Скелеты за дверью

— ...Вроде дышит ровно... Думаешь, он в порядке? — Та тетенька сказала, что он здоров, но переутомился... Надеюсь, она права. — Тише, не будите его! Тенма хмурится: переворачивается на другой бок, закрывает ухо рукой — итак свет в глаза лезет, а тут еще и голоса всякие спать мешают! Парень недовольно бурчит, стараясь ухватиться за призрачный след хорошего сна, с головой погружаяь в блаженную темноту. Ему снится счастье. Он видит сцену — стоит за кулисами, неловко теребя пуговицу на рукаве. Скоро начнется шоу, и это — его звездный час, миг, когда вся проделанная работа над собой, навыками и актерскими способностями соберется в нечто единое, цельное, нечто, к чему он так долго стремился, раз за разом преодолевая любые встающие на пути трудности. Тенма не один — закулисье живет, гудит собственной жизнью: обслуживающий персонал бегает туда-сюда, все-все проверяя. Перебегают от гримерки к гримерке актеры — все волнуются, спешат, и Цукаса едва ли различает их лица… Но вот, перед глазами все-таки появляются знакомые: Эму поправляют макияж и сползшую на челку диадему, а совсем недалеко Нене проводит финальную разминку, распеваясь с другими актрисами, имеющими вокальные партии. Суета перед выступлением совсем не давит — наоборот, вызывает приятный мандраж и наполняет уверенностью в успехе. Звенит третий звонок, и Тенма уже на сцене — не понимает, о чем постановка, что он сейчас говорит, но оно и не нужно: слова сами собой идут, жаль он их слышит как-то уж слишком приглушенно: что-то сосредоточиться на выступлении не дает, однако аплодисменты все равно разрывают зал — актер не знает, как отыграл, как показал себя, но изнутри гордость с волнением так и рвутся, украшая лицо блондина искренней улыбкой, идущей от самого сердца. Радость захлестывает с головой — Тенма голову поворачивает, а там другие актеры, Нене, Эму… Вновь в зал смотрит — люди встают с мест и хлопают так, что ничего кроме них и не слышно. Среди толпы он видит Руи. Первый ряд, костюм тройка, галстук, убранные в пучок волосы — он смотрит на Цукасу, отворачивается к своему сидению, и через мгновение в его руках появляются цветы. Желтые тюльпаны, белые розы, небесные ирисы, лиловые гиацинты, лазурные гипсофилы, перламутровая лента… Тенма засматривается на букет, а спустя мгновение поворачивает голову — и Руи тут как тут, стоит уже перед ним, смешно за букетом прячется и наверняка думает, что так его румянец не видно совершенно. Но Цукаса его давно выучил: счастье, смущение, грусть, обида, злость — распознает так, будто на лбу у Камиширо написано (что Руи несколько раз предполагал, и срывался к ближайшему зеркалу — мало ли?). Актер его эмоции всей душой чувствует и разделяет: улыбка становится чуть скромнее, щеки — румянее, и складывается ощущение, что постановка, люди, аплодисменты — все закончилось давно-давно, и теперь на сцене они одни. Но кто сказал, что Тенма против? — Это было прекрасное выступление, — начинает Руи, неловко теребя букет за край оберточной бумаги, — я знал, что у тебя получится, но в этот раз ты превзошел любые ожидания, правда. — Спасибо, — отвечает Цукаса, принимая цветы, — Почему ты не вышел с нами? Я все время оглядывался — ждал, когда появишься, а ты все это время был в зрительском зале? — Ну, в этом есть и плюс. — Какой же? — Я смог подарить тебе цветы. А если бы вышел с вами, то цветы дарить пришлось бы либо всем, либо никому. — У всех итак букетов — ставить некуда, — усмехается блондин. — У тебя тоже, звездочка, — парирует Руи, протягивая руку. Тенма спешит за нее взяться — по всему телу тут же расходится спокойствие. Камиширо улыбается. — Ну, твой точно куда-нибудь, да поставлю. Они собираются за кулисы — в гримерку Цукасы, туда, где их никто не потревожит и не отвлечет от спокойных сборов домо- — Кайто-кун, он что-то говорит во сне! Ты расслышал? — Девочки... — обреченно вздыхает певец, и Тенма хочет вздохнуть вместе с ним. — У меня выходной, — бурчит в подушку Цукаса, — попозже к вам зайду… Идите будите Руи, он никогда не спит, монстр батареечный... — парень пробует перевернуться — там такой сон, нужно досмотреть хотя бы до возвращения в их квартиру! Но в этот раз маневр с уходом от света не удается: мешает сразу несколько факторов. Во-первых, кровать Тенмы оказывается уже, чем он помнит — стоило попробовать повернуться, как парень тут же врезается во что-то. Вариант «стена» отпадает сразу же из-за чрезмерной мягкости помешавшего смене положения объекта. Во-вторых, невозможно убрать руку под подушку — что-то вновь мешает. Блондин недовольно цыкает: ну вот — сладкий сон упущен, все! Финал их красивой истории о звездном часе и счастливом продолжении неизвестен, а вскоре и вовсе забудется, ведь так работают сновидения и человеческая память! Э-эх... Понимая, что смысла пытаться уснуть заново нет, Цукаса пробует открыть глаза — их тут же режет свет, но актер настойчивый и, на мгновение прикрыв защипавшие глаза, открывает их вновь. И снова. Приходится несколько раз проморгаться, прежде чем на мир получается взглянуть без боли и желания напустить на планету вечную ночь. Он вновь слышит голоса. — Мику, ты слишком шумишь, — упрекающий голосок сбоку, — Нене и Эму попросили нас присмотреть за ними, а не будить. Пусть Цукаса отдохнет. — Мику понимает! Просто ей очень любопытно, в порядке ли Цукаса-кун! — Вот проснется — и узнаем. — Но он о-о-очень долго спит! — Цукаса просто очень устал, — добавляется третий голос, — пусть отсыпается. — Наотсыпался… — сонно отвечает друзьям герой чужого диалога: со стороны стола слышится писк Мику и тяжелый вздох Кайто, — Доброе утро, ребят. — Звучит как сарказм, — виновато говорит певец. — Он самый… — зевает Тенма, — Ух-х, голова трещит!.. Блондин лениво перетекает в сидячее положение: широко зевает, и по привычке тянется прикрыть зевок рукой, но что-то продолжает мешать. Он недовольно поворачивается к помехе, однако стоит её увидеть, как «помеха» превращается в «сокровище», желание