По-человечески

«Только истинно человечный человек способен и любить, и ненавидеть» Конфуций

— Поднимись. Ло Бинхэ слегка приоткрыл глаза, более ничем своё внимание к словам учителя не показал. Как сидел у него в ногах, так и продолжил. — Возвращается. Поднимись. Ло Бинхэ с недовольством выдохнул, но на сей раз послушался. Встал, за спину учителя зашёл, руки на груди скрестил. Да понимающим взглядом своего сына встретил. Тот вбежал без церемоний, но, наткнувшись на Императора, сразу сдержанный вид принял. Ло Бинхэ ухмыльнулся уголком губ. Мальчишка не так уж глуп, когда дело касается учителя. Вон каким взором окинул одежды Повелителя. Приметил и то, что они смяты, и то, что Повелитель, точно слуга, за спиной учителя стоит. — Вернулся с просьбой, — руки сложил в жесте просительном, голову опустил. — Позволит ли Император учителю сопроводить меня на Цанцюн? И всё-таки глуп. Просить о таком… И откуда только эту дурость берёт? Ло Бинхэ сводит брови, да разводит в улыбке губы. Понятное дело откуда. Учитель вон, уж в летах почтенных, а весь натянут струной, точно надежды сбежать после стольких лет не лишился. Точно и впрямь рассчитывает услышать… — Нет. Ло Бинхэ в бешенстве опрокидывает стол. Осколки пиалы о пол бьются, сломленный узор фарфора неправильно на доски ложится, целостности более не имея. Император того не замечает, давит сапогом, уродуя красоту. А покоя найти всё равно не может. Ходит дурным по четырём углам комнаты, пятый найти не может, и шаги его — мерило терпения. Лишний сделай и переполнится разбитая его чаша. По сколам её то терпение льётся. — Один раз бы согласился — и чтоб с тебя, убыло? — злится. Зло и на учителя поглядывает. А тот, в руке другую чашу сохранив, пьёт неторопливо своё паскудство. — И не надоело в этой хижине сидеть? Гроб императорский и то не так тесен. Тебе предлагаю выйти на свет, а ты вызмеиваешься. Шэнь Цзю фыркает. Щедрое предложение, ничего не скажешь. Разделить празднество по случаю воцарения Императора трёх миров. Первый титул — Повелитель демонов, второй — глава Хуаньхуа. Вот и третий на его венценосную голову ложится. Ишь, какое событие, этот мастер прям не нарадуется. Весь трепещет в предвкушении. — Сядь. Ло Бинхэ недобро щурится. Не для того он власть трёх миров себе забрал, чтоб приказам какого-то калеки внимать. Вот и подходит к нему, нависает. Шэнь Цинцю даже взгляд не поднимает, прямо перед собой смотрит. Ло Бинхэ на это дергается, хватает за подбородок, сжимает грубо и к себе тянет. — Учитель ещё безумнее, чем этот ученик, раз позволяет себе так разговаривать. Ло Бинхэ едва договорить успевает, как его хватают за запястье и тянут на себя. Он от неожиданности поддаётся, и вот на коленях оказывается перед своим учителем. Рука его больше не сжимает лицо шицзуня, но подрагивающие пальцы всё ещё касаются холодной кожи. — Что с тобой сегодня? — притягивает ближе Шэнь Цзю. И смотрит въедливо, не выпуская запястья Ло Бинхэ. — Почему ведёшь себя, точно капризный ребёнок? Ло Бинхэ губы на это поджимает да хмурится, возразить не может, потому и взгляд отводит. Чуть успокаивает сердце, дыхание выравнивает, сам себя мнимой заботой учителя обманывает, а после уж разум в голос вернув, говорит: — Пусти. Шэнь Цинцю слушается. Ло Бинхэ и вырываться мог, а не хотел более своей несдержанностью позориться. Отпрянул, но с колен не встал, лишь устроился поприличнее, насколько положение позволяло. Тяжело подобающе выглядеть, когда в ногах у слабой змеи