По-человечески

«Всегда найдется ширма, за которую можно спрятаться, чтобы обойти самые простые законы человечности»

Ремарк

— Тяжко в человеческой коже? — со всем пониманием мурлычет Мэнмо. Шэнь Цинцю делает вид, что оглох и ослеп. Да только проку быть слепым и глухим во сне? — Раньше, чтоб наших душевных разговоров избежать, неделями не спал, а тут два дня и сморило. Шэнь Цзю открыл глаза. Повсюду зелень бамбука. Он почти может услышать шелест его стеблей. А вместо этого слышит противный голос разлагающегося в яви демона. Мастер Сюя годы потратил, чтобы найти его тело. Но куда уж там. Старая тварь изводит его во снах, а в действительности наслаждается роющимися в собственном нутре трупными червями. — Не делай вид, что не помнишь, — тянет Мэнмо. И Мин Фань тоже тянет. Шнурок лопается. Подделка нефрита оказывается в руках старшего ученика этого мастера. А сам мастер и побрезговал бы к такой дряни прикоснуться. Ещё и цветом своим дешёвка позорит зелень рощи. А назойливый скулёж щенка заглушает даже баюканье Мэнмо. Шэнь Цинцю отворачивается, чтобы уйти, но натыкается на самого себя. Того, обезображенного себя. Вырван язык, выколот глаз, лохмотья одежды и кожа под ними. А под самой кожей костей уже нет — всё прах. И этот калека идёт к его Инъин. Мастер Сюя до желваков сводит челюсти, но оборачивается. Сломанная копия с непониманием смотрит на слёзы своей ученицы. Уродство, гадливо передергивает плечами Шэнь Цзю, глядя на себя. Более и мастером Сюя зваться недостойное уродство. — Ты тогда проявил несвойственное милосердие. Будто настоящий Шэнь ныне достоин владеть Сюя, фыркает Шэнь Цзю, не слушая науськиваний демона. Ядра лишился, ещё и смеет брезговать пусть и уродливой, но явно имеющей меридианы копией себя. Не было б ядра, так подох бы от ран. И хорошо выходит, что зверёныш сломал Сюя. Позором бы стало для бессмертного меча принадлежать немощному. Уродство беспомощно трясётся над Инъин, не разумея, отчего она плачет. Должно быть, любое подобие Шэнь Цинцю не может понять слёз. — Ты ведь тоже тогда не понял, почему она плачет? А девочка лишь жалела Повелителя. Жалела. И беспомощно плакала над расколотым нефритом. Мин Фань в небрежности своей, но не со зла, уронил. — А ты жалел? Не Повелителя. Девочку пожалел? Шэнь Цинцю медленно кивает, пока его несуразное отражение подбирает осколки. Глава Цинцзин жалел и баловал свою ученицу, потому тогда восстановил целостность подделки. От царапин избавиться не удалось. Но Инъин и этого хватает. Она счастливо смеётся и благодарит учителя. А Шэнь Цинцю просит никому не говорить. Нин Инъин хмурится, но кивает. — И зачем ты мне это показываешь? — Лишь в очередной раз хочу напомнить, что с тобой было и что может стать. Отрывок с нефритом действительно был, человеческой свиньей действительно может стать. Старый демон мешает прошлое с не наступившим будущим. Шэнь Цинцю зрелищем не проникается, оттого и улыбается. Трюк Мэнмо явно уступает спектаклю одного актера, разыгранным самим щенком пару лет назад. — Уйми свою гордыню, — нетерпение появляется в голосе Мэнмо. Уж слишком порченное выражение носит лик мастера Сюя. — Тебе ничего не стоит проявить хоть немного доброты и в этот раз. Проявить доброту? К этому? Уголок губ дергается в ехидной злости. Помешанный демон доброту на свой лад перевирает. Видит то, чего в ней нет. И тешится. — Как же безобразна твоя суть, — будто прочитав мысли, цедит Мэнмо. Надоело ему умасливать спесивую змею мольбами да просьбами. — По своей сгнившей душонке о других судишь. Но твой ученик не такой. Испорчен тобой, но всё равно не чета тебе. — Не чета? — на языке перекатывает Шэнь Цинцю. И каждый звук вопроса его улыбку шире делает. — Небось