зевать прекращается, а на лице появляется мирная улыбка. На половине его кровати спит, тихо посапывая, Руи — в новой пижаме, возможно принесенной Нене, с аккуратными медицинскими повязками на кистях, на правом запястье… стопы тоже были обработаны, а на губе виден небольшой пластырь — и про нее не забыли... Тенма качает головой и тут же хмурится: висок кольнуло. Тянется помассировать, но вновь не получается — в руке, переплетясь пальцами, лежала ладонь Камиширо, и это ощущалось настолько естественно, что напоминало о себе разве что неощутимым теплом и трепетным покалыванием на кончиках пальцев. Цукаса улыбается. — Я сам пришел к нему спать? — спрашивает у притихших вокалоидов Тенма. — Нет, — ответил певец, — ты… — Так крепко держал его, что остальные решили не разделять вас, — ответила за парня Мейко, — Добрая тетушка медсестра подлатала вас: то, как во сне ты мешал медсестре делать перевязку, было очень милым зрелищем. — Рад, что вам понравилось, — усмехается Цукаса, пальцем проходясь по бинтам на чужой кисти, — Нене ввела вас в курс дела? — Ну… в общем, прости, Цукаса-кун! Мику и ребята не послушались, и продолжали присматривать за вами, пока вы были заняты спасением Руи-куна… — сразу решила извиниться Мику, хотя повода так-то и не было: конечно они волнуются, вот и решили проконтролировать, — Поэтому вводить в курс дела было не нужно… — Ясно, — кивает Тенма. Ему же проще — не придется пересказывать все, что случилось в том мерзком мест… — Ау..! — Что такое? — беспокоится Кайто. Тенма недовольно смотрит на собственные руки, и только сейчас замечает бережно обработанные ссадины на костяшках. Воспоминания всплывают в голове сами по себе — мерзкий разговор с директором больницы, взявшие верх над разумом эмоции... Блондин в ужасе рассматривает свои руки: ох, черт... Как он осмелился поднять руку на другого?.. Д-да, иногда очень хочется хорошенько стукнуть кого-то по голове, но думать об этом — это одно, а действовать, не раздумывая ни мгновения, когда заносишь над человеком кулак!.. Актер нахмурился — он никогда не поддерживал решение вопросов силой, всегда был приверженцем разговоров и поиска компромиссов! Да он в жизни не дрался больше, чем от него требовала поставленная в шоу роль, теперь же... — Боже… — грузно вздыхает блондин, свободной рукой прикрывая глаза, — Я избил человека... Кайто, Мейко, Мику, я... — Мы видели, — кивает певец, понимающе глядя на отвернувшегося мальчишку. Он знал, что как только Тенма проснется, его болезненно стукнет осознание всего, что произошло. И тут не важно, поддерживают или осуждают другие сделанное парнем — важно лишь то, как он сам отнесется к своему поступку, — Цукаса... — Я нос ему сломал... — надрывно выдыхает слова Тенма, на друзей все еще не глядя. Стыдно... — Угрожал ему, запугивал, и снова бил..! — Но... — Но мне не жаль, — усмехается парень. Он правда не жалеет, даже осознавая, насколько ужасно поступил — как бы ни был противен человек, как бы сильно не раздражал, поднимать руку на другого непростительно. Но Цукаса поднял. И поднял бы еще несколько раз, не останови его тогда Кейске. "Да уж... Что обо мне теперь подумает Отори-сан... — Тенма с силой сжал кулак — заживающие костяшки неприятно защипали, — Черт... Будет славно, если на меня не подадут заявление за избиение... а если же Санширо пойдет в полицию... тогда проблем станет только больше..." — Цукаса-кун, — негромко зовет Мику. Парень быстро выдыхает, поворачиваясь к друзьям лицом — он такой мерзкий, такой жалкий, такой... — Все ошибаются! — ...Что? — Мику хочет сказать, — вступилась объяснять за подругу Мейко, — что ты не должен винить себя в том, что сегодня произошло. — Но я же сказал — мне не жаль, что я избил его, — качает головой актер, — Это отвратительно, ведь я должен сожалеть, однако я... — Ты человек, Цукаса, — Кайто смотрит мягко — поддерживающе, в самую душу, разгоняя поселившееся в ней смятение, — Каждый имеет право на ошибку. Тем более после всего, что с вами произошло. Любой бы не выдержал. — Даже Нене-чан попросила ударить того негодяя! — смешно закивала Мику, — Мику и сама бы... — Не только Мику, — в сторону сказала шатенка, вызывая у Тенмы слабое подобие улыбки. — Девчонки... — вздохнул Кайто. Певица осуждающе посмотрела на друга. — Ты, Кайто, не лучше: он, — певица указала на попятившегося вокалоида, — между прочим, такими словами описывал директора больницы, что мне пришлось увести его в другую комнату — у самой волосы дыбом встали от его пожеланий всему персоналу лечебницы! — М-Мейко!.. — смутился певец, а Мику весело улыбнулась. — А Лука еле-еле удержала Рин и Лена от сбора армии из плюшиков и похода через телефон Нене в реальность — не думаю, что вы смогли бы объяснить бранящийся на весь кабинет карман, — продолжала шатенка. Цукаса не выдержал — на лицо сама собой улыбка легла, и стало чуть легче. То, что он сделал в больнице — неправильно. Это ужасно и мелочно, мерзко и гадко, но... но сделанного действительно не исправить. Не ему решать, заслужил ли Санширо сломанного носа или нет, однако он сделает верные выводы из ситуации, и больше никогда не поднимет на кого-либо руку. Потому что он не слабый человек — он тот, кому не нужно применять силу для достижения своей цели. — ...