Враг мой - дневной свет

24. - Понимаете, у нас машина сломалась! – затараторила укутанная в меха высокая дама. Мадам Илига угадывалась в ней с трудом, но Галина, обалдевшая от столь необыкновенно картины, готова была тут же начать восторгаться и аплодировать. А дама все болтала: - И вот Яша, - она указала куда-то в темноту, где водитель вынимал из багажника чемоданы, - мне говорит: «По-моему, мы приехали!» Представляете?! Ночь кругом, глушь, да еще снежище повалил… Я как заору: «Как приехали! Ты что, сдурел, звезду в глухомани на съедение медведям хочешь бросить?!» А он молодец, говорит, мол, я вас сейчас на ночлег устрою, а сам машину буду чинить, да, Яша? – увидев своего водителя, Илига осклабилась и стала придирчиво осматривать составленные в холле вещи. Минуту царило молчание, потом кран вновь открылся, уничтожая весь без остатка романтический флер, которым окутывала Илигу в своем воображении публика, и Галина в том числе. Полненький, лысоватый Яша тяжело вздохнул, провел утомленно по лицу рукой, сгоняя сон и одновременно стирая мокрые капли, и вежливо обратился к Галине: - Девушка, простите еще раз за беспокойство. Спокойной ночи вам, и вам, Илига. - Подождите! – удивлению Галины не было предела. – Вы что же, прямо сейчас собираетесь машину чинить?! – в мыслях она уже разместила гостей в двух комнатах на первом и втором этажах, которые еще ее отец держал наготове для подобных случаев. Там периодически менялось белье, проводилась генеральная уборка, проверялись электроприборы: бра, телевизоры, лампочки в люстрах, и Галина, свято чтившая традиции, не видела никакого труда в их поддержании. И вот комнаты пригодились. - А когда же еще-то?! – за Яшу ответила Илига. Ее тонкие, выщипанные в ниточку, брови взлетели, сморщив лоб в гармошку. – Пусть, это его работа! - Но чаю-то я могу вам предложить?! – растерялась Галина. Возмущение Илиги росло. Нет, вы полюбуйтесь, звезда в прострации, почти обморожена, а хозяйка тратит время на какого-то холуя! Вот, что значит – провинция! - Благодарю, - он чуть склонил голову, - но я волнуюсь за машину. Модель совсем новая, дорогая; если я не буду ее чинить сейчас, то присмотреть за ней я обязан. Извините. «Он устал от Илиги», - подумала Галина,- «Ему хочется избавиться от нее и тихонечко посидеть в своем новеньком «Бумере», подумать, подремать… А чай или кофе у него, наверняка, с собой в термосе» - ей стало полегче. Звездного обращения с простыми смертными она совсем не понимала. Жаль, что Илига, поющая такие потрясающие песни, ничем не отличается от разодетых горластых баб, мнящих себя идолами или секссимволами. Хоть бы кто-нибудь нашел слова и объяснил им, как они заблуждаются… Когда стало ясно, что Яша ни под каким предлогом не задержится, Галина перенесла все внимание на свою звездную гостью. Стоило только водителю закрыть за собой дверь, как Илига вмиг стала шелковой: видимо ее страшно беспокоило, что кто-нибудь, пусть даже провинциалочка, спасшая ее морозной ночью, заподозрит ее – Илигу Жаровскую – в дружбе с обслугой. Негромко вздохнув, уже безо всякой театральности: все-таки усталость брала свое, Илига обратилась к Галине с вполне земным вопросом: - Мне можно присесть на этот диван? - Ну, разумеется, позвольте я помогу вам с шубой, - Галина аккуратно приняла норковое манто шоколадного цвета и повесила на плечики самого большого размера, что нашлись в ее гардеробной, - если хотите, я упакую вашу красоту в чехол? – ее красивые глаза смотрели вопросительно, безо всякого подобострастия. Случись их встреча где-нибудь в концертном зале, где блещут огни, и плавно перемещается гламурная публика, взгляд Галины сильно бы отличался от сегодняшнего. Она наверняка вся трепетала бы, ловила бы каждое движение губ, каждый поворот головы мадам Жаровской, но не сегодня. И уже никогда. Глядя, как утомленно и рассеянно снимает гостья шарф, расшитый золотыми нитями, смотрится в зеркало, стирая капли от растаявшего снега платочком, шевелит полными, чуть не слоноподобными, ногами, затянутыми в красные атласные брюки, она понимала, что сказке наступил конец. Перед ней просто немолодая, усталая, растолстевшая от нерегулярного, то обильного, с алкоголем, то быстрого, с перекусами, питания, женщина, очень хорошо знающая свое дело, одаренная и добросовестная. Вот так и следует к ней относиться, а не падать в ноги с восторженными стонами. От чехла для шубы Илига отказалась. Она немного посидела на мягком диване, в том же уголке, где любила долгими зимними вечерами читать книги Галина, а потом вдруг