You're not alone

Вместе с тусклым восходом и постепенно рассеивающейся дымкой облаков над самым горизонтом, крики чаек становились всё слышнее с того места, где стоял мужчина. Ночной туман до сих пор был густым, таким тяжелым, что им возможно было подавиться, однако именно это ощущение казалось Бучеллати самым ярким из того, что он всё ещё мог найти в своей голове среди детских воспоминаний. Ощущение, которое всегда приводило его к отцу. Медленно опустив и вновь подняв веки, Бруно развернулся всем корпусом туда, где над огромным открытым пространством моря занимались первые робкие лучи рассвета. Береговая линия была далеко внизу; волны, пенные, шипящие и мутные, отчаянно разбивались о скалы, гонимые жестоким ледяным ветром этого утра, что также остервенело сталкивался со стенами их каравана и гремел развешенной с обратной его стороны домашней утварью: тазами, деревянными кадками и практически совершенно неуместной тут подвеской с колокольчиками — каким-то очередным оберегом на удачу, на разрешении прицепить который к сторожевому гнезду безапелляционно настаивал Миста. Эта штука держалась там уже аж четыре дня. Новый рекорд. С беззвучным смешком Бучеллати вновь обратил своё внимание к беспокойной поверхности воды. Холм, на котором они остановились, идеально граничил с кромкой леса, дав возможность как спрятать караван от любопытных глаз среди деревьев, так и, не отходя от местообиталища слишком далеко, устроить то, что Наранча назвал «роскошным ужином на берегу моря» и громко назойливо требовал, за что был отправлен помогать лидеру команды ловить рыбу, потрошить её и готовить. Бруно грустно улыбнулся этим горько-сладким воспоминаниям. Младший сокомандник рядом с ним вел себя ровно так же, как когда-то сам мужчина, будучи мальчишкой, возился около единственного родителя, впитывая каждое произнесенное им слово словно губка. Какое-то время Бучеллати искренне верил, что с потерей отца в его жизни больше не будет уютных вечеров перед костром после целого дня в море, с теплым смехом, беззлобными шутками и громкими разговорами. Вечеров рядом со своей семьей. Правда было бы проще, если бы за ними не велась постоянная охота королевской гвардии. Почти нехотя заставив себя вернуться из этих размышлений туда, где он всё ещё стоял и наблюдал за природой, мужчина распахнул и так на одной пуговице держащийся плащ, разворачивая потрепанную карту, больше напоминавшую древний пергамент, чем плотную бумагу, которой и должна была быть. Условный (время сделало его слишком условным) чертеж этой местности второй день подряд испытывал терпение лидера на прочность. Определить для себя направление по этой штуке делом казалось чуть ли не сказочным, и используя Мисту как самого зрячего человека в команде, Бруно пытался восстановить те линии, которые при самом наилучшем раскладе обязаны были не позволить Passione угодить в болото или куда похуже. Однако стрелок, как и все остальные, сейчас ещё спал, и бороться с мелкими размытыми значками лидеру приходилось в одиночку, параллельно проклиная собственную неспособность провести сегодняшнюю ночь у себя в постели. — Мне казалось, ты утверждал, будто ещё не настолько состарился, чтобы засыпать стоя, Бучеллати. Именно в этот момент психика брюнета самым безжалостным образом решила сдать свои позиции вместе с последним запасом нервных клеток и не сделала ничего, чтобы предотвратить искренний испуг молодого мужчины. Почти подпрыгнув, он резко обернулся к вторженцу, но вместо насмешки встретился с едва ли не такими же растерянными и ошарашенными его реакцией лавандово-стальными глазами. Смерив его с головы до ног тем, что за секунды из удивления превратилось в нечто вроде «ты сейчас серьёзно?», Леоне вскинул обе ладони в жесте капитуляции. — Для протокола, я пытался