Вы правы, — кивнул актер, по-доброму посмотрев на друзей, — все ошибаются. — Но не многие на ошибках учатся, — соглашается Кайто. — Я никогда не опущусь до такого вновь. Или я не Тенма Цукаса! — уверенно заявил блондин. Вокалоиды одобрительно улыбнулись. — Так держать, Цукаса-кун! — закричала Мику. — А, кстати... о ссадинах. Кто их обработал? — Мы же сказали, что добрая медсестра вас подлатала, — ответила Мейко. Добрая медсестра, добрая медсестра... — Сенширо-сан? — наконец-то вспомнил Тенма — как он мог забыть? Она же с ними поехала! Наверное и сейчас она внизу, говорит с его родителями или представителями полиции, которых должен был позвать Шоске-сан... — Потом обязательно скажу ей «Спасибо»… За многое. Если сложившееся по книге Руи и их короткому диалогу в больнице мнение о женщине верно, то среди меркантильных и малодушных людей Камиширо действительно нашел человека, которому можно довериться. Это радовало — больше людей на их стороне, а больше людей — больше шансов на успех и меньше вероятность допустить ошибку. — Цукаса! — М? — тут же отзывается он. — Лен передает, что все сейчас в зале, закончили говорить о чем-то важном. Присоединишься к девочкам? Или поговоришь со взрослыми? Парень уже собирался ответить "да, конечно" на все сразу, но... Бросает мимолетный взгляд на спящего Камиширо, на свои руки... Прислушивается к ощущениям — голова все еще пульсирует... Может, совсем немножко подзадержаться? Небольшая вольность, совсем чуть-чуть..! —...Я приду чуть позже, — спустя мгновение раздумий, сообщает он друзьям. Троица одобряюще кивнула — правда, пусть немного отдохнет, — Хочу прийти в себя, перед тем как показываться остальным на глаза: мне все еще немного неловко из-за своего поведения в больнице... и я, кажется, все еще хочу спать — голова как вата! — Тогда мы тебя оставим, — соглашается Кайто, — Отдыхай, но если что-то потребуется или захочешь поговорить — зови. — Просто так — тоже зови! — улыбнулась Мику, пропадая с певцом внутри переливающегося ярким цветом экрана. Мейко загадочно улыбнулась. — Друзья из секая Руи просили передать, что обязательно зайдут к вам позже, — проговорила она. Тенма удивленно похлопал глазами. — Т-ты общалась с Гуми и Гакупо? — спрашивает блондин. Шатенка кивает. — Они очень забавные: недавно выглядывали, чтобы узнать, все ли хорошо. — Ясно... Спасибо, Мейко. Передай им, пожалуйста, чтобы не беспокоились. — Хорошо. Приятного отдыха! — Ага... Как только певица скрылась в переставшем переливаться экране, Тенма от души потянулся: что же, он вполне трудоспособен. Просто нужно немного полежать — дать головной боли успокоиться, а самому — подумать. О многом подумать. Но делать это он будет в... "Агх, чувствую себя преступником!" — комфортных условиях. А именно — лежа на Руи. Потому что... А почему бы и нет! Они почти не вылазили из объятий друг друга, уже не так это и смущает! Т-тем более после их клятвы в секае Ночи (а как еще Тенме называть место, где из окружающего только рисунки, холодные оттенки, привкус фальши и стоящий среди руин ветхий шатер?!), лежать вместе совсем не страшно! Самовнушение не помогло. Блондин, немного смутившись ("Он спит, он ничего не почувствует..!"), все-таки решается лечь к Камиширо под бок… Выходит, правда, почему-то, совершенно иначе, если сравнивать с изначальной задумкой: вместо простого лежания за ручку, Тенма укладывается на чужом плече, закапываясь носом в мягкую пижаму. Руку режиссера он не отпускает — продолжает нежно поглаживать… Свою же вторую кладет на грудь парня, и внимательно следит, как она с каждым вдохом и выдохом подростка то поднимается, то опускается: вверх… вниз… вверх… вниз… Живой. Им повезло, что всё обошлось малой кровью — они собрали компромат на руководство того мерзкого места, забрали живого Руи... Пусть план Тенмы о том, что Камиширо покинет свою "тюрьму" на собственных ногах провалился, так, может, и лучше — кто знает, как отреагировал бы сам режиссер, увидь тогда Цукасу во власти не разума, а эмоций: может и вовсе перепугался... А так, он откроет глаза уже в безопасной обстановке, там, где ему никто и ничего не угрожает. Чуть позже Тенма спросит у Сенширо-сан, когда примерно проснется их друг, и позовет Нене, Эму и вокалоидов ждать этого момента вместе — просыпаться в кругу любящих близких будет приятнее, чем в пустой комнате. Колени подают признаки жизни легкой болью, когда Тенма укладывает ногу поверх чужой, беря спящего Камиширо в полный захват своих полуобъятий. Это дается легче — сердце уже не так активно танцует чечетку в груди, и Цукаса полностью расслабляется. Возможно он смог это сделать, потому что Руи спит, и о вольности блондина вряд-ли узнает, возможно — потому что за какие-то несколько часов с их расставания в секае Чудес, блондин безумно соскучился по человеческому теплу. Хотя, не так — по теплу Руи, а не кого-то еще. Парень в его странных объятиях тяжело вздохнул, поворачиваясь набок, и теперь уже Цукаса оказался в захвате. Он был против? Нет, совершенно нет. На лице появилась теплая улыбка, обрамленная в спокойствие. Как же ему хорошо... — Один вопрос решен, — шепчет Цукаса, по чужой пижаме на спине водя пальцами: сердце, треугольник, цветочек, рыбка — какие только фигуры он на ней не выводил, — осталось еще… Еще много. Но мы же справимся, да, Руи? — Наверное, я хочу отправить запись диалога с директором больницы журналистам, — вслух рассуждает парень, наслаждаясь родным сердцебиением и мерным сопением. Сейчас — хорошо, и совсем не страшно, — Думаю, так будет правильно: пусть мы и вытащили тебя, но как спасутся другие? Не станет ли их больше? Так ведь нельзя — у людей должны быть собственные жизни, а не навязанные кем-то планы и идеалы… Но нужно стереть упоминания наших имен, а то проблем не оберемся... Подыщу кого-нибудь, кто сможет обработать запись и наделать копии... — Если честно, я немного устал… — шепчет Тенма. Это правда — все эти приключения, планы, правда о происходящем вымотала парня. Однако это была не такая усталость, когда хочется все бросить, нет. Это — усталость другая, легкая, но такая, что в груди все радуется, поддерживая правильность приложенных усилий: все они — большие молодцы и надежные друзья, которые готовы отказаться ото сна и приехать в любую точку страны в шесть утра, лишь бы помочь другому. Он рад — рад, что ценой его отдыху стало спасение Руи. Рад, что наконец-то узнал о нем больше, рад, что согласился помочь. Неумело, неправильно, где-то глупо и совсем по-детски, но все вместе они разберутся с проблемами друга, и вновь выйдут на сцену, зная, что Руи видит в них уже не "товарищей по шоу", а настоящих близких, что не предадут и не отвернутся. Это радовало. Придавало сил. — Знаешь, я