валяешься. — Говори, — отдаёт приказ Шэнь Цинцю. Ло Бинхэ фыркает. Этот человек с ним уже два года, а всё одно забывается. Ведёт себя так, будто этому Повелителю по-прежнему нужно его позволение, чтоб голос подать. А так или иначе, а во всём слушается Ло Бинхэ его. И поделать с этим ничего не может. Прав Мэнмо в своих насмешках, слишком кроток этот Повелитель перед шицзунем. Ло Бинхэ кладёт руки себе на ворот и оттягивает, обнажая шею и грудь. Шэнь Цинцю непонимающе хмурится. — Нефритовая подвеска. Я потерял её. У Шэнь Цинцю недоумение на лице сменяется раздражением. Да таким явным, что будь этот Повелитель менее зол, так волчью кожу на гусиную бы сменил. — Ты что, смеёшься надо мной? Из-за какой-то безделушки моё терпение испытываешь? Кто кого ещё испытывает, тихо зверится Повелитель. И также тихо рычит: — Выбирайте слова. Эта подвеска — последняя память о моей матери. — Твоя мать померла, пока пыталась вытравить тебя из утробы, — жалости не ведая, говорит. Едва ли не насмехается. И тут же задыхается. Сквозь несколько слоев тканей, кожу скрывающей, чувствует холод пальцев Повелителя. Так же, как и сам Повелитель отчётливо чувствует пульсацию сосудов. Пережатые артерии с одной стороны спадаются, крови лишившись, с другой чрезмерно наполняются — отток перекрыт. Ло Бинхэ сжимает его шею до тех пор, пока губы мастера Сюя цвета не лишаются. — Ту женщину я матерью не называл, — цедит он. — Как и вас уже давно было пора перестать звать учителем. Вы гниль, что марает мои мысли. Император отшвыривает Шэнь Цинцю от себя. Тот скручивается на полу, подрагивая. Ну надо же, и гордой змее воздух, оказывается, нужен. Вон как извивается, да горло дерет, вздохнуть пытаясь. Ло Бинхэ отворачивается, противно ему. Чему уж и научил этого Повелителя шицзунь, так это питать отвращение к слабости. Ло Бинхэ приподнимает брови в изумлении. Лицо шицзуня не видит, зато видит бешенство сына, услышавшего отказ. Не привык мальчишка к подобному. Ему б в шкуре этого Повелителя побывать. — Чего отказываешь мне? У тебя я что ли, позволения спрашивал?! — сначала выкрикнул взбешенно Ло Цзинъянь, а после ну совсем в лице поменялся, виноватым сделался. Теперь о каждом своём слове жалеет. Ло Бинхэ едва головой не качает на подобное. Сын Императора, а ведёт себя в присутствии этого человека, как нашкодивший котёнок. Сейчас, не дай боги, ластится начнёт. — Не сердись, не думал, что ты против. Учитель даже труд не берёт ответить. Волю свою вновь гнёт. И мальчишку этого под свой лад гнёт. Вон какой упрямый, а шёлком от слов учителя стелется, выходит, не переча. А ведь покоя себе не находит в бессилии. Защитить шицзуня хочет. Как будто тот позволит. — Чего ж противитесь? — скалится Ло Бинхэ в спину учителя. Деревянно-прямая. Даже руки и ноги вырывать не требуется, чтобы сделать из шицзуня человеческую палку. И сам на диво хорошо справляется. Оборачивается. И Ло Бинхэ с раздражением видит остатки мягкости, уродующие по-прежнему красивое лицо учителя. Подобными чувствами этого Повелителя шицзунь не баловал. — Эта хижина — что склеп, а вы покинуть её не желаете. — Как будто ты бы позволил, — слова цвета лишены. Зато глаза ярки в своей злой немощи. — А если бы позволил? — И как же восхитительна красит надежда цвет цин. Ло Бинхэ едва ли в голос не смеётся. Неужто учитель не только мягкостью, но и наивностью обзавёлся? В шуме и радости тонет дворец Хуаньхуа. Красным одет, точно в брачное. И везде суета, и везде смех, веселье. И всё