You're not alone

Маленькие ручки с покрасневшими пальцами дрожали, когда мальчик пытался плотнее обернуть одеяло вокруг своих плеч. Проеденная молью ткань была широкой, но её всё равно не хватало, чтобы согреть крошечного четырехлетнего ребёнка, прятавшегося внутри этого кокона. Ночь выдалась морозной настолько, что при дыхании у юного Джорно изо рта вырывались сизые облачка пара, на мгновение застывая в серебряном свете луны, льющем через надтреснутые ставни в окнах на пол его комнаты. Спасаясь от этого холода, от устрашающего чувства, постепенно пробирающегося ему под самые ребра, мальчик боролся со сном и сидел, уже просто не в силах стоять. Он не хотел засыпать. Устал, смертельно и невыносимо, однако просто… боялся. После ночи, так сильно похожей на эту, их соседи напротив — пожилая пара, которая изредка подкармливала Джорно пушистым свежим хлебом — всё ещё не показывались на улице, проводя время внутри своего домика, даже более ветхого, чем тот, в каком жил ребенок. Из любопытства пару раз он сбегал за их оградку и стоя на неустойчивом ящике засунул нос на подоконник, однако сквозь заледеневшее окно видел лишь то, как синьор Родригес дремлет в любимом кресле, а его жена отдыхает в кровати, отвернувшись к стене. Юный Джованна только начал учиться считать, и для верности, а может быть просто ради того, чтобы отвлечься, рисовал на стене черточки, по одной на каждый день, как дверь супругов оставалась запертой и постепенно заметалась снегом. Прошло уже восемь дней. А его собственные глаза закрывались. Встрепенувшись, усилием воли вынудив себя подняться на одеревеневшие ноги, мальчик испуганно уставился на стены уголка, в котором ему положено было проводить своё время. Комковатый матрас был спасительным островком, частью, какую ему удалось согреть тем, что осталось от тепла его тела, но Джорно решительно двинулся прочь, вновь запахивая одеяло и волоча больший его край следом за собой. Холод пола колол его босые ступни маленькими острыми иголками. На кухне стояла мертвая оглушительная тишина: в хорошие летние дни это место почти всегда было заполнено звуками копошащихся в стенах жучков, которых Джорно любил собрать у себя в кулаке, пока мама не видела, однако даже крысы, ворующие их еду, давно убежали, прячась в своих норах. Мальчик медленно прошаркал к центру кухни — туда, где стояла их потрескавшаяся развалюха-печь — и присел на корточки, приложив всю свою оставшуюся детскую силу, чтобы сдвинуть засов на дверце. Если ребенку везло, порой он мог найти пару-тройку прекрасных раскаленных угольков, надежно прятавшихся в золе где-нибудь в глубине почерневшей из-за сажи топки. Сейчас это было скорее рефлексом, чем действием, которое могло принести хоть какую-то пользу. Печь не разжигалась уже третьи сутки. Нерешительность сковала живот мальчика, пока он стоял один посреди пустой кухни. Он знал, что ему стоило развернуться и пойти назад, обратно в свою комнатку, однако его лазурные глаза до сих пор были прикованы к черноте коридора прямо перед ним. Что-то держало его перед этой пустотой. То же, что в конце концов заставило его опухшие колени сгибаться, переносить несущественный вес с ноги на ногу, пока он не замер перед рассохшейся дверью, закрытой лишь при помощи тряпки, просунутой в щель. Внутри было гораздо теплее, чем по ту сторону, с какой, крадучись по скрипящим половицам, пришел Джорно. Его нерешительность превратилась в чистый страх, он несколько раз одергивал себя, но силуэт, спящий на высокой взрослой кровати, манил его словно магнитом. И рискнув сбросить с себя одеяло, ребенок глубоко вздохнул и подошел поближе, встав на цыпочки и положив ладошки на матрас, чтобы рассмотреть свою маму. Не его отец возвышался неприступной горой прямо позади неё. Похрапывающее дыхание мужчины было глубоким, шумным, и он обнимал свою жену под одеялами, какими были плотно укрыты супруги. Джорно знал, что им сейчас тепло. В конце