бы так и провалялся с тобой до завтрашнего утра тут, — с нежной улыбкой признается блондин, — Но нужно будет решить много вопросов. Когда ты проснешься... Тебе тоже придется многое сделать. Но я буду рядом. Мы все будем. — Ну а если ты проснешься, и будешь винить себя в том, как шумно стало вокруг — буду весь день переубеждать в обратном, понятно? Я, так-то, уже взял на себя ответственность за тебя, твою жизнь и счастье, ясно? — гордо пробурчал парень, на чужой щеке короткий поцелуй оставляя, — Н-немного позже я сделаю это... ну, признание, я имею ввиду... в общем, когда все наладится, я сделаю все официально и правильно, так, как ты заслуживаешь. Подготовлю место, выберу верные слова... Думаю об этом, и сил прибавляется! Скорее бы... — А сейчас ты понимаешь мои чувства, отвечаешь на них, и это — главное… — довольно улыбается Тенма. Он давно понял, что если сделает первый шаг, Руи ответит — это ведь они, и им не нужны слова, чтобы понять друг друга. Но все-таки решиться произнести то, что чувствует, пусть даже и завуалированно, никто из них не мог. Сейчас же, когда секретов друг от друга больше не осталось, говорить об этом намного легче, — Пусть настоящие отношения — это сложно, мы справимся! — Хороший подход, — раздался нежный голос со стороны двери, — В каждой сложности скрыта возможность, да? Блондин невольно дергается — щеки заливает стыдливый румянец: его застали врасплох при немного смущающих обстоятельствах... Он осторожно, стараясь не демонстрировать собственную растерянность, выбирается из объятий Руи: "Я еще вернусь, и мы будем обниматься всю ночь" — молча обещает он, когда Камиширо чуть хмурится. Единственное, что Цукаса не позволяет себе сделать, так это отпустить руку парня. Вломись к нему сейчас вся семья в комнату, все равно не отпустит, как бы они это не воспринимали. — Я не слышал, чтобы стучали, — прочищая горло, нервно сказал Тенма, присаживаясь на кровати и наконец-то поворачиваясь к гостю, коим оказался... оказалась мягко улыбающаяся Сенширо, — Извините, что увидели лишнего. — Все в порядке. Тут извиняться нужно мне — вошла, не дождавшись разрешения, пусть и видела, что вы оба отдыхаете, — виновато кивнула женщина. Тенма наконец-то расслабился, — Можно войти? — Да, конечно, заходите... Можете присесть на кресло или стул, как вам удобно. — Благодарю, — улыбнулась она, проходя к рабочему столу актера. Выдвинула стул, развернула его лицом к блондину, и не успел он спросить о цели визита шатенки, как перед ним появилась бутылка с водой и блистер очаровательных розовых драже. — Это для Руи или меня? — сразу спрашивает он. Женщина дружелюбно хихикает. — Тебе, Тенма-кун. Я подумала, что у тебя может побаливать голова после пробуждения, поэтому решила занести лекарство. Не думала, что ты уже проснулся, но когда услышала голос, поняла, что немного опоздала. — Спасибо, — благодарно кивнув, парень принимает таблетку — одну, как ему показала Иори, и жадно запивает ее. Отдает блистер обратно, но женщина качает головой, — Не возьмете? — Когда Руи проснется, ему тоже следует их принять. Две, если будет температура выше тридцати семи, и одну, если ее не будет. — Ох... Это будет проблематично, — вздыхает Тенма, ставя пласт с лекарствами и бутылку на пол, — Сейчас с приемом лекарств у него пло- — Я знаю, — кивает Сенширо, — ночью у него случился приступ, а когда закончился, я хотела дать успокоительное, но чуть не начала все сначала... Позже он уснул сам, но на заметку я взяла. Эти таблетки выглядят как клубничные драже и, как ты мог заметить, по вкусу ничем не отличаются. Такие мы даем в детском отделении особенно капризным ребятам. — Хорошо... Я понял, — женщина миролюбиво улыбнулась, — вы можете сказать, когда он проснется? — Если я не ошибаюсь в введенном препарате, то меньше чем через полчаса. Было бы дольше, введи тот ублю... — женщина резко закашлялась, — ...доктор Араске-сан двойную дозировку, но он наивно полагал, что вскоре просто поставит ему новую инъекцию. Кто бы ему позволил... — Кхм... В-вы не знаете, где сейчас... не знаю, познакомили ли вас... Нене и Эму? Девушка, что была со мной в больнице и... — Ох, я поняла о ком ты, — кивнула Сенширо, — мы успели познакомиться с вашими подругами и твоей сестрой — очень милые девушки. Сейчас отдыхают в комнате, куда собирались уложить Руи: думаю их лучше не будить — они трое очень помогли с заботой о вас. "Спасибо, девочки" — мысленно поблагодарил подруг с сестрой парень. Пусть отдыхают — все очень устали из-за раннего подъема и постоянной спешки, потому сон никому не повредит... Если что, он встретит проснувшегося Камиширо с вокалоидами, а потом проснутся и девчонки, и они поговорят все вместе... — Тенма-кун, — обратила на себя внимание шатенка. Актер посмотрел на ставшую чуть серьезнее женщину, — в общем... Я пришла к тебе не только занести лекарства. — Вы хотите о чем-то поговорить? — Есть такое, — улыбается она — приятно, когда тебя тут же понимают, а не увиливают и избегают вопросов, — разговор будет касаться Руи, того, что с ним произошло... этой ночью и, пожалуй, его будущего. Но если сейчас ты все еще не до конца восстановился, тебе требуется отдых или... — Все хорошо, — кивает блондин. Он и сам хотел пообщаться с медсестрой, — я готов к беседе. — Она может показаться... немного необычной в некоторых моментах. И их я хотела бы уточнить у тебя, хорошо? — Да, конечно. Спрашивайте, что потребуется. — Отлично... — задумчиво кивает Иори. Женщина выбирает первый вопрос тщательно — Руи, конечно, доверяет Цукасе, и говорил, что тот провел ночь с ним и подругами, но... в отличие от Тенмы, Кусанаги и Отори предпочли уйти от разговора о сегодняшней ночи, и узнать, правду ли ей сказал Камиширо было не у кого. Она не поверила в рассказы о странных мирах, пусть фактов, подтверждающих это было предостаточно — все-таки она слишком сомневается, но... но своему не пациенту, а другу, она хочет доверять, потому следует узнать у блондина наверняка. Если он