окликнуть тебя до того, как напугал. И был уверен, что ты меня просто игнорируешь. — Аббаккио неспешно сократил расстояние между ними, наблюдая, как лидер медленно выдыхает и аккуратно складывает карту по уже сформировавшимся заломам, чтобы спрятать обратно под плащ. Помолчав секунду, альбинос доверительно хлопнул собеседника по плечу, слегка склонившись, чтобы уничтожить разницу между уровнями их глаз. — Изображать сомнамбулу в лучах восходящего солнца обычно таки моя прерогатива. — И тебя с добрым утром, Леоне. Ага, а вот и насмешка, которую так жаждал Бучеллати от своего лучшего друга. Поняв, что его заявление нашло отклик в виде закатившихся к небу глаз и мысленной клятвы высказаться по этому поводу несколько позднее, мужчина постарше состроил у себя на лице нечто, призванное быть довольной гримасой, и отпустил чужое плечо, собираясь вернулся к тому, что выглядело как попытка восстановить несколько веревок — меру безопасности для тех, кто залезал в сторожевое гнездо. Последовав за своим первым помощником, Бруно в конце концов не стал подниматься с ним на крышу фургона и просто устроился на помосте с обратной стороны каравана. Это место — противоположная от дверей сторона, куда выходила разве что пара окон — использовалось командой как подобие открытого амбара для дров, сена и другой полезной рухляди, складирование какой внутри помещений казалось расточительным использованием пространства; а также являлось обиталищем одной из важнейших частей предмета гордости Фуго — труб отопительной системы. Обмотанные толстым слоем старых тряпок и покрытые дождевыми разводами, непривлекательного вида металлические щупальца пронизывали стены и гудели от горячего пара, постоянно циркулирующего по ним в это время года. Для начавшего ощущать себя замерзшим лидера команды, однако, от этих штук прямо здесь и сейчас было мало пользы. Продолжая их с сокомандником общение в виде ответов на редкие вопросы, Бруно параллельно изучал записи, что ему удалось сделать по поводу карты и поглядывал наверх, где копошился Леоне. Вопреки громким заявлениям про сомнамбулу, в голосе альбиноса не звучало ни единого намека на прекрасную ночь бодрствования, проведенную им накануне в дежурстве. В отличие от лидера, которому всё же удалось урвать пару часов сна, стороннему наблюдателю Аббаккио мог показаться и вовсе слишком уж энергичным, что всегда восхищало Бучеллати в своем лучшем друге: тот либо мастерски скрывал усталость, когда хотел, либо просто уже давно смирился и привык к недостатку отдыха (Бруно был готов поставить весь золотой запас команды на второй вариант). Очередной порыв ветра едва не забрал с собой из рук Бучеллати его потрепанный, сшитый им самим вручную и почти развалившийся блокнот, вынуждая спрыгивать с нагретого места и снова возвращаться обратно. Он поежился. Обычно в это время уже начинались самые настоящие морозы, но даже несмотря на благосклонность погоды в виде почти недели относительно приятных дней, ничто не спасало от холода, пробирающегося брюнету под самые ребра, словно на нем и не было теплого шерстяного свитера и плотного походного плаща. И шмыгание носа Аббаккио, пытался тот приглушить его или нет, ни в малейшей степени не помогало скрыть факт, что альбинос замерз не меньше своего лидера. Бруно улыбнулся, бережно укладывая выпавшие листы на положенные им места. — Знаешь, тебе не обязательно сидеть тут и продолжать свои попытки заработать воспаление легких. — Леоне не ответил на оклик Бруно и спрыгнул на землю, отряхивая руки от мелкой пыли и тоненьких волокон бечевки. — Твоя смена уже давно закончилась, и ты более, чем заслужил пойти внутрь и хотя бы поесть. — И быть там, когда остальные проснутся, чтобы втянуть меня в любую ерунду, какую бы они не задумали? Я предпочитаю воспаление