концов, если человек не один, ему, вероятно, просто не может быть холодно. Мальчику оставалось только верить в это. Сравнивать было не с чем. Ступни всё ещё покалывало, пока ребенок колебался между чужой кроватью и брошенным на полу, уже наверняка остывшим одеялом. Если бы его новый папа заметил, как пристально мальчик смотрел на них с мамой, то наверняка снова бы разозлился, однако он спал, и этим тягостным размышлениям Джорно был предоставлен без какой-либо опоры за своим крошечным плечом. Тепло более родного силуэта было так близко, так доступно, что тонкие пальчики ребенка почти могли схватить и удержать это чувство, источник которого был прямо перед его носом. И в погоне за ним, за этим ощущением комфорта, уже наполовину неосознанной и продиктованной инстинктом выживания, а не собственным желанием мальчика, он невесомо приподнял край одеяла и тут же юркнул маме под бок, стараясь не выпустить наружу ни единой крупинки драгоценного тепла. Он свернулся калачиком, боясь пошевелиться. Его босые ноги всё ещё торчали наружу, но это было необходимо, обязательно, чтобы сохранить свободное пространство между ребенком и его матерью. То пространство, какое она всегда требовала от своего сына. Та пропасть, какую Джорно так отчаянно желал преодолеть почти всю свою ничтожно короткую осознанную жизнь. В отличие от многих-многих дней до этого, сейчас родной человек был от него на расстоянии вытянутой крошечной детской ручки. С опаской, тревогой, какую Джорно решил оправдать лишь тем, что не хотел случайно разбудить маму, он положил ладошку ей на талию и крепко зажмурился. Тишина не ушла. Храп не его папы был всё таким же громким, сопение мамы протяжным и сиплым, и сделав последний рывок, мальчик придвинулся к женщине настолько близко, насколько у него получилось, совсем слегка уткнувшись холодным носом ей в спину в том, что так хотелось принять за объятия. Мама была мягкой. Под своими пальцами ребенок ощущал её чуть проступающие ребра — Джорно давно догадался, что она недоедала, ведь неспроста она оставляла ему так мало пищи — и это, однако, придавало женщине особенный шарм. Её до сих пор пышные длинные волосы, запах которых теперь постоянно был примешан чем-то резким, кисловатым и неприятным, щекотали его щеку, словно мама поглаживала его по лицу, не позволяя кошмарам отобрать сон маленького мальчика, успокаивая и доверительно молча обещая, что она здесь. Что она рядом. — Какого черта ты забыл здесь, маленький паршивец?! Тепло резко вновь сменилось морозом, когда, полностью потеряв равновесие, ребенок выпал из кровати и угодил наружу, обратно на ледяной пол, стукнувшись локтем о комод. Это было больно. Однако вовсе не от удара, и не от того, что ему снова предстояло дрожать в пропитанной зимним воздухом комнате на отсыревшем комковатом матрасе. Нет. Боль пришла от осознания, что та изящная, но на удивление сильная рука, выдернувшая его из-под одеяла, принадлежала его матери. Дезориентированный и растерянный, Джорно сел на колени, однако ему даже не нужно было поднимать глаз оттуда, где он видел струящуюся по земле длинную ночную сорочку мамы к её лицу. Она справедливо злилась и он прекрасно это знал. — Я запретила тебе входить в мою комнату без разрешения, ты не можешь сделать даже нечто настолько элементарное, как запомнить это? — Она не пыталась говорить тихо и просто кричала, несмотря на то, какими тонкими были стены и каким ранним был утренний час. После приятной полночной тишины её голос врезался в уши, но Джорно уже достаточно натворил, чтобы осмелиться попросить её не шуметь. — Выведи его отсюда, Фауст! Всё то время, пока мама ругалась, её муж даже не попытался вылезти из-под своей кучи одеял. На заявление жены он лишь молча хмыкнул, но его лицо было скрыто от мальчика, без шансов даже попытаться понять, какие мысли у мужчины сейчас были на уме. В комнате повисла недолгая тишина. — Это твоё отродье, Рейчел. А значит