подтвердит, то можно выдохнуть, а после извиниться перед Руи за сомнения. Если нет... то помимо уже набросанного курса проработки некоторых расстройств с парнем, придется добавить несколько пунктиков о дереализации и работе над ее устранением. Тенма смотрит внимательно, и Иори уверенно задает вопрос: — Правда, что ты, Кусанаги Нене и Отори Эму были этой ночью с Руи? Цукаса удивленно смотрит на женщину — ладно, такого вопроса он не ожидал... Неужели ей рассказал Руи? И она поверила? А почему спрашивает, если поверила? Или почему не предприняла мер в больнице, если не поверила? Блондин чуть сжимает чужую руку: вот, опять, перед ним выбор... Рассказать Сенширо правду о этой ночи или отмолчаться... Но где гарантия, что она не сочтет Руи сумасшедшим после рассказов о их встречи? Ему будет больно, если человек, которому он открылся, будет смотреть на него как... как он и боялся, что на него посмотрят они. Блондин вздыхает: ладно... Что будет, то будет. Если уж назовут психом, то под это знамя пойдет и он — не бросать же Руи одного, тем более за правду. Он просит подать ему телефон, лежащий на рабочем столе — Иори просьбу исполняет, и в ожидании замирает, сталкиваясь с уверенным взглядом парня. — Это правда, — говорит он, и Иори растерянно выдыхает, — Руи вас не обманул и ничего не придумал. — Тогда... может ты объяснишь, как это работает? Я не совсем поняла из его рассказа — как видеосвязь? Мессенджер? — Нет, тут... немного сложнее. Можете присесть поближе? — Да, минутку..! Женщина шустро приставляет стул к кровати. Тенма нерешительно смотрит на Сенширо — она станет первым человеком, которому он откроет тайну о их секае. Наверное неправильно делать это без разрешения ребят и вокалоидов, но... "Ничего страшного, Цукаса-кун" — слышит он мягкий голос, и экран вспыхивает: из ярких осколков собираются образы знакомых ему друзей. Их трое — Лен, Кайто и Мику, а остальные, наверное, сейчас присматривают за отдыхающими девушками... Иори изумленно ахает, когда ей приветливо улыбается троица вокалоидов — таких она только в музыкальных видео и видела, да на трансляции концертов, иногда попадающих в новости... — Привет-привет! — весело здоровается вокалоид. — З... здравствуйте, — отвечает она, неловко улыбаясь в ответ. Смотрит на Цукасу, а тот лишь кивает, мол, не чудится, — Вы... вы настоящие? — Ага! — кивает Кагамине, протягивая вперед руки. Медсестра пораженно тянется к певцы пальцем, и не проходит и мгновения, как она чувствует едва ощутимое прикосновение, — Приятно познакомиться, я — Лен! А это — Мику и Кайто! — Мы друзья Руи-куна! — улыбается Мику. — А... Я Сенширо Иори... Лечащий врач... раньше была им. Сейчас, если так можно сказать, просто подруга Руи. Он... — Он сказал вам правду, — подтверждает Кайто, и женщина не может сдержать наполненный шоком смешок. — Кайто, Мику, Лен, — обратился к друзьям Цукаса, — Мы можем... как-нибудь показать Сенширо-сан секай Чудес? — Ну-у... — задумался Лен. Женщина внимательно разглядывала удивительные копии виртуальных певцов, и все не могла поверить, что это — настоящее. Все настоящее, — Ох... — Мы можем впустить ее, — гостеприимно улыбается Кайто. Тенма смотрит на него с немой благодарностью — Кайто его понимает, — Но ненадолго — все-таки она не связана с секаем так, как вы. — ...Этого хватит, — соглашается Тенма, — Я вообще удивлен, что можно... — Ну, на самом деле, если кого-то пригласит один из нас, то посетить секай станет возможным, однако это работает как разовый пропуск, — объясняет актеру певец. Тенма понятливо (на самом деле, вообще нет) кивает. — Я не смогу пойти с вами — не хочу оставлять Руи одного. Ничего? — Ничего! — Мику по-доброму улыбается Цукасе, а потом оборачивается к притихшей женщине, — Иори-сан, — обращается она к ней, — добро пожаловать в Страну Чудес! — А? — только и успевает сказать женщина, перед тем как мир перед её глазами застилает вихрь из цветных стеклышек. Она не понимает, что происходит, когда комната Тенмы сменяется огромным парком с кучей аттракционов. Не понимает и тогда, когда ранее увиденные ею вокалоиды теперь нормального, человеческого роста. Не понимает, когда Мику обнимает её и тихо, чтобы другие певцы не услышали, благодарит за помощь их дорогому другу. Отведенное время заканчивается, и шатенка вновь сидит перед ожидающим ее возвращения Цукасой. Несколько раз вертит головой — фантомное тепло мгновение назад прижимавшейся к ней в объятиях девушки не отпускает, и лишь тогда она осознает. Руи не обманул — он открылся ей, пусть и знал, что могут не поверить. И Сенширо правильно сделала, что доверилась словам дорогого мальчишки. Тенма незаметно прощается с показавшимися на экране друзьями, и откладывает мобильный в сторону. — С помощью наших телефонов можно попасть в Страну Чудес в любое время дня и ночи. Главное, чтобы он был... заряжен, — проясняет последние детали он, — В ту ночь мы планировали, что Руи останется в секае до утра, пока мы не придем за ним: переодели его, дали лекарства... Но его телефон сел, и ему пришлось вернуться в реальность, и... из-за возвращения у него и случилась новая... истерика в палате, как вы и говорили. Что же... теперь о их секрете знает еще один человек, и это даже не — хах! — его сестра, которой он тоже обмолвился про секай. Ну... по-крайней мере они сделали все, что смогли. Теперь дальнейшие взаимодействия с Иори зависят от её реакци- Тихий всхлип. — Ну Слава Богу... — сжимая кофту в области груди, выдыхает женщина, расплываясь в счастливой улыбке. Актер озадаченно смотрит на Сенширо — все ли с ней в порядке? — Я так рада... Я очень рада, что его слова — правда..! Если бы оказалось, что это не так... это бы значило, что он сдался там, в больнице, и н-ни я, ни ты, ни вы не успели ему помочь... — ...Но он был прав, — смаргивая подступившие к глазам слезы, продолжала женщина, — А значит, все будет хорошо. Я сделаю все возможное, чтобы точно было... — Обязательно будет, Сенширо-сан, — кивнул блондин, выдыхая. ...