легких. — Искренность в голосе первого помощника почти заставила Бучеллати подавиться приступом смеха. — Эти пятеро способны к самоорганизации без моего или твоего присутствия. Против последнего заявления арсенал аргументов Бруно оказался совсем пуст, и мужчина не стал спорить с другом, продолжая молча улыбаться в ответ на его недовольное ворчание. Обычно Леоне был более благосклонен к любым приставаниям младших к его раздраженной утренней персоне (бодрость альбиноса никогда не означала хорошее настроение), но порой буквально всё в первом помощнике кричало, чтобы его оставили в покое, и брюнет был более, чем способен уважать это (вероятно потому, что был тем единственным, чью компанию он мог терпеть в такие моменты). Бучеллати бросил на собеседника мягкий взгляд. Последнее время Аббаккио совсем перестал замечать свою новообретенную привычку обобщать пленников с остальной частью Passione. Однако чем дольше королевские отпрыски оставались под присмотром команды, тем чаще (если не сказать практически постоянно) Триш и Джорно проводили время с младшими: вместе с ними выполняли поручения, мелкую работу и даже пару раз отправлялись в поездку (хотя последнее было, скорее, актом милосердия, когда стало ясно, что от постоянного пребывания в одном и том же месте без какого-либо шанса на смену окружения подростки — причем все — рисковали начать постепенно выживать из ума). Привязанность была самым слабым словом, описывающим отношение Наранчи, Фуго и Мисты к их временным подопечным, и Леоне не хотелось признавать то странное чувство, буквально написанное на его лице, когда он наблюдал за тем, как Триш делилась с остальными своим музыкальным вкусом или Джорно вдруг затрагивал тему в литературе, какая была для старпома слишком близка. И это было… Это было больно. Больно от понимания, что рано или поздно всему этому настанет конец. Что им придется разорвать эту связь, разорвать её навсегда, и, вынужденно или нет, так или иначе вновь стать врагами. Потому как Passione не могла отказаться от клятвы избавиться от власти, отпрысками которой Триш и Джорно были, ровно как нарушить обещание вернуть их домой. И мужчина сомневался, что существовали причины, по которым подростки вдруг отказались бы от своих собственных родителей, чтобы вместо спокойной жизни добровольно утонуть в мире холода, выживания и страданий, какой по большей части было существование команды Бучеллати. Но пока они были здесь, под их присмотром, Бруно не собирался отказываться или скрывать то мягкое, но крепкое и надежное чувство заботы, какое он питал к принцу и принцессе. Впервые за свою жизнь ему хотелось, чтобы зима никогда не заканчивалась. Каким бы глупым не было это желание. Потому как в том, что всегда было холодом и страхом неизвестности, появилось ещё два крошечных источника тепла. Бруно не думал, что ему настолько врежется в память мимолетный и незначительный по простоте своей момент, когда одним поздним вечером Триш случайно уснула у него на плече, пока они вместе наводили порядок в его бесконечных папках с бумагами. Это произошло как-то… слишком естественно. После нападения Копполы Бучеллати всё ещё старался дать принцессе как можно больше личного пространства. Ему и в голову бы не пришло пытаться как-то это нарушить, однако в тот момент обстоятельства в виде тесного кабинета и той кучи, которой в процессе работы они вдвоем забаррикадировали себя на диване, оставили между двумя молодыми людьми всего несколько сантиметров физической дистанции. И Бруно мог сказать, что неловкость от происходящего в действиях девушки испарилась раньше, чем мужчина решил что-нибудь предпринять по этому поводу. Так же, как заметить, когда их тихое, но постоянное обсуждение внезапно превратилось в монолог. А вместо предполагаемого ответа на вопрос