и проблема тоже твоя. Разбирайся сама. — Его сонный голос был полон равнодушия, когда он отвернулся от них к стене. В отличие от своей супруги, старший Джованна говорил тихо, но отчего-то его слова заставили Джорно дрожать сильнее, чем от любого крика его матери. — Вышвырни его в коридор, хоть на улицу, мне наплевать. Сделай так, чтобы он заткнулся. Своё раздражение ответом мужчины Рейчел целиком и полностью вложила в хватку, которой вцепилась в тонкое плечико ребенка, пока тащила его прочь. Джорно не поспевал за её широкими шагами. Наполовину семеня следом, наполовину повисая на руке родительницы, что лишь подливало масла в огонь и делало её ещё более свирепой, жестокой, ребенок не понял, когда они остановились, пока мама рывком не дернула на себя дверь. — Словно я просила об этой проблеме. Джорно не верил ни во что божественное, однако бросил одну жалкую молитву в никуда. Молитву, чтобы, когда падение по ту сторону дверного косяка завершится, его маленькое хрупкое тельце ударилось о прогнившие пыльные доски, чтобы оно столкнулось, на самом деле, абсолютно с чем угодно, кроме толстого слоя колючего, обжигающе холодного снега. Чтобы мама не бросила его и в самом деле снаружи, под ледяным ветром, ждать той самой участи, что постигла синьора и синьору Родригес из крошечного соседнего домика со слишком высокими подоконниками. Вместо покрытой наледью земли ребенок съежился от страха на щелистом полу своей комнатки. Аккуратные лодыжки его мамы до сих пор были в пределах его зрения. — Это была последняя на этой неделе оплошность, которую я смогла простить тебе, Джорно. — Не обратив внимания на сбивчивые искренние извинения сына, Рейчел прервала его шипящим стальным тоном. Ребенок тут же смолк. — Если ты посмеешь выйти отсюда до того, пока я тебе не разрешу, ночевать будешь уже на улице. И не думай, что в таком случае ты когда-нибудь сможешь вновь переступить порог этого дома. Она не стала дожидаться ответа или новых просьб о прощении. Напоследок грохнув дверью без засова так, что от удара та отъехала от косяка, женщина вышла прочь, оставив после себя лишь сквозняк, тянущийся из образовавшейся щели. Джорно измученно подтянул к себе ноги, но не осмелился шевелиться, замирая там, где пытался найти внутри себя крупицы тепла, которое ему удалось получить от ускользающих мгновений во время сладкого ложного объятия. Его одеяло осталось в комнате родителей, и с холодом, вновь заставившим его плечи дрожать, мальчик теперь был без защиты, один на один. Он был один. Знакомые с самого далекого детства звуки резанули ребенка по ушам, вытаскивая его из уже достаточно глубокой дремы, в какую он даже не заметил, как провалился прямо на ледяном полу. Чувствуя, как сильно колотится под ребрами сердце, как дрожат его колени и как дребезжит гулкая пустота у него в животе, Джорно заставил себя подняться, и на шатающихся ногах добрел до двери, с опаской выглядывая наружу. Ни рассвирепевший матери, ни недовольного его поведением отчима. Однако шум их голосов, невыносимо громкий и становящийся с каждой секундой всё отчетливее, мальчику не померещился. И продолжал гулять по темным коридорам, отражаясь о запыленные тарелки на кухне, разбитый горшок с засохшим цветком, который Джорно пытался растить, и скрипящие половые доски. Когда один из особенно оглушительных тревожных возгласов смешался с грохотом и звоном разбитого стекла, Джорно отпрянул от двери и зажался в угол, обхватив себя руками. Отсюда он едва мог расслышать, о чем спорили его родители, однако у ребенка было одно устрашающее осознание, не позволяющее ему побороть собственную дрожь от раза к разу. Мама и тот человек, которого она любила, ругались из-за Джорно. А когда Джорно становился причиной их ссор, рано или поздно Фаустино обязательно приходил, чтобы наказать своего пасынка. Дверца шкафа уперлась мальчику между лопаток, и он залез внутрь, спрятавшись между немногочисленными