сказала: - Извините меня, Галя, - ее тонкие выщипанные брови никак не могли сойтись к переносице, отчего лицо приняло странное напряженное выражение. – Я совсем разучилась себя вести. Вы меня быстренько проводите куда-нибудь на постель, и я постараюсь вас больше не беспокоить. Уже поздно, вам, наверное, завтра на работу? - Нет, у меня выходной, но вы правы: поздно. – Галина чуть улыбнулась, уходя, - И не извиняйтесь больше; вы же все-таки моя любимая певица. Она стелила постель в комнате для гостей, расположенной во втором этаже, и прислушивалась, отчаянно вытягивая шею. О Димке она, естественно, помнила ежесекундно, и его реакция безумно ее волновала. Может, следовало отвести Илиге спальню поменьше, на первом этаже рядом с кухней, но ведь это же как-то неуважительно. К тому же, здесь – отдельный санузел, зеркала, окно большое… Из комнаты сына ни звука. Надо немедленно ему сообщить о присутствии в доме постороннего, немедленно! Иначе он решит, что ей наплевать на его мнение, и последствия не заставят себя ждать. Встряхнув, как следует, подушки, Галина пошла к сыну. Потерпит небожительница пять минут, не переломится. Галина качнула головой, поражаясь самой себе. Надо же, как быстро слетело с нее и восхищение, и очарование Илигой. Неужели на нее повлияло обращение звезды с Яшей, измученным водителем, который чей-то отец, чей-то муж. Кто-то беспокоится о нем, а он вынужден спать в машине где-то посреди метели в каком-то чужом ему месте! Значит, люди для нее важнее искусства. Ничего себе мысли в полвторого ночи! Галина осторожно постучала в дверь: - Сынок, прости, что разбудила… – и отпрянула, побелев от ужаса. - Я не спал, - холодный голос из темноты сбил ее с ног. – Отойди, мама, ей не место в нашем доме. В неверном свете, сочащемся из коридора, Галина успела заметить блеск стали на лезвии ноже. Лететь с лестницы ей не пришлось: сын оттолкнул ее куда-то вбок, в сторону открытой двери предполагаемой будущей спальни мадам Илиги. Но пока она барахталась, очумев от ужаса, Дима уже спускался в холл. Сердце ее дернулось, и все потемнело вокруг, опустив ей на веки гробовое молчание обморока. Он лежал без сна и слушал ветер. Мама открыла кому-то дверь, кого-то впустила. Интересно, она, что, действительно рассчитывает, что он ляжет в постель и уснет после стука в дверь, после звонков, после ее ухода?! Это она ничего не боится, ей вообще, похоже, страх неведом, а он? Как же он? Снизу раздавались громкие возбужденные голоса. Лежать и слушать вой ветра за окном было не так мучительно, как пытаться определить, что же все-таки осмелился перешагнуть порог его дома. Эх, мама! Тысячу раз клялась не совершать ничего подобного, и на тебе, не сдержалась. Он стремительно скользнул к двери, открыл ее и вышел на лестницу. Весело щебетала вошедшая в холл гостья – совсем незнакомый голос вроде бы, а прислушаешься, так он знает его так же хорошо, как мамин. Кто же это? Забыв о страхе, он шагнул на верхнюю ступеньку. Ноги в носках крались бесшумно; сердце долбилось, дыхание замерло. Вот уже стал виден расстеленный мягкий ковер в холле возле дивана, вот показался журнальный столик, а на нем – дымящаяся чашечка и маленькая вазочка с печеньем… Нога соскользнула так внезапно, что он едва успел ухватиться за перила. Иначе, скатиться ему прямо под ноги этой жирной коровы в красных сверкающих брюках. Мадам Илига. Что? Что-что-что?! Да ничего! Вот, где он слышал этот ненавистный ему голос! Из магнитофона! Из маминого магнитофона!!! Но как получилось, что эта бабища с голосом, как пожарная сирена, сидит в мамином любимом уголке дивана и трогает рассеянной рукой мамин плед, свернутый на манер валика?! Какой черт принес ее сюда?! Дрожа от возмущения, если не сказать, гнева, Дима стал медленно подниматься к себе. Прошла вечность, прежде чем он затворил за собой дверь и прислонился горячим лбом к холодной поверхности стены. Кажется, сейчас он умрет. Тело не повиновалось ему. Он сел на пол, но как сделал это – не помнил. У столика, где они с мамой пили чай с бутербродами, валялась опрокинутая тарелка, вилки и нож для масла. Не думая, он взял нож и притянул его к груди. Ярость росла, как грозовая туча на горизонте солнечного полдня. Пульс зашкаливал, и дышать становилось все труднее и труднее. А вот ноги влекли его к двери. И вдруг эта самая дверь открылась, и встревоженная мама показалась на пороге. Нет, не видать мадам Илиге маминой дружбы, как своих жирных ушей из-за жирных щек. Кончено! Хватит его мучить. Он вскочил и рванул из спальни, размахивая ножом.