мужчина ощутил вес чужой головы на своей конечности и едва не чихнул от нескольких рыжевато-малиновых прядей, пощекотавших ему нос. Даже сейчас, по прошествии нескольких дней, лидер безуспешно старался скрыть лёгкую улыбку при этих мыслях. Наверное это был едва ли не первый случай, когда девочка оказалась к нему настолько близко. Даже Джорно, будучи не самым тактильным подростком в этой вселенной, в подобную ситуацию попадал как-то почаще (хотя, честности ради, это никогда не случалось по воле принца), и если обычно всё заканчивалось быстро и само собой, тогда Бруно просидел в некоторой степени растерянности добрых сорок минут; лишь осторожно опустился вместе с девушкой на спинку дивана, боясь иной раз шевельнуться и разбудить выбившуюся из сил принцессу, пока она сама не открыла глаза и не начала рассыпаться в бессвязных и сбивчивых извинениях. У Бучеллати до сих пор не получилось избавиться от своего разочарования тем фактом, что она вообще считала себя обязанной просить прощения за нечто столь обыденное. Как не получалось скрыть некоторую опечаленность, внутреннюю и запрятанную так глубоко, как только мог себе позволить, что тот уютный момент прервался так быстро. А также беспокойство. Несмотря на нежность, испытываемую Бруно, когда девочка инстинктивно тянулась ближе к нему во время сна, он слишком быстро распознал в этом жесте желание защититься от холода. Триш подрагивала. Тогда в его распоряжении не оказалось ни одеяла, ни какой-нибудь куртки, и в этом, однако, был свой собственный смысл. В помещении было тепло. Но несмотря на работающую печь и достаточно плотную одежду, в какой тогда была принцесса, её руки оставались страшно ледяными. А фургон, в каком она и Джорно проводили большую часть своего свободного времени и ночи, не отапливался и вовсе. Бучеллати ещё не приходилось слышать от пленников каких-либо жалоб на холод, однако, с другой стороны, у этих двоих, похоже, напрочь отсутствовала функция сообщать о своем дискомфорте, даже с официальным разрешением делать это. Робкая мольба ослабить веревку, которой был связан Джорно в ту самую ночь, когда они познакомились, была на памяти лидера чуть ли не единственной просьбой от обоих подростков вместе взятых, и потому их молчанию он отчего-то совершенно не доверял. Хотя порой лидер и находил на себе взгляды принца, что, за неимением лучшего, понимал как желание мальчика что-то ему сказать. Что-то важное: подросток далеко не единожды ловил и поджидал момента, пока он и Бруно останутся наедине, однако всякий раз, даже когда мужчина ненавязчиво помогал ему, вел себя открыто и доступно, обычно смелый и строптивый юноша отмалчивался и в лучшем случае уводил едва проклевывающийся разговор к бытовым несущественным темам. Бучеллати не настаивал и не давил, решив дать пареньку шанс самому выкрасть наилучший момент, чтобы высказаться. Вот только что-то подсказывало, будто предстоящий разговор никоим образом не касался проблемы с наступающей им всем на пятки зимой. Устраивать допрос с пристрастием и вытряхиванием правды из скромных и таких упрямых детей мужчина отказывался наотрез, однако в своих мыслях постоянно возвращался к планам, как обустроить ночлег пленников внутри его кабинета — вопреки надеждам, в общей спальне не оказалось ни крупинки дополнительного пространства. Зимний период не был тем временем, когда можно было надеяться на тонкие стены и продуваемые полы плохо сколоченного тюремного фургона. Бруно представлялось, что если вдруг они и допустят (маловероятно) потерю двух несовершеннолетних монарших отпрысков, это будет вооруженное нападение нескольких враждебных группировок или армия королевской гвардии, а не банальная до глупости пневмония. — Куда мы катимся… Голова Бучеллати дернулась и повернулась туда, где Аббаккио сидел