и лучше меня? — А разве нет? — уже спокойнее спрашивает Мэнмо. Всё равно с этим человеком пытками не сладить, да и злыми словами тоже. К своему аккуратнее подводить нужно. — От поместья Цю и пепла не осталось. А вот Цанцюн стоит целёхоньким. Шэнь Цзю раздумывает над этим какое-то время, а после усмехается. И в самом деле, не стоит собственные пороки на полукровку примерять, у демона своей гнили в избытке, чужая ему ни к чему. — Покажи подделку ближе, — просит мастер Сюя. И переломанная его копия, таща за собой лохмотья собственного тела, подносит нефритовый кулон. Шэнь Цзю с пренебрежением цепляет шнурок кончиком веера, приподнимая и внимательно рассматривая. Он уже и забыл, как выглядела эта дешёвка. *** Ло Бинхэ с восхищением любовался порезами на кистях учителя. Совсем как в юности любовался их безупречностью во время игры на цине. — Не думай лишнего, — с раздражением говорит Шэнь Цинцю, возвращая подлинную подвеску Ло Бинхэ, а свою небрежно скрывает за рукавом ханьфу. Он вырезал копию дешёвки потехи ради, да и чтоб Мэнмо его в покое оставил. Но никак не желал мастер Сюя, чтобы полукровка об этом узнал. Вернуть нефрит — и без того было делом дрянным, но теперь, когда известно, что руками этого мастера камень сточен, дрянное дело стало уж совсем поганым. — Учитель ведь второй раз возвращает мне эту подвеску, — улыбается Повелитель, вспоминая, как его честная Инъин и мысли не допустила присвоить себе чужие заслуги. Рассказала сразу, что шицзунь вернул сломанному нефриту целостность. — Как же мне не думать лишнего? Как можно было не думать лишнего все эти годы? Шэнь Цинцю обделён добротой, нравственностью и моралью. Душой обделён. Всё ему заменили любовь к роскоши, пустой красоте и силе. И всё же он замарал свои одежды: взял в ученики слабого и грязного мальчишку. Он выбрал Ло Бинхэ однажды, и после выбирал постоянно. Не раскрыл его сущность перед другими заклинателями, сохранив тем жизнь. Учил, пусть и был предвзят и суров. Не прогнал, подле себя оставил. По чужой воле или собственной, но на своих ногах пришёл к этому Повелителю, и своим ртом сказал, что останется рядом с ним. Разве этого мало, чтобы надумать лишнего? В ответ на его вопросы лишь тихая злость в глазах цвета цин. Ло Бинхэ только усмехается. И через мгновение эта усмешка касается сжатых в тонкую линию губ. Ло Бинхэ притягивает учителя ближе и настойчиво целует, размыкая упрямый рот и пробираясь языком внутрь. Шэнь Цзю подаётся назад, пытаясь уйти, руками упирается в грудь. И без толку. Лишь оказывается на спине, прижатый сверху тяжестью императорских тканей. Бусины мяньгуаня покачиваются в перезвоне слабом. И нефритовый кулон, сделанный руками мастера Сюя, падает на пол с глухим стуком. Но Ло Бинхэ того не слышит. Ему близость желанного тела голову дурит. Ло Бинхэ отрывается от губ, мельком отмечая их восхитительную в своей бесстыдности красноту. Переходит на шею, ловит пульсацию чужой артерии и нетерпеливо дергает ворот наглухо запахнутых одежд, обнажая ключицы и грудь. И наслаждается сбитым дыханием человека под собой. Грудная клетка шицзуня неритмично поднимается, ещё теснее прижимаясь к самому Повелителю. А после вновь западает, на мгновения оставляя небольшое пространство. Какая небрежная трата моментов близости. Ло Бинхэ пропускает руку под спину учителя, заставляя того кожей вжаться в себя. И снова недостаточно Повелителю. Одежд слишком много. Зелень ткани рвётся. Рвётся и взгляд, где та зелень с синью неба якшалась. Ло Бинхэ того не видел, как прежде не слышал упавшей подвески. Голова совсем дурная, совсем безумна от счастья, а что-то всё равно покоя не даёт. Учитель смирным под ним лежит. Не вырывается, даже дыхание ровное