раздражает без меры. Более двух седмиц не видел Ло Бинхэ своего шицзуня, оттого и торжество ему не в радость. Гадюка, небесами отвергнутая, только этому дураку-Повелителю нужна, а что-то не ползёт. Кольца свои вьёт и вьёт на сердце этого Повелителя. Удавит скоро. Поди, на похороны явится охотнее, нежели на празднество. Ещё и слуга, под ногами мешающийся, гневит своим лебезением. — Отрезать ему язык, — раздаётся короткий приказ Повелителя. Стражники хватают согнувшегося от ужаса мужчину. Тот что-то трещит. Теперь страха в его речах больше, чем раболепия. — К чему он тебе, если ничего путного сказать не можешь? — Повелитель! — головы не поднимает, рыдает. — Мастеру Шэнь не дозволялось прежде покидать бамбуковую хижину, но и этому слуге не дозволялось его останавливать в случае чего. Этот не знает, как поступить! Мастер Шэнь желает видеть вас! Мужчина чуть сам себе язык не откусывает, поняв, что сказал. Желает. Будто кому-то, кроме Повелителя, здесь позволено чего-то желать. Вопреки же страху, наказания не последовало. Напротив, дурное настроение Повелителя как рукой сняло. — Пусть приходит. Приказ через мгновение исполняют. И мастер Сюя оказывается в роскошных покоях будущего Императора. Сегодня этот титул богами и людьми признан будет. — Учитель пришёл с поздравлениями или с извинениями? — смеётся Ло Бинхэ, наверняка зная, что ни одна из этих причин не заставила бы шицзуня снизойти до позора и разделить этот день со своим учеником. Шэнь Цинцю молча подходит. Не кланяется, приветствием не балует. Ло Бинхэ наглядеться на него не может, совсем измаялся и совсем рад, тем и обозлён сильнее. Разве не оскорбил его этот человек? Так чего ради Ло Бинхэ так легко ему обиды забывает? Когда расстояние между ними одним шагом сократить можно было бы, останавливается шицзунь. Ло Бинхэ не припомнит, когда тот по своей воле так близко подходил. Рука учителя к нему тянется и Ло Бинхэ дергается неправильно, в страхе и настороженности. Неужто шицзунь хочет коснуться? Ло Бинхэ невесело улыбается своей мысли. У учителя даже кончики пальцев под ханьфу скрыты, так о каком касании грезит этот Повелитель? — Если такая ценность, так береги. На подлокотник, рядом с лежащей на нем рукой Повелителя, учитель подвеску кладёт. Ло Бинхэ в неверии смотрит, хмурится. Учитель бы безделушку скорее раздавил да осколки выбросил, чем по своей воле принёс. Ещё и в такой день. Смеяться вздумал над этим Повелителем? Ло Бинхэ губы в тонкую линию сводит, а в руки нефрит берёт, рассматривает. И в удивлении, искренней радости и настороженности совсем мешаются его чувства. И в самом деле подделка, что его мать купила по незнанию. Подделка, стоящая дороже всех сокровищ императорской казны. И царапина на том же месте, где ей полагается быть. Мин Фань когда-то, дразня, забрал подвеску и повредил камень. Ло Бинхэ весь подбирается, едва находя в себе смелость поднять глаза на учителя, робко поблагодарить. Но за шицзунем уже закрывается дверь. Повелитель поднимается, делает несколько торопливых шагов вслед. И тут же оказывается остановлен слугами. Скоро церемония, пора собираться. — Думаешь, я поверю в твоё милосердие? Надежда в глазах обращается прожитыми в неволе годами. Как-то сразу старится шицзунь. Когда Ло Бинхэ разрушил ядро учителя, тот выглядел на двадцать пять, сколько же ему было на самом деле — Повелитель не знает. С тех пор прошла ещё дюжина лет. Ему сейчас можно дать тридцать семь. И он по-прежнему очень красив. Ло