на помосте рядом с ним и со скрещенными на груди руками наблюдал за медленным ходом облаков по постепенно светлеющему небу. Судя по выражению лица первого помощника, Бруно не был единственным человеком на отдельно взятый квадратный километр, кто погряз в своих мыслях, однако что-то во взгляде альбиноса тихо визжало, что его размышления были ещё менее радужными. Бучеллати захлопнул свой блокнот и дернул уголком губ, обозначив улыбку. — Что ты имеешь ввиду? Пока Леоне был загружен, вероятно, попыткой в двух словах передать то, о чем только что думал, ему вдруг пришлось прервать это увлекательное занятие, когда и он, и Бучеллати синхронно вздрогнули и на чистом инстинкте сорвались со своих мест. Даже если бы хотел, Аббаккио уже физически не мог вернуться обратно к своим собственным мыслям и бросить гореть всё остальное одним большим синим пламенем. Потому как та какофония страшных криков, заставившая птиц в ужасе повскакивать с веток в ближайшем лесу и броситься наутек, никак не могла назваться тем, что вообще возможно было хоть как-то игнорировать. Исчезнув так же внезапно, как и возник, этот звук оставил обоих взрослых спина к спине с полной боевой готовностью в почти кристальной тишине. Переглянувшись с лидером, Аббаккио поймал за серьезностью в его глазах не то тревогу, не то искреннее недоумение, но, вторя за ним, ладонь на рукоять шпаги таки положил, намереваясь вытащить её из ножен в любую секунду. Простояв в напряжении несколько очень долгих секунд, Бучеллати поднял руку, готовясь отдать немой приказ следовать в ту сторону, откуда был слышен крик. Впрочем, им не пришлось мужественно выдвигаться навстречу опасности, отправляться выбивать истину из метафорического врага и защищать невинных и слабых. Источник нашел их сам. Заслышав громкий топот с противоположной стороны, с какой ожидали оба бандита, Бруно успел лишь мысленно спеть оду благодарности ко всем известным ему богам за то, что не стал доставать меч, иначе у вихря из растрепанной одежды, всклоченных на макушке черных волос и пары до полусмерти напуганных глаз, кто едва не сломал ему хребет, было бы ровно на одну огромную проблему в жизни больше. Хотя не сказать, что вцепившемуся в него всеми конечностями Наранче и без того было сколько-нибудь легче. Как, собственно, и Бруно. — Могу я поинтересоваться, кто на этот раз собирается отнять твою жизнь? — Бучеллати готов был поклясться, что всё это время формулировал в своей голове несколько иной вопрос, однако, судя по поведению паренька (в списке виновников намечающегося радикулита предводителя Passione Гирга безусловно стоял на первом месте), упомянутая жуть на ножках не казалась тем, из-за чего на самом деле стоило серьезно переживать. Во всяком случае лидеру и его первому помощнику. Не Наранче. — Я… Я–… — Задыхаясь от страха, младший сокомандник продолжал висеть на своем защитнике как клещ, и пока Леоне хмуро оценивал, с какой стороны схватиться за его шкирку, чтобы облегчить участь друга, Наранча отлип сам. И судя по всему не для того, чтобы собрать остатки мужества, взять в кулак авторитет всех прожитых им семнадцати с лишним лет и как-то объяснить причины оглушительного фальцета, выданного им минутой ранее. — Я ничего не делал! Заявление по количеству децибел умудрилось даже переплюнуть крик, что они слышали по ту сторону фургонов (впрочем, удивительного в этом было ровно ноль без палочки, учитывая, что на этот раз нарушитель утреннего покоя орал им в самые уши). Судя по мрачному выражению лица, у Аббаккио к этому моменту созрела в голове претензия, и словно это предчувствовав, Гирга попытался испариться, при этом, прискорбно, запамятовав изменить свое агрегатное состояние, и с разбегу врезался в живот альбиноса локтями. Продолжая то, что со стороны выглядело как стремление