вернул. Разве ведома змею покорность? Повелитель приподнимается, перенеся вес на согнутое предплечье, и смотрит на шицзуня. И вспоминает, почему страх перед этим человеком всегда идёт рядом с желанием его получить. — Вот потому к таким, как ты, нельзя относиться по-человечески, — карикатурная улыбка. Кривая вся. И сломанная. Корёженная презрением, отвращением. — Подобные тебе крохи доброты за поощрение принимают. Ло Бинхэ бы обозлиться, но он боится. Его учитель и прежде в людях видел не больше цены, чем в скоте, но сейчас смотрит он неправильно на этого Повелителя. Точно разочаровал его Ло Бинхэ. Так не должно быть, неправильно. Прежде Шэнь Цинцю смотрел на своего ученика и радовался его жестокости. Прежде Шэнь Цинцю и на собственное разбитое ядро смотрел с неким одобрением. Мол, так и надо, другого от тебя и не ждали. А нынче вот… разочарован? Ло Бинхэ от этой мысли с силой ударяет ребром ладони по полу, совсем рядом с обнаженной шеей учителя. Чуть-чуть бы ближе, и переломал хрупкие кости. Это змей-то разочарован? И когда ж очароваться этим Повелителем успел? Когда стал ждать от него чего-то человеческого? Не сам ли воспитал Ло Бинхэ таким? — Столько лет, — Ло Бинхэ сквозь зубы цедит свою боль. Вновь предательство чувствует. — Столько лет издеваешься надо мной. То проявляешь милость, то кости заживо вынуть норовишь… так о какой человечности ты сейчас говоришь? — Встань с меня. У Ло Бинхэ нездоровый страх. Он подчиняться настолько приучен, что и обиды свои на мгновение оставляет, потакая чужой воле. Шэнь Цинцю поднимается, одежды свои кое-как оправляет, Ло Бинхэ взгляд отводит. Невмоготу ему смотреть на устроенный им же беспорядок на теле шицзуня. — Я никогда не был милостив с тобой. Ло Бинхэ в злости вскидывает взгляд. И тут же вновь отводит, сколько не запахивай одежды, а там всё равно одна рвань осталась. Нижние слои, и то кожи не скрывают. Повелитель поворачивается спиной к шицзуню, ненужное смущение пытаясь скрыть. И мимоходом, в голос силу вернув, бросает: — Ложь. Ло Бинхэ снимает с себя верхнюю одежду, протягивает её учителю, не глядя. Тот лишь фыркает. Непонятно: на обвинение во лжи или на попытку Ло Бинхэ проявить такую пустую заботу после того, что он едва не натворил. Повелитель опускает руку, и дорогие ткани волочатся по полу. Извивается шёлк, да рядом с ногами Императора змеёй бескостной оседает. — Ты даже не глядел на детей из низкого сословия. На тех, чьи руки были изранены долгой работой, а образование ограничивалось счетом монет. И тем не менее, ты принял меня в ученики. Ты… — Ло Бинхэ замолкает. Смех, из чужого горла вырванный, поперёк собственной глотки встаёт. — Ты что, глуп? Решил, будто я увидел в тебе что-то особенное? — Шэнь Цинцю хрипло и тихо рассмеялся, тут же этот смех в себе подавив. Ему не по нраву подобное проявление несдержанности. Ну как тут сдержаться? — Я взял тебя назло Лю Цингэ. — Причём тут шишу Лю? Шэнь Цзю с неприязнью морщится от этого уважительного «шишу». Ему не нравились отношения этих двоих. Лю Цингэ будто чувствовал себя в ответе за жизнь щенка, винил себя. И как тут не виниться? Змея спесивая светлое будущее такого неслыханного таланта губит, а добренький божок и сделать ничего не может. — Шишу Лю увидел в тебе особенного, талантливого, — тянет Шэнь Цинцю ехидно. Пальцы Повелитель сжимаются на чёрном шёлке одеяний сильнее, комкают... — Хотел забрать тебя. А мне лишь вздумалось его позлить. Забавы ради. … и выпускают. Императорские одежды тяжело под ноги ложатся, точно кожа освежеванного заживо. Ло Бинхэ оборачивается. И ни вынужденная нагота учителя, ни его слабость перед своим учеником более не вызывают желания. — Забавы? Так ты из забавы держал