Все вышло лучше, чем могло быть. Правда, нужно будет как-то рассказать ребятам, что теперь Иори известно о секае и вокалоидах, но... это уже мелочи. Второстепенное. — Вы ведь сохраните рассказ Руи и то, что мы вам показали, в секрете? — все равно спрашивает Тенма. Женщина уверенно кивает, стараясь успокоиться — получается у нее быстро, — Что ж... Один вопрос получил ответ, да? Давайте продолжим! — Да... да, конечно. Спасибо, Тенма-кун. — Можно просто "Цукаса"! — Хорошо, Цукаса, — ласково улыбается шатенка, теплым взглядом скользя по спящему позади парня, — Думаю, время ненавязчивых разговоров о погоде для подведения к другим темам можно пропустить? — Да, пожалуйста, — закивал блондин. Как выяснилось в злосчастном кабинете директора больницы, Цукаса не очень любит прелюдии — только время тянуть. Тут могла быть довольно смешная шутка про дела любовные, но блондин отгоняет непрошенный юмор в сторону. — Может, тогда ты задашь вопрос? На мой главный я получила прекрасный ответ, и в остальном могу быть спокойна. — Раз так, — задумчиво почесал затылок блондин. Нужно спросить так много! С чего бы начать... — Знаете... вы не похожи на человека, который будет пресмыкаться перед кем-то из выгоды или возможности дальнейшего использования людей. — Верно, — соглашается женщина, — Терпеть не могу подобных людей, а в нашем коллективе таких была тьма..! — Тогда почему из всех, кто находился в подобных обстоятельствах, вы помогаете именно Руи? Сенширо немного опешила: она никогда и не задумывалась об этом... Просто... Руи привлек ее внимание, и... — ...Скорее всего, по самой банальной причине — он был первым кого я встретила из тех, кто попал в больницу за "пожертвование", — спустя несколько мгновений ответила она, и Цукаса оценил её честность, — Появился интерес к нестандартному пациенту, потом жалость, сочувствие... Я начала узнавать его ближе, а после Руи из "пациента" превратился в кого-то близкого — захотелось поддержать его, потому я часто влезала в чужое "лечение" и всячески мешала... — ...Этот ребенок даже не знает, как изменил меня — кто знает, вдруг, не начни я уносить его еду по просьбе начальства, стала бы такой же дрянью, которой плевать на все, лишь бы деньги в кармане водились. — Не думаю, — искренне возражает блондин, — Вы правда отличаетесь от них. — Приятно слышать. Но все равно, будь я немного лучше, будь немного более участливой... Обратилась бы в полицию раньше. Иногда так неприятно от собственного равнодушия становится... — А... Да... Мне кажется, я... могу понять вас, — печально ухмыляется Тенма, и женщина цепляется за его подавленный взгляд. Кто бы мог подумать, что они мучаются одними и теми же мыслями? Взрослая Сенширо и совсем еще ребенок Тенма — разница в них огромна, а тревоги — одинаковы... Иори внимательно вглядывается в лицо парня: что же, не ошиблась, выбирая тему для разговора. Она заметила странность в Цукасе еще там, в больнице — его реакция сразу дала понять, что парнишку что-то мучает, и вот, пожалуйста — попала в яблочко. Н-не то чтобы сказанное ею было неправдой, направленной на то, чтобы разговорить актера, нет! Она действительно жалела, много, много раз жалела, что молчит, трусливо хватаясь за рабочее место, но... Она обязательно разберется с этим сама, в крайнем случае — поговорит с Лис. А вот Тенма вряд ли найдет человека, которому не побоится открыться. Они с Руи такие разные, но до жути похожи в своих убеждениях. — Знаешь, Цукаса, — мирно начинает она, беря парня за руку. Блондин смотрит на Иори удивленно, и как кот наклоняет голову набок, выражая свое искреннее недоумение. И если бы не важность того, что она собирается донести до парня, то женщина наверняка бы посмеялась, — у каждого на плечах — своя голова. — К... к чему вы клоните? — Если кто-то не хочет принимать чужую помощь, предложи ты ее хоть сто, хоть тысячу раз — ничего не изменится. Наоборот, человек, не желающий разделять свои проблемы с другими, начинает закрываться, отдаляться и в конце концов гибнет под грузом взваленных на свои плечи невзгод. — Сенширо-сан, — растеряно улыбаясь, позвал женщину блондин. Он знал, что она говорит правильные вещи, но все-таки... — Я ни в чем себя не виню, я... — Отрицание — это не выход, дружок, — все также вкрадчиво продолжала медсестра. И Тенма смолкает — его словно насквозь видят... — Свои мысли нужно принять. Посмотреть им в лицо и сказать: "Да, вот так вышло, но я сделал все, что мог в тот момент" — Но если я сделал не все, что мог? — Нет, Цукаса, — она покачала головой, — ты сделал все, что может сделать простой ребенок для друга. Даже больше — посмотри, чего вы достигли! Руи спасен, жив и косвенно здоров, сейчас отдыхает, держа за руку своего дорогого человека. Разве ты сделал недостаточно? — Я мог помочь раньше, — сожалеюще нахмурился блондин, — Мог внимательнее наблюдать за ним, мог огородить от того, что случилось!.. — А принял бы он твою помощь раньше? Тенма болезненно прикусывает язык. Принял бы? Ответ очевиден как день после ночи — конечно же... — ...нет, — тоскливо договаривает парень, смотря на зарывшегося с головой в одеяло Камиширо. Он всегда спит беспорядочно... И всегда отказывается от помощи. Когда они просили изменить концовку, когда Нене предложила обсудить его возможный уход из труппы, когда вокалоиды предложили рассказать о том, что так его сломало — всегда улыбка, всегда глупые манипуляции и побег от возможного спасения. Всегда, всегда, всегда: когда им едва не пришлось оставить Эму в Фени-ленде, когда между ним и Асахи что-то произошло — он всегда считал, что справится сам, все решит один, и преподнесет готовое решение если не на блюдечке, то просто отмолчится. Потому что боится помешать чужим мечтам, боится потерять всех, кто рядом. Боится снова вернуться к одинокому началу, но даже не понимает, что сам застрял именно в нем, не найдя силы довериться близким. А когда Руи смог открыться, когда доверился и согласился на помощь, то был на краю бездны. — Вы все