провалиться сквозь землю, в довершение парень решил запнуться о собственные ноги, и всем этим нервным аморфным комком полетел навстречу колючей притоптанной лужайке. Молча, нейтрально и спокойно, насколько позволяла внутренняя выдержка, десяток из интереса прочитанных книг по психологии и чувство такта, Бруно двинулся на помощь подростку, когда как Леоне, распрощавшись с надеждой выудить из парня что-нибудь адекватнее заикания, хмуро потирал ребра и со смирением почти в каждом своем жесте повернулся в ту сторону, откуда прибежал внезапный гость. И у гостя, судя по нарастающему издалека топоту, намечался свой собственный визитер. — Б-Буччеллати, скажи им, что я не виноват! — Даже для эмоциональности Наранчи это было капельку чересчур. Либо парень натворил что-то на самом деле скверное, либо с той самой ожившей жутью, от которой отчаянно надеялся спастись, бороться себе просто не мог позволить, потому и паниковал. Его пацифизм редко работал контраргументом в драке. — Ты забыл поведать, от кого уносишь своё драгоценное седалище. — С кривоватой ухмылкой подсказал вместо своего лидера Аббаккио, заслужив от того укоризненный взгляд: заявление альбиноса ни в коем разе не успокоило перепуганного канонира. — Я думаю, если ты всё-таки введешь нас в курс дела, у меня появится больше шансов тебе помочь. — Чужой топот приближался, и что-то нашептывало Бруно, что свой ответ он получит так или иначе, даже если подросток сейчас ничего не объяснит. А объяснений хотелось. Ибо, так же, как и лидер, предвкушая из-за поворота до чертиков взбешенного Фуго с исписанной каракулями тетрадью или Мисту, размахивающего… чем бы то ни было, Гирга молниеносно исчез за спиной мужчины и обхватил его руками за талию, собираясь использовать собственного наставника как живой щит. Спина снова заныла, и Бучеллати скосил на подчиненного тяжелый взгляд, сумев увидеть, впрочем, лишь растрепанные короткие волосы. — Наранча. — Строгий воспитательный тон кольнул его за язык сам по себе. — Что именно-. Если на деревьях к тому моменту и остались птицы, ещё не испугавшиеся криков ранее, то после потрясающего грохота, пронессшегося над лесом, сорвались со своих мест они все. Не имея подобной роскоши обоим старшим пришлось обойтись вздрагиванием, но это ни в какое сравнение не шло с тем, как сильно затряслось тельце подростка за спиной лидера, и, по всей видимости, намертво сцепившиеся пальцы были единственным, что удержало его от побега. Фигура ожившего кошмара Наранчи вырвалась, наконец, из-за поворота, и надеясь поскорее закончить со всем этим переполохом Бруно втянул в лёгкие побольше воздуха для длинной умиротворяющей беседы, затем медленно подняв взгляд на того, кто в столь раннее утро желал юному канониру долгой мучительной смерти. Чтобы мгновение спустя увидеть там Триш. Что. — Наранча Гирга! Её появление оказалось настолько обескураживающим, что взбешенной, до глубины души разъяренной и мечущей практически реальные молнии принцессе, ринувшейся к ним на полной скорости, удалось сократить почти всё расстояние до подростка и его защитника, и если бы Леоне, вовремя вынырнувший из своего глубокого ступора, не поймал её за плечи, Гирга, вне всяких сомнений, уже остался бы без глаз. Отчаявшийся получить хоть что-нибудь, напоминающее объяснения Бучеллати молча наблюдал, как девочка пыталась побороть хватку альбиноса (он, очевидно, применял для этого минимум своих сил, чтобы не сделать ей больно), но озвучить назревший вопрос не успел, так как Триш, быстро осознав, что ей не удастся добраться до канонира ближайшие несколько минут, с насилия переключилась на крик. — Три дня работы, пять стратегий, которыми мне пришлось торговаться с лавочницей и час, потраченный на выбор, чтобы ты… — Она захлебнулась возмущением и чем-то похожим