Бинхэ же не изменился ни на день с тех пор, как вышел из Бездны. — Вы уже верите, — выдыхает с чуть ироничной улыбкой Ло Бинхэ. — Иначе не смотрели бы на меня так. С надеждой. Шэнь Цзю слегка распахивает глаза и тут же их отводит, устыдившись собственных чувств. Будто слабость это — иметь надежду. — Скажите, прав ли мой сын? Вы желаете вернуться на Цанцюн? Или же, — в иронии улыбки злая несдержанность проявляется, — вы хотите сбежать от меня? Шэнь Цинцю молчит какое-то время. И после Ло Бинхэ думает, что лучше бы он молчал до конца жизни. — Ло Бинхэ, я ненавижу тебя. Как же мне не желать сбежать? Лучше бы этот Повелитель вырвал ему язык, пока была возможность. Ло Бинхэ идёт быстро. Не обращает внимание ни на крики прислуги позади, ни на возмущения знати. Плевать ему. И на церемонию тоже плевать. Императором его назовут и без всех этих поклонов земле и небу. Без него титул даруют, без него и отпразднует. Не до того сейчас. Ло Бинхэ в бамбуковую хижину идёт. Торопится, и сбивается ритм, отстукиваемый бусинами на мяньгуане. Сбивается и ритм, что бьет сердце в груди; под дорогими императорскими одеждами дешевая подвеска того сердца касается. И точно такая же подвеска в ладони сжимается. Камень в плоть въедается, грани следы оставляют по пути линий жизни. …/«Мой Повелитель, — Ша Хуалин кокетливо улыбается. Она будет звать Ло Бинхэ Повелителем демонов даже после того, как к его владениями добавятся еще два царства. Ло Бинхэ не против. Титул Повелителя — первый, что он забрал. И потому более всего им любим. — Позволь помочь надеть?» Ло Бинхэ с непониманием смотрит на подвеску, которую протягивает ему демоница. «Шнурок износился, я заменила на цепочку»./… Шэнь Цзю коротко вздрагивает, когда посреди торжества, рвущего небо причудливыми огнями, в его хижину врывается Император. Ло Бинхэ ничего не говорит и слышать более этого человека не желает, как рот ни откроет — так ложь одна. Подходит к учителю шагами широкими, кладёт на его колени подвеску. Шэнь Цзю слегка гнёт брови в вопросе. Точно на прокаженного на этого Повелителя смотрит. Мол, не научен этот мастер понимать немых. Либо говори, что хотел, либо прочь поди. Ло Бинхэ усмехается, хватает учителя за запястье, а учитель даже вырваться забывает, до того непонятно ему происходящее, что только и может наблюдать. Ослабевшие пальцы выпускают трактат, что читал мастер Сюя. И катится тот по доскам, расстилая белую дорожку, исписанную чернилами. Ло Бинхэ с силой задирает рукав, едва не рвя ткань, осматривает кисти и тонкие пальцы и улыбается. Порезы на них мелкие, всё ещё не до конца зажившие. — Да что с тобой?! — Шэнь Цинцю не сдерживается. Вместо шипения привычного крик придушенный. Вырваться наконец пытается, а не дозволяют. Только крепче сжимают. И вроде бы груба хватка, а порезы потирают почти нежно. Шэнь Цинцю оттого едва ли гнев отвращения сдерживает. — Учитель всегда так щедр на злые слова с этим учеником, почему же доброту свою скрывает? Ло Бинхэ выпускает запястье учителя и тот быстро за рукавом израненные пальцы скрывает. Ло Бинхэ на это краешком губ улыбается. Тянется к своим одеждам ослабляет слегка, из-под ворота достаёт подвеску, снимает с себя да на колени шицзуня рядом с точно такой же кладёт. — Я носил его более пятнадцати лет и то с трудом могу отличить, какой подарен моей матерью, а какой вырезан вашими руками. Даже царапины те же, не говоря уж о цвете и форме. И взгляд Повелителя демонов на израненных пальцах солью оседает.