меня подле себя столько лет? Из забавы молчал о том, что приютил демона? Император стоит неподвижно. Лютость вокруг него и гнев. Того и гляди сорвётся. Уголок губ Шэнь Цзю беззвучно гнётся. Трещит камень, на осколки бьётся. Шэнь Цинцю наступает на подвеску, вырезанную им самим. На хрупкие чувства своего ученика наступает. Давит. — Ну не только ж тебе быть собакой на сене, — любо Шэнь Цзю на изуродованное болью лицо своего ученика смотреть. А ведь парой минутами ранее от боли унижения чуть сам не взвыл. — Ну прогнал бы я тебя, а тут Бог Войны сразу бы подобрал. А этот мастер грех как не любил уступать бестолковому мечнику хоть в чём-то. А что о сущности демона не сказал, так тут норов мастера Сюя сыграл с ним гнусную шутку. Точно так, как Шэнь Цзю не смог заставить себя после смерти Лю Цингэ пройти дальше озёр Цюндин, пройти к Ци-гэ, оправдаться перед ним, так он и не смог переступить порог бамбуковой хижины, чтобы попросить у главы Юэ помощи. А если б и попросил, он бы поверил? — А ты что себе возомнил? Решил, что я заботился о тебе? Задурил себе голову небылицами и до сих пор цепляешься за меня. Лютость Повелителя сытости не ведает, воет голодом в ушах, бьёт железом в висках, кровью взор темнит. До того хочется переломать каждый позвонок в змеином вертлявом теле, что собственные кости от желания трещат. Да только из злобы этой или ж в память о своей искренности, потраченной впустую, Ло Бинхэ и кончиком пальца шицзуня более не дотрагивается. Такого касаться — себя не уважать. — Шишу Лю, значит… — вот кого следовало благодарить, вот почему и змея его боготворит. У Бога душа человеческая. — Говорят, что боги смотрят на сердце. Любопытно, что же Бог Войны видел в вашем? Не иначе, как мертвечину. Вот чего и брезговал вашим обществом. Помнится, даже в день своей смерти вытер о вас ноги и ушёл. «Можешь сколько угодно рядиться в дорогие ткани, — выплевывает Лю Цингэ в бешенстве. — Нищету рода шёлком прикрыть можно, нищету души и императорские одежды не скроют». Шэнь Цинцю от непрошенного воспоминания бросает взгляд на императорское платье, валяющееся под ногами, точно тряпка. Много ли оно теперь стоит? Шэнь Цзю зло усмехается и крепче вцепляется в свою рвань цвета цин. Ныне она ему милее. Ло Бинхэ, по-своему расценив это движение, с неприязнью кривится: — Не строй из себя стыдливое благородство. И в одежды не кутайся. Я не настолько оголодавшая псина, чтоб бросаться на тухлое мясо. Тяжёлыми шагами выходит Император, ни осуждение, ни признание ему более не нужны. Он столько лет любил лишь одного человека, уважал его. И ненавидел. А на деле оказалось, что там от человека не было ничего. Обманывался Повелитель. Шэнь Цинцю недолго смотрит вслед, зрелищам колыхающегося бамбука успокаивается. И едва приметно приподнимает брови, когда взгляд цепляется за разбитый нефрит. Хоть и морщится тут же от некрасивости цвета. Въевшееся в натуру отвращение к бедности и дешевости перебороть не может. И в самом деле слишком дешёвая дрянь эта подвеска. Ей цену делает только кровь, что пролилась из порезов, пока мастер Сюя вытачивал камень. Но Шэнь Цзю и свою кровь высоко не ставит, вот и отпихивает ногой осколки нефрита с поддельным цветом. А мысль странную отпихнуть не может. Удивлённый излом бровей сменяется такими же удивленными словами: — И в самом деле, он лучше меня. *** — Ло Бинхэ, я ненавижу тебя. Как же мне не желать сбежать? — За что? Ло Бинхэ получает ответ ещё до того, как слышит его. Прямая спина у учителя, но опущены плечи, желание говорить с тем, для кого прежде лишнее слово жалел. Непокорность и заносчивость шицзуня сменили смирение и усталость. — Шесть лет, Ло Бинхэ. Из-за тебя я шесть лет гнил в сожалениях.