на слезы, когда вновь попыталась достать парня ногтями, вытянув руку так далеко, как Леоне мог ей позволить. — Чтобы ты просто за одну секунду сломал мою помаду?! Что. Бруно очень медленно моргнул. По лицу Аббаккио было сложно прочитать, что чувствует сейчас конкретно он, но, во всяком случае, необходимость держать Наранчу обеими руками и предупреждать его стремление опять рухнуть на пол было тем единственным фактором, останавливающим самого лидера от желания схватиться пальцами за переносицу. Понять трагизм ситуации для девочки он, в принципе, мог. Бучеллати сразу понял, о какой помаде шла речь: несколько дней назад, когда они все вместе ходили по рынку огромного прибрежного поселения, он был первым, кто заметил, как откровенно принцесса смотрит, практически прожигает дыры в лавке с привезенной из-за моря косметикой. Леоне мимоходом успел шепнуть ему на ухо, как сложно достать вещи подобного рода — знал не понаслышке — и проникнувшись желанием порадовать подростка Бруно выделил ей денег на покупку, истратив гораздо больше времени, чем планировал, чтобы просто уговорить её принять этот дар. Сойдясь на том, что свой подарок Триш заслужила за её помощь с разбором бардака внутри кабинета предводителя Passione, Бучеллати гордо составлял ей компанию и был молчаливой моральной опорой, пока она спорила с хмурой владелицей заморских несметных богатств. Уна пыталась не показывать этого (у неё это не получалось, даже несмотря на то, что видимой частью её головы были только глаза и краешек лица), но всё оставшееся время с момента, как получила, наконец, в руки свой предмет роскоши, девочка светилась похлеще фонаря, то и дело вынимая подарок и снова бережно пряча в карман. Последний раз, когда команда видела у неё на лице косметику, был день их самой первой встречи, однако Бруно мог сказать, что иметь на губах немного вишневого блеска ей очень шло. Особенного смысла делать это в их ситуации со своей непросвещенной точки зрения он не находил, но Триш определенно стала счастливее, и этого лидеру было вполне достаточно. Сейчас, впрочем, всё её счастье омрачилось гневом, безнадежностью и непролитыми слезами в глубине её глаз. — Я же не нарочно! — По опыту разнимания спорящих подростков, заявление Наранчи было самым последним, что могло утихомирить взбешенную принцессу. Боясь вытащить из-за поясницы Бучеллати свою головенку, дабы ненароком не лишиться важной её половины, мальчик практически пищал, продолжая мять рубашку наставника. — Я не думал, что эта штука настолько хрупкая! — Да, поэтому я специально предупредила тебя об этом! — Триш приготовилась к прыжку через руки старпома, но не рассчитала и повисла на его предплечье, теперь не имея доступа ни к собственной жертве, ни к земле, на которой можно было стоять. Перекрикивания канонира и принцессы не позволяли старшим бандитам вставить ни слова, и спустя несколько попыток воззвать к тишине, за что Бруно неметафорически едва не лишился языка (Наранча нечаянно толкнул его как раз тогда, когда лидер придумал аргумент), мужчина устало прикрыл глаза и сделал медленный глубокий вдох. Собираясь с силами, чтобы использовать нелюбимый способ обрубания конфликтов внутри собственной команды — властный предводительский голос — Бучеллати заметил любопытство, с каким Леоне осматривал руку девушки. С кулаке Уна как раз сжимала заветную бронзовую коробочку с узором на подвижной части. Продолжая без особого труда держать принцессу одной рукой (Триш до сих пор висела на нем и изредка барахталась, упрямо не желая упрощать ему жизнь), Аббаккио легко забрал из её пальцев крошечную шкатулку и заглянул внутрь. Цветной пласт, ещё совсем новенький и яркий, на самом деле вылетел со своего места в ячейке и потрескался, однако даже так им всё ещё можно было