сделали правильно, — шепчет женщина, смотря прямо в глаза. И от её уверенного взгляда, от спокойствия в голосе самому легче становится. Намного легче, — Вы были рядом, вы присматривали, переживали, но насильно свою помощь не навязывали. Вы были с ним, когда... когда он дошел до точки невозврата. Ты был с ним, и не дал ему шагнуть за край, донеся, что есть люди, которым не все равно. Которым он дороже покоя и собственного комфорта. И он поверил вам — когда я нашла его в палате, со в кровь порезанными ладонями, с истерикой, то предложила уйти вдвоем. Ему требовалось только согласиться, и уже через несколько часов мы бы сидели у меня дома и пили чай, но... он в вас верил. Он тебя ждал, дружок. Как рассвета ждал. И дождался. — Тебе не за что себя винить, Цукаса, — говорит она, и с ее улыбкой с души словно камень сваливается: дышать сразу проще стало, и лишь глаза немного жгло — слезы дело такое... — Ты молодец, ты... очень хороший ребенок и надежный друг. Я хочу, чтобы ты понял это, и не травил себе душу. Тем более тогда, когда от тебя требуется отдохнуть и побыть простым подростком, хорошо? — Ага..! — закивал блондин. Женщина вновь улыбнулась — немного сжала его ладонь в своих руках и отпустила, чтобы парень смог утереть слезы. Он заплакал. Ненадолго, совсем немного, поддался самому себе, и вскоре успокоился. Но в этот раз успокоился не потому, что пришлось, не потому, что запретил себе. Просто это были слезы облегчение, и вслед за ними пришло спокойствие — не обманчивое, не такое, которым лишь бы заткнуть голосок осуждения внутри самого себя. Теперь он был в порядке. — ...Спасибо, Сенширо-сан, — дружелюбно улыбнулся Цукаса, стараясь в эту улыбку вложить как можно больше искренности. Видимо, получилось, раз женщина стала выглядеть еще бодрее, — Думаю, я бы... я бы долго себя изводил... — Все хорошо. Это, вообще, мой долг — помогать людям... Но тебе я не из-за клятвы Гиппократа помочь захотела. — Почему? — Люблю, когда добрые дети улыбаются, а не закапывают себя под гнетом мыслей, — ласково ответила она. Цукаса добро усмехнулся. — У вас специфичные вкусы. — У вас, выходит, тоже, господа охотники за улыбками? — О-откуда вы..?! — Руи ночью о вас многое рассказал, — хихикнула она. Отчего-то Тенма зарделся — что же еще мог нарассказывать в порыве эмоций Руи... — Вот болтун... — Кстати... — выражение лица женщины стало собраннее. Цукаса вновь посмотрел на нее с невысказанным вопросом, — пока мы говорим о Руи. "Ему нужно лечение" — серьезно говорит шатенка, а у Цукасы внутри все на мгновение обрывается. От чего режиссера лечить? Да, у него в секае была температура, но если они столкнулись с простудой, то опытный старший брат Тенма Цукаса обязательно справится сам, без чьей-либо помощи! Если же женщина про руки и стопы Камиширо, то он все равно сможет — посмотрит видеоролики о качественных перевязках, подберет ускоряющие процесс заживления мази... С запястьем парня же как-то в секае разобрался, и дома разберется! И вообще, он поможет с чем угод- — Не надо отрицать, Цукаса, — качает она головой. Блондин прикусывает губу, — Ты ведь понимаешь, о чем я. — Да... Да, я понимаю, но... — нервно улыбается парень, кисть режиссера сжимая, — Он же вышел из больницы, значит, скоро придет в норму — все само пройдет, разве не так? — Неудачная попытка суицида — суицидальные наклонности, — Цукаса замер. Женщина загнула большой палец на своей руке, начиная отсчет, — панические атаки. Фобическое тревожное расстройство, расстройство вегетативной нервной системы, паническое расстройство, возможно, придется иметь дело с ПТСР... Нет, не так. У него посттравматическое расстройство, Цукаса, и я очень хочу верить, что оно обойдется без осложнений в виде депрессии, дереализации или ятрофобии. — ...И это я говорю после одного только нашего разговора, посередине которого он и вовсе заснул, — грустно говорит она. — Как я ему скажу? — шепотом спрашивает блондин, сверля глазами пол, — "Эй, Руи, знаешь, твой самый страшный кошмар воплотился в жизнь, и тебе действительно нужно поработать с врачами, а иначе, я боюсь, что однажды найду тебя с ножницами в горле"? Так? — Нет, ты... — Он только сбежал из места, где все так и твердило, что он ненормальный! — не кричит, но повышает голос парень, — Я едва ли смог переубедить его в собственных убеждениях о сумасшествии, Руи начал открываться нам, и тут — снова вся эта психо-ерунда в его жизни?! — Поэтому им и займусь я. — Что? — Я займусь его лечением и проработкой травм, — повторила Сенширо, — Пока ты спал, я поговорила с твоими родителями, описав им предположительные диагнозы Руи. Объяснила, что он вряд ли согласится посещать психотерапевтов после всего случившегося, но... Я ведь его друг, Цукаса, — мягко кивнула она, — и смогу проводить с ним терапию, о которой он даже не будет догадываться. Выпишу ему подходящие ноотропы, транквилизаторы, седативные, нейролептики, попрошу вести дневник. Научу и его, и тебя как купировать паническую атаку, как распознать истерику задолго до ее начала. А если он и догадается, только я смогу донести до него важность лечения. Правильного лечения, а не жалкой пародии из нашей больницы. Тенма отводит взгляд — он понимал, что у Камиширо могут быть проблемы из-за всего с ним происходящего, понимал, что его поведение в некоторые моменты чересчур эмоциональное и опасное, но... Черт, он даже не предполагал, что придется... "Блять..." — только и слышит он в голове на повторе. Спасибо родителям Руи за прекрасный букет, но отнюдь не цветов, для сына: ох, он обязательно выскажет все, что думает о них при встрече... Однако как бы Цукаса не злился, сколько бы не отрицал, а Иори говорила правильные вещи — Камиширо вряд-ли доверится врачам, поэтому она — действительно идеальный вариант... — ...Я понял. Это действительно... хороший вариант, — кивнул Цукаса. Стыдно стало за то, как он упрямился, даже не дослушав женщину... — Хорошо. Тогда отложим эту тему до момента, когда Руи немного восстановится после больницы, верно? — Да... Да. — И... Цукаса, — вдруг замялась женщина, — можно я задам тебе... немного личный вопрос? — ...