пожитками прежнего владельца этого дома. Пустота в желудке завязалась узлом и была на грани тянущей знакомой рези, немного заземляя ребенка, но это не помогало ему справиться со страхом, с каким он прислушивался к каждому звуку, уже почти ожидая боли. Ожидая невыносимой тяжести, придавливающей его к земле, отвратительно неприятной близости смердящего дыхания и ярости, ненависти, довольного смеха, всего того, на пару с чем обычно на коже юного Джованны появлялись неисчезающие с годами следы. Фаустино нравилось наблюдать, как беспомощный под его руками мальчик плачет и пытается глушить почти истерические вопли. Джорно давно не доставлял ему удовольствия слышать выражение его полнейшего отчаяния. Изорванное дыхание вырвалось прямиком из его легких, когда подросток вдруг нашел себя совершенно не в том месте, где был всего секунду назад. Ничтожное освещение рисовало на стенах перед ним уродливые тени, темнота всё ещё тянула к нему заостренные когти, но позади этих видений, плодов его до безумия воспаленного воображения, Джорно прекрасно видел знакомые очертания, вещи и предметы, за которые он сбивчиво мысленно цеплялся, чтобы заставить себя поверить в нереальность только что увиденного им кошмара. Пусть даже этот кошмар был соткан из его собственных воспоминаний. По-прежнему опасаясь дышать слишком громко, юноша потратил непозволительно долгую минуту, чтобы найти в себе силы глотать воздух без напряжения в ещё не до конца восстановившихся легких. Хотел того Джорно или нет, но Аббаккио под чутким руководством Бучеллати удалось заставить его кашель отступить, однако сейчас противный остаток недуга почти был готов вновь дать о себе знать, и юноша прижал ладонь к бинту на шее, сосредоточив на прикосновении всё своё внимание. Когда его вдохи стали глубже и ровнее, подросток медленно моргнул и позволил себе нечто, похожее на расслабление. Триш не проснулась от созданного им шума. В тусклом, рассеивающимся по всей комнате слабом свете масляной лампы, что принцесса оставила для Джорно, у мальчика с трудом получилось высмотреть её фигуру чуть поодаль. Он медленно выдохнул. Почти половину предыдущего дня девушка казалась вымотанной, невыспавшейся и уставшей, и по совету Бучеллати — очень настойчивому и почти приказному — отправилась на отдых гораздо раньше принца, уже крепко уснув к моменту, когда тот тихо пробрался в тюремный фургон. Не желая нарушать заслуженный и долгожданный сон подруги, юноша не стал приближаться, и, когда как обычно они ложились спать рядом, устроился на некотором расстоянии от неё. Парень не собирался жалеть о своем решении. Несмотря на то, насколько жуткий холод принесло ему отсутствие Триш. Тени всё ещё клубились над ним, повинуясь танцу тлеющего огонька на фитиле, пока Джорно боролся с собой, колеблясь на пороге нового витка неподдающегося контролю страха. Слишком знакомый холод кусал его плечи, вгрызался в торчащий между лопаток позвоночник и толкал его назад, обратно в ненавистный кошмар, что мальчик так надеялся забыть. Юноша прекрасно понимал, заставлял себя понять, что всё это нереально. Что здесь, где был только он, Триш и его личная неспособность отделить сон от действительности, не существовало ни его обидчика, ни идущей с ним рука об руку безысходности. В отличие от тех ночей, когда он был ненужным крошечным ребенком, сейчас тело юноши не контролировало ничто, кроме его собственного нежелания сталкиваться с до сих пор гуляющим по комнате ледяным сквозняком. Ничто не лежало на его спине неподъемным грузом, нечему было давить на его легкие и с садистским наслаждением дожидаться, пока агония не заберет его в очередной омут непроглядной бесконечной пустоты. Упрямо напоминая себе это раз за разом, нарочно заставляя дыхание работать так, как учил его Бучеллати, Джорно зарылся носом под свое одеяло, наконец ощутив в себе силы расслабиться и вновь уснуть хотя бы до рассвета. Пока секунду спустя на него не навалилось что-то и в самом деле. Искренний, почти животный ужас мгновенно завладел разумом юного принца. Ощущение давления, упавший на всё его тело разом груз, больше не подчинялся его самообману, не менялся, не двигался и не исчезал. Он был реальным. Человек, чье присутствие Джорно теперь так явственно ощущал прямо за своей спиной, был реальным. И если настоящим был он, то беззащитному, уже пойманному в капкан мальчику оставалось лишь готовиться. К тому, как сильно нужно будет прикусить губу, чтобы сдержать крики, как долго придется глотать абсолютно бессмысленные слезы и глупо надеяться, что на этот раз ему удастся уговорить этого человека смиловаться, оставить его в покое раньше, чем у ребенка закончатся силы терпеть боль. Зажмурившись так сильно, что у него заболели глаза, Джорно свернулся калачиком, чувствуя, что начинает задыхаться под этой тяжестью. Тряска на его плечах усиливалась, как бы юноша не старался с этим бороться, его начинало колотить, и ожидание наказания продолжало съедать его изнутри, пока принц медленно терял способность воспринимать происходящее. Человек позади него, наконец, зашевелился, и первым, тем, что юный Джованна от него и ждал, была хватка на его голове, знакомая болью рвущихся волос и жалкого барахтанья, пока чужой кулак специально тянет его вверх. Однако за миг до того, как парень успел погрузиться в бесконечную панику, кое-что всё же успело проникнуть в его воспаленное страхом сознание. Ему стало тепло. И тепло это ему не мерещилось. Прекратив отчаянно сжимать пальцами свои плечи, Джорно в изумлении позволил себе обратить внимание на то, что в действительности происходило в комнате вокруг него. Открыть глаза по-прежнему было страшно, но на секунду вынырнув из предвкушения наказания, мальчик вдруг понял, что тяжесть на его теле вовсе не душит его. Лишь не позволяет холоду и дальше цепляться за его худощавую спину. А рука на его голове осторожно гладит его по волосам. Прикосновение, которое всегда было связано с болью, казалось принцу неуклюжим и самую капельку грубым. Человек, которому принадлежала эта широкая теплая ладонь, действовал неуверенно, практически робко, словно и сам боялся чего-то. Однако он никуда не уходил. Не бросал его. И именно эта неловкость в касании на его волосах впервые за всю жизнь юного королевского наследника сумела его успокоить. В конце концов отважившись пойти навстречу этому незнакомому чувству, постепенно Джорно совсем перестал дрожать, утонув в усталости. Человек позади него ещё несколько раз провел рукой по его голове, даря мягкое расслабление, чувство защищенности, и то стало лишь сильнее, когда, отпустив, тот осторожно переместил тяжесть на плечах принца повыше, накрыв его почти с головой и позволяя теплу окончательно выгнать любые остатки тревоги подростка. Человек не говорил ничего, ровно ни слова, но то, как он вновь задержал свою ладонь, чтобы мягко похлопать по руке мальчика, действовало гораздо лучше любого возможного лживого и пустого обещания. Сквозь мягкую сонливость Джорно услышал шаги, отдалившиеся от него, и шуршание там, где предположительно спала Триш. Недоверие к этому человеку уже давно растаяло, уступая место лишь любопытству, детскому и почти что неправильному, с которым, долго решаясь, мальчик слегка приоткрыл отяжелевшие веки. И поймал момент, когда человек, чьи длинные волосы блеснули серебром в пробивающемся сквозь щели ледяном свете луны, бережно и едва дыша от напряжения и страха потревожить чужой отдых, накрыл спящую принцессу вторым одеялом. Таким же, какое, согревая его уже не колотящееся от ужаса тело, до сих пор покоилось на плечах юного Джованны вместе с остатком успокаивающего надежного прикосновения этих же самых рук к его голове. Прикосновения, сумевшего встать поперек его страха, с каким он не знал, как бороться и никогда не мог совладать. Чтобы за одно незначительное мгновение почти полностью его уничтожить.