пользоваться. Впрочем, это не оправдывало Наранчу примерно ни капельки. — Во-первых. — Как раз тогда, когда Бучеллати был полностью готов ко второй попытке начать воспитательную беседу, он был прерван вновь, на этот раз Леоне, и к удивлению подростки таки умолкли в ответ на его спокойный тон. — Я знаю способ, как при помощи кисточки и пламени свечи вернуть твоей помаде изначальный вид. Мгновенно успокоившаяся принцесса с почти что благоговейным трепетом уставилась на старшего бандита и, к облегчению последнего, прекратила брыкаться, в ответ на что мужчина наконец поставил её на землю, а Наранча уж слишком откровенно выдохнул. Осмелившись выглянуть из-за спины лидера, — многострадальной, многострадальной спины — мальчик смотрел на старпома так, словно Аббаккио только что прыгнул за ним в пасть крокодила (это было шуткой лишь наполовину), однако вниманием своим альбинос его не удостоил. С тихим хмыканием Леоне захлопнул коробочку и убрал её себе в карман. — А во-вторых? — Незаметно потирая поясницу, Бучеллати легонько улыбнулся и вскинул бровь. — А во-вторых, Триш. — Умудрившись за какое-то жалкое мгновение перевоплотить свой голос из спокойного во мрачный, Леоне смерил тяжелым взглядом отчетливый ярко-вишневый след на щеке младшего бандита, даже не надеясь понять, какую цель преследовал подросток. И затем, выждав слишком уж долгую паузу, мужчина наклонился к уху принцессы, положив руку ей на плечо. — Я помогу тебе закопать труп Наранчи. Казалось, громче, чем до того, парень кричать уже просто не сможет, однако вот он, Бучеллати, здесь, пытается не оглохнуть и устоять на ногах, пока его используют как стартовую площадку для побега на все четыре стороны. Неразборчивая речевая лапша, которую младший сокомандник оставил после себя, ещё секунды три висела в воздухе, в то время как обалдевшая принцесса наблюдала за своей убегающей добычей. — Стоять, я не договорила! — На этот раз поймать её не успел ни Аббаккио (даже не старался), ни Бучеллати (старался), и с чистой совестью она коброй кинулась следом за канониром, очевидно уже просто из желания выплеснуть непотраченные эмоции. Стоя двумя неприкаянным столбами, оба старших безучастно — честное слово, это было не то утро, в какое Бруно мог бы похвастаться запасом физических и моральных сил — наблюдали, как фигурка девушки уменьшается в направлении к концу их каравана. — Ты вроде как спрашивал, что я имел ввиду под «куда мы катимся»? — Вернув себе привычный нейтральный тон, Леоне даже не повернулся к другу, чтобы это произнести. Вдалеке от них, воспользовавшись той самой трехсекундной задержкой, Гирга ловко прыгнул на помост последнего фургона и шлепнулся на стену руками вверх, лишь через мгновение дав невольным зрителям понять, что это был не жест отчаяния, а маневр, позволивший человеку, сидящему на крыше, притянуть подростка к себе. Повторить то же самое принцессе не позволил Фуго, которому из-за почти одинакового с ней веса останавливать её пришлось путем обхватывания руками за туловище и бесполезного болтания на ней как живому якорю. Под слишком уж красноречивые «Пощади, Триш, он нужен мне живым» и «Побереги ногти», что по скромному мнению Бучеллати не являлось чем-то способным заставить разозлившуюся девочку остановиться, Триш отчаянно перекрикивалась уже с Джорно, кто и был предателем-спасителем для беглого канонира. Миста, как единственный, кто из их маленькой шумной компании был на стороне Уны, вместо того, чтобы побыть её кулаками и совершить акт праведной мести Гирге, пытался расцепить крабью хватку Паннакотты, и чего добился, так того, что все трое упали на траву под звонкий смех, судя по всему, бессмертного темноволосого подростка. Бруно медленно покачал головой и устало потёр глаза, задержав пальцы на переносице. — Я уже получил свой ответ.