти. Шэнь Цзю же имел достаточно гордыни, чтобы то оскорбление проглотить, не переча, будто и не задело оно его. На деле же правоту признал. А вот доброты, чтобы ту правоту простить, не имел. *** Ло Бинхэ дрожит то ли от холода, что въелся в кости после ночей в сарае, то ли от страха. Учитель приказал ему явиться ночью. Добром не кончится. — Ты нарочно выставляешь себя бездарнее, чем есть?— шипит шицзунь. Веер в его руке покоя не находит, точно хвост кошачий. Вот только кто посмел наступить на хвост змее? Неужто тот глупец ещё живым ходит? Так то ненадолго. — Или ты мне так платишь за мою доброту? — Но учитель сам сказал!.. — осекается. Сам себе язык прикусывает, хоть и чувствует себя обманутым. Но уличить во лжи шицзуня не смеет. Не по положению такие речи водить. Да и положение дрянное. В бамбуковой хижине темно и тесно. И в груди тесно, злое чувство под рёбрами место себе не находит. Вот ребра и трещат. Учитель ведь знает, из-за чего Ло Бинхэ ведёт себя так. Учитель сам дал совет быть слабым, чтобы никто не догадался, насколько прохудилась овечья шкура, так почему сейчас вместо одобрения винит? Ло Бинхэ мёд по устам своим размазывает, а лёд в душе прячет. Подходит ближе. Теснее. Склоняется ниже. — Этот ученик благодарен шицзуню за доброту. Шэнь Цзю чуть клонит голову к плечу в подобии любопытства. Благодарность мальчишки угрозой звучит. И замирает веер наконец. Сложены его пластины, оттого и на виду злой интерес змеиных глаз остаётся. Печать, наложенная на сущность демона, трещит высохшим пергаментом на ветру. Того и гляди сломается. Ло Бинхэ скрывает гнев за длинными ресницами, тени их на алые всполохи в глазах ложатся, смягчают. Будущему Императору и в самом деле не помешает быть благодарнее. Учитель знает, кто перед ним, и всё равно не гонит. Но оправдывая жестокость шицзуня ныне, сможет ли Повелитель оправдать его, оказавшись между Бездной и острием Сюя? *** — Ты не сделаешь этого, — в злой уверенности говорит Ло Бинхэ. У шицзуня норов паскудный, жизнь чистая, а сущность грязная, но учитель на предательство не способен. Способен до полусмерти избить, вылить горячий чай на израненные долгой работой руки, но предательством он брезгует. Как брезгует терпеть прикосновения к безупречным своим одеждам. Ло Бинхэ уверен. Он ведь так часто пытался ухватить край тех одежд. Вот только легко ли эту уверенность сохранить, когда Сюя распарывает плечо? Ло Бинхэ коротко вскрикивает от неожиданности. Он сделал шаг к шицзуню, не сомневаясь, что тот уберёт меч. Клинок входит в мышцы до кости. Вот и награда за веру. — Ты ведь знал! Ты не можешь сейчас отказаться от меня, прикрывшись неведением! Ни жалости в ответ, ни понимания. Ло Бинхэ впервые видит, кто перед ним. Ранее же благодарность его слепым делала. Шэнь Цинцю не ведает человечности. Щадил из прихоти, из прихоти и убьёт, назабавившись. Меч легко выходит из тела. Капли, порочащие Сюя, питают выжженную землю. Травят её. Ло Бинхэ усмехается губами в то время, как брови его сведены болью. Учитель брезгует предательством, да? Будто бы у трахающего шлюх бессмертного могло остаться право на брезгливость. — Всю кровь, что ты сегодня пролил, я заставлю тебя выпить до капли. Ло Бинхэ в немного капризном жесте тянет рукав шицзуня. Прикасаться теперь может. Тот вздергивает бровь. Ло Бинхэ кивает на чашу, всё ещё касающуюся губ учителя. — Мне несподручно, — будто бы извиняющимся тоном тянет Повелитель. Шэнь Цинцю слегка сжимает губы, но ему только и позволено в нынешнем положении ядом исходить, а вот кусаться — так на то более сил нет. Потому слова свои хоть и не выбирает, а действиями не гневит. Наполняет чашу и протягивает. Ло Бинхэ пьёт медленно. Душу своего учителя пьёт, жажды утолить не может. Повелитель демонов стоит посреди бамбуковой хижины, чей порог ранее переступить ему не дозволялось. Теперь же вот. Грязными сапогами чистый пол марает. И взглядом своим алым человека марает, на которого прежде и глаз поднять не смел. Его учитель всё так же противен людским душам. Всё так же обходят его стороной главы Цанцюн. И его учитель всё так же вину за собой не чувствует. Ло Бинхэ отчасти понимает. Если бы учитель тогда не столкнул его в Бездну, этого Повелителя бы скорее всего убили. Учитель же дал шанс выжить и не опорочил память своего ученика. Скрыл его суть, согласившись выслушать новые обвинения. Виновен в смерти шиди, виновен в смерти своего ученика. Шэнь Цинцю ни словом, ни делом себя не оправдал. И Ло Бинхэ будет последним дураком, если решит, что этот человек терпел подобное отношение из-за своего ученика. Спесивая змея согласна выслушать обвинения в бесчеловечности, но не в глупости. Не даст Шэнь Цинцю винить себя в том, что не заметил под носом демона. Как не дал прежде винить себя в слабости, неспособности усмирить Бога в его искажении. Шэнь Цзю захлёбывается в чужой крови. Ло Бинхэ плечо себе распорол лёгко. Но вряд ли с той же легкостью, как сделал это его мастер пять лет назад. И Ло Бинхэ прижимает к себе противящегося учителя. Шицзунь царапает ногтями горло и грудь своего ученика, частички плоти сдирает, а отстраниться не может. Движения с каждым глотком всё слабее. Ло Бинхэ позволяет учителю отпрянуть, когда в его руке сил не остается. Гордый мастер Сюя ныне не более, чем мешок с костями. И бьются те кости о пол. Во взгляде цвета цин расплывается покойничья пелена. Учитель почти мертв. Слишком много демонической крови и ци. Ядро не выдерживает. Ло Бинхэ без человечности смотрит за тем, как учитель на холодных досках скручивается, в кашле заходится. И крик его звучит куда милее, чем слова. — Надеюсь, благодарность этого ученика была соразмерна доброте учителя. Теперь в расчете, — и более перед взором учителя не появляется, словами его не бесчестит. Во дворце Хуаньхуа большое торжество. Новый глава занял пост. На Цинцзин тишина траурная, место лорда ныне занимает калека. И шепотки разные с других пиков, и осуждение. И негнущаяся спина Юэ Цинъюаня, за которой немощная змея схоронилась. И хватает же наглости пользоваться добротой главы школы. Нет, чтоб самому полномочия сложить, так этот бесстыдный Шэнь и рад защите. Глава Хуаньхуа день ото дня безумнее становится. Глава Цинцзин ночь от ночи кошмарами захлёбывается. И дни те, и ночи конца не ведают до тех пор, пока мастер Сюя сам не приходит к своему ученику. И уйти более не может. — И надежды свои оставьте, — расслабленно тянет Повелитель. — Цзинъяню я титул не передам. Сложённые пластины слегка ударяются о чайник, звон раздаётся мерный. А за ним лязг тихий. Веер раскрывается, скрывая за собой сведённый злостью уголок губ. — Есть более подходящий выбор? — Любой выбор более подходящ, — хмыкает Ло Бинхэ, вертя в руках пустую чашу. Дном вверх поднимая. И капли последние на чёрные одежды падают. Помнится, в тот вечер все одежды этого Повелителя вымокли до последней нити. А учитель и не прогнал наглого мальчишку. Принял и в хижине, и в ученики. — Своеволен, глуп, высокомерен, себялюбив. — Честен и прямолинеен, — добавил учитель, и голос его, отраженный от металлических пластин, дрожал. Любопытно, точно ли отражение дрожало али сложи веер, так и тогда дрожь было бы не скрыть? Страшится шицзунь. Вот только Повелителя или же страх тот за мальчишку? — А ещё добр и милосерден. Одни недостатки, — разулыбался Ло Бинхэ. Шэнь Цзю на это слегка усмехнулся за росписью веера, безмолвно соглашаясь. Честность и доброта — достоинства сомнительные. Благо нынешний Повелитель подобных изъянов лишён. Шэнь Цинцю стал слаб и немощен. Два месяца обратились в сущую пытку. Забота Му Цинфана, вечные защита и сожаления Юэ Цинъюаня. Шэнь Цзю воет от собственного бессилия утром и от боли ночью. — Ты погляди, на этот раз он вырвал тебе глаз. Хотя чем тебе глядеть? Как по мне, так с этого начинать надо было,— с исследовательским интересом рассуждал Мэнмо. Шэнь Цзю не мог его видеть, но слышал слишком хорошо. — От твоего взгляда отмыться хочется, отряхнуться. Будто в грязи извалялся. Я б ещё тебе язык отрезал. Но за этим дело не станет. Мальчишка уже на пределе. — Пусть забавляется, мне-то что?— давясь кровью, излитой из пустой глазницы, спрашивает Шэнь Цзю. Чувство чудовищное. Он со стороны видит свою копию на цепях, уродываемую полукровкой. И на себе чувствует все те уродства. Сломали иллюзии ноги — и этот мастер подкошенным упал, кости его, изнутри раздроблённые, плоть рвут снаружи. — Не пугает, что он тебя так голубит во снах? — притворно удивляется Мэнмо. Так же притворно, как и спокойствие мастера Сюя. — Понятно же, что скоро и в яви до тебя доберётся. — Рассудка лишится раньше, — улыбается Шэнь Цзю. По уголку его губ стекает алая полоса, из самой глазницы тянется. — Я — его воспоминание и его кошмар и каждый раз, вредя мне, он наносит увечье себе. Это твоими стараниями меня затягивает в его сны. Думаешь, проникнусь страхом или, может, сочувствием? — На твои человеческие качества я не больно-то надеюсь, — неторопливо к своему ведёт Мэнмо. С этим человеком давить нельзя, пусть выбор сам делает и платит за него сам. — Но даже демоны знают о благодарности, неужто ты её не ведаешь? — За что мне быть благодарным ему? — Шэнь Цзю взгляд от другого себя не отрывает. Полукровка что-то кричит, слов не разобрать. А другой мастер Сюя смехом заливается и кровью. Шэнь Цзю морщится. Он смеяться не научен ни в боли, ни в радости. Несдержанно то и грязно. Смотреть противно. Никчемыш даже не в состоянии соткать годный сон. То пряжа ветхая у дворняги выходит, то цвет цин в полотне не разобрать. — Ему — так не за что, — соглашается Мэнмо. Властителю снов споры ни к чему, согласием он своего добьётся. — А главе Юэ отплатить по счетам не хочешь? Вскоре весть о помешательстве Повелителя выйдет за пределы дворца Хуаньхуа, и разве глава Цанцюн оставит это без внимания? — Да Богов ради, — скопившуюся в уголках губ кровь по улыбке размазывает Шэнь Цзю. — Пусть идёт и сложит свою праведную голову на благо остальных. И пусть его добродетельное лицемерие послужит могильной плитой. Шэнь Цзю плевать, если Юэ Цинъюань умрет. Мастер Сюя не позволил бы Ци-гэ отдать жизнь за себя, но он не будет препятствовать главе Цанцюн умирать за других. — Лжец, — коротко откликается Мэнмо. — И ладно если б меня обманывал, и себе ведь правды не говоришь и Богам своим в их светлые лики врёшь, — с особой интонацией тянет демон, зная, что единственный Бог, признанный Шэнь Цзю, ныне мертв. — Греешься надеждой, что если дойдёт до битвы, так ослабленный собственным сознанием Повелитель проиграет? Быть может, но Юэ Цинъюаню не выжить. И всё благодаря тебе. — О чём ты говори.. Крик вместо вопроса в конце. Шэнь Цзю падает на колени, ладонями лицо сжимает, а между пальцами его кровь просачивается, по костяшкам бежит, рукава зелёные алыми узорами красит. Вторая глазница пуста. В ней сукровица и чернота. Где-то лязгают ржавые цепи, и бьются о них оголенные кости, но Шэнь Цзю того уже не слышит. Всё, что его занимает, это голос, раздавшийся сверху. Мэнмо, плоть обретя, склоняется к мастеру Сюя. Над самым ухом шепчет. — Ты никогда не задумывался, следы чьего безумия впитали пещеры Линси? — глава Цинцзин не видит Мэнмо. И никогда не видел. Но и с вырванными глазами чувствует его улыбку. — Чьей кровью окрашены стены? Кто был так жаден до силы, так одержим желанием получить её побыстрее, что связал душу с мечом? Шэнь Цзю слабо дрогнул. Дрожал сильно, когда его вели по широким коридорам Хуаньхуа. На подмостках высоких трон ржавый, железный, золотом не украшенный. Повелитель тяжёлую свою голову не держит, спину не держит, согнут прутьями, гневен и раздосадован. Не для того он взор учителя своим присутствием не сквернил, не для того себя столько мучил, чтоб учитель пред этим Повелителем по своему желанию смел показываться. — Что с твоим видом? — вместо приветствия бросает Шэнь Цзю. — Шицзунь решил справиться о здоровье этого ученика? Глаза у Повелителя опухшие, бегающие, не могут остановиться на одной точке, будто сразу и во сне, и наяву пребывает. Двух учителей видит. Один сейчас на цепях, второй у него в ногах. С поднятой головой и прямой спиной стоит. — Не смей сидеть, когда я стою перед тобой. Взгляд приобретает осознанность. Ло Бинхэ сначала испуг в себе давит, а затем и гнев, и смех, но подчиняется. Встаёт, злой собакой вниз спускается, на одну ступень с учителем встаёт. Сверху более не смотрит. — Пойдёмте, обсудим вашу внезапную заботу за прогулкой. Идут коридорами широкими. Идут после тропинками узкими, садами осенними идут; ясная осень нынче. Идут в безмолвии. — Чего ты хочешь? Ло Бинхэ на мгновение о своей головной боли забывает. Шицзунь что, совсем своей кожей не дорожит? Вздумал о желаниях этого Повелителя выведать? Прежде подобным не заботился, а ныне, когда этих желаний так много, решил голодную собаку куском мяса подразнить? — Разве не мне должно спрашивать? — боль, в висках вместо крови стучащая, полуулыбку Повелителя совсем безобразной делает. Шэнь Цинцю не смотрит. Брезгует. — Зачем вы явились? Мастер Сюя останавливается. И взгляд останавливает на лице Повелителя. Тот едва дыханием собственным не давится. Вспоминает, что прежде всегда отводил глаза, стоило лишь шицзуня неосторожно задержать цвет цин на своём ученике. — Притворство для старого демона оставь, — едва ли не шипит. Зол без меры. На себя ли или на Мэнмо? Али под чью-то ещё дудку змея пляшет и оттого гневается? — А при мне в свою паршивую шкуру не рядись. Думаешь, поверю, что Повелитель демонов в своих снах постороннего мог не заметить? Ты прекрасно видел меня. Знал, что я наблюдаю, вот и устроил представление. Запугать меня хотел или разжалобить — значения не имеет. — Не имеет, — согласился Ло Бинхэ. И взгляд, как прежде, опустил. Не в покаянии. Лишь довольство скрывая. — Тем более, что в итоге вы явились ни по той и ни по другой причине. Так почему? Шэнь Цинцю замер на секунду, а после сквозь зубы процедил: — Этот мастер тоже умеет быть благодарным. Подобной наукой обязан тебе. Значит, из благодарности кому-то змея нынче пляшет? Ло Бинхэ едва не смеётся. Головной боли и в помине нет. Столько себя разрушал этот Повелитель, а один разговор с шицзунем и цельным разум становится. — Останься, — то ли просит, то ли требование вслух говорит Повелитель. — А если останешься — назад не выйдешь. Кожу со змеи стянули, кости её раскрошили, мясо сварили. А глаза оставили. В глазах тех гнев и бессилие, скоро со смирением смотреть научатся. Не так скоро, как хотелось бы. Пока же и того хватит. — Лекарям покажись, — выдавливает из себя Шэнь Цинцю. Благодарным надо быть. Ци-гэ благодарным был, теперь же и Юэ Цинъюаню задолжал. Если демон ума лишится, то как тогда этому мастеру расплатиться? — Твои меридианы наверняка повреждены, а от меня теперь толку тут мало. И поспи без своих кривляний, выставленных напоказ. Ло Бинхэ фыркает. Он едва себе разум и душу не разрушил — пусть и напоказ — а учитель то кривляньями окрестил. — Мне в последнее время снятся кошмары. Но если учитель сыграет на цине, может, он принесёт покой в душу этого ученика. Уж в этом-то от учителя толк ещё есть? Шэнь Цзю зло смотрит из-за полуопущенных ресниц. Дворняга спекулирует своим безумием как торгаш украденным товаром. А этому мастеру и возразить нечего. Только и остаётся принять за чистую монету притворство. — Какая жалость, — Шэнь Цинцю вынимает меч. И лезвие проходится по ладони под удивлённый взгляд Повелителя демонов. Казалось, приставь шицзунь острие Сюя вновь к плоти этого ученика, так он был бы изумлён менее. — Этот мастер поранился в пути и не сможет исполнить просьбу главы Хуаньхуа. Ещё и кланяется едва приметно. По всем правилам хорошего тона, благочестия мнимого. Ло Бинхэ спокойствие на лице вернул, в душе же искренне посмеялся. Немощный калека, а по-прежнему так спесив. — Шицзуню пора бы обучиться, — мягко-мягко улыбается. Улыбка глаз не касается. — Отличать просьбу от приказа. Шэнь Цзю бледнеет от боли раньше, чем вскрикнуть успевает. Его запястье вывернуто, и ослабевшие пальцы клинок более удержать не могут. Ло Бинхэ держит меч за острие. Вдох один и осколки Сюя на зелень травы ложатся, да вину глядящих сверху небес отражают. — Меч вам более ни к чему. Пораниться можете. А сил владеть им у вас всё равно нет. В ясную осеннюю ночь струны цитры окрасятся в алый. Каждое движение кистей тревожило перевязанную ладонь. Мастер, более не владеющий Сюя, играл до тех пор, пока те струны ни оставили свой след на порванных сухожилиях. «Будь ты проклят, Юэ Цинъюань».