Задавайте, — после секундного раздумья, разрешил блондин. Неужели может быть что-то личнее, чем его страх за Руи и травля самого себя виной? — Ты любишь Руи? Вот блин. Он чувствует, как под внимательным взглядом шатенки начинают гореть уши, щеки... участилось сердцебиение. Сейчас соври он или переведи тему, все равно будет с потрохами выдан собственным телом. — ...Люблю, — сконфуженно, но уверенно отвечает Тенма, надувшись как капризный ребенок, — Это, между прочим, был не просто личный, а очень личный вопрос! О таком нужно как-то предупреждать, или подводить к теме, или не в лоб! Тем более мы оба — парни, и кто зна- — Как ты отреагируешь, если я оформлю попечительство над Руи? — Вы сделаете что? Тенма изумленно смотрит в лицо женщины, но не находит в нем ни намека на шутку: она что, серьезно? Нет, в этом нет ничего плохого, но Цукаса думал, что, если дойдет до лишения четы Камиширо родительских прав, заботу о Руи возьмут его родители. Но он не обговаривал это с ними и Саки лично, а лишение родных режиссера ответственности за его воспитание кажется не таким далеким событием... — Ну... — начинает Тенма, — Мы... еще не говорили с ним о лишении его родителей прав на воспитание, пусть это и кажется правильным... Но я считаю, что в выборе нового законного представителя решать только ему. Если он выберет вас, то я поддержу его выбор. А если будет против, то поговорю со своими родителями. — Хорошо... — выдыхает женщина, — Я, кстати, уже сделала это, как получается, за тебя: и я, и они солидарны с тобой — решать должен только он. Твоя сестренка, кстати, наш разговор подслушала, и около часа не отходила от ваших родителей, предлагая им разные варианты ремонта комнаты для Руи. Это было мило. — Саки она такая... — гордо улыбнулся парень, на мгновение представляя их всех одной большой семьей — возможно с ними Камиширо бы понял, как к ребенку действительно должны относиться взрослые. Правда, его мама с папой тоже не идеальны, но всяко лучше родителей парня... — Если же Руи выберет меня... — задумалась женщина, — буду откровенна: это будет сложно. Я не в том случае, что не хочу этого, а в том, что твоим родителям проигрываю явно — у меня никогда не было родных детей, поэтому в воспитании я мало смыслю, но... Я готова стать ему не просто опекуном, а семьей. Буду работать над этим. По крайней мере, думаю, что справлюсь намного лучше некоторых, кто даже не понимают, какое сокровище их ребенок. — С сокровищем согласен полностью, пусть он и тот еще упрямец, — знающе закивал блондин. Иори тихо прыснула. — С ним настолько сложно? — Вы готовы к войне с его нелюбовью к овощам? — На все сто, сэр, — состроила серьезное личико женщина. Теперь прыснул уже блондин. — А к его напрочь сбитому режиму сна? — с улыбкой спросил парень. Женщина задумалась. — Тут уже сложнее — я и сама не помню, что такое сон... — "В каждой сложности скрыта возможность"? — предположил актер. — М-м, чьи же это мудрые слова? — улыбается Сенширо, — Наверное, мои? — Правда ваши? — На самом деле, так сказала моя пациентка — милая старушка, которая общается с Наполеоном... Но мне запало в душу. — Пф-ф-ф, — весело улыбается Тенма, — И какая же возможность кроется в попечительстве над Руи? — Создание комфортной семьи для меня и него, — более вдумчиво говорит женщина, — В моей было не сахар, у Руи — вообще гадость какая-то, серьезно... — Слушайте, а... А если вы захотите завести собственного ребенка? — осеняет Цукасу, — Что будет с Руи? Планируете усыновлять его? — Если все выйдет так, что его родителей лишат прав и он выберет меня, я поговорю с ним о важности выбора между попечительством и усыновлением, — ответила женщина, — А насчет детей... Не переживай на этот счет — я бесплодна. Ой. — А... — замялся блондин, — Эм, я... Не хотел, извините, если эт- — Никаких проблем. Я сама согласилась на гистерэктомию. — Гистерэктомия это..? — Удаление... удаление того, что позволяет иметь детей, — отвечает женщина, но, заметив, как побледнел Тенма, мягко улыбнулась, — Все в порядке, Цукаса — я сама согласилась на это... Так было нужно. Но! Даже если бы я и могла иметь детей, не позволила бы себе изменить моей подруге. Прости, дружок, но тут уже без подробностей! — И я не думаю, что мне стоило бы их знать... — неловко прочищает горло парень, женщина тихо хихикает. — Извини-извини, засмущала, да? Вот такая я чертовка! — Честно, не знаю, как вам ответить... — улыбается Цукаса. Шатенка беззаботно пожимает плечами, — По-моему вы совсем не чертовка, а что-то вроде... м-м... очень странного ангела-хранителя? — Ух ты... Ангелом, еще и хранителем меня никто не называл, — чуть смутилась женщина. Блондин мило улыбнулся в ответ, — Спасибо за комплимент, получается. — Не за что, Сенширо-сан. — Просто Иори. — А? — Просто Иори, говорю, — дарит не менее милую улыбку в ответ она. Больше они не говорят: Тенма молча наблюдает, как женщина встает со стула и возвращает его на место, к рабочему столу. Она предлагает отнести туда и телефон, но блондин качает головой — он еще может пригодиться. Тем более вокалоиды наверняка захотят пообщаться с Руи, как только он проснется. Шатенка понимающе кивает, направляясь к выходу из комнаты. У двери же она останавливается, бодро поворачиваясь лицом к парню. — Помнишь? Две — если температура, одна — если ее нет, — напоминает Иори, с безмерной заботой смотря за спину Тенмы — там начал активнее ворочаться Камиширо, — За грядушкой стоит еще одна бутылка с водой — как проснется, дай ему попить, только осторожно: тело будет отходить как от наркоза, сам может не удержать. Градусник там же, как охлаждающие пластыри, если что. Их, между прочим, принесла твоя сестра. — Обязательно поблагодарю её, как проснется, — тепло улыбаясь, кивает парень, — И... спасибо вам, Иори-сан. За все спасибо. Она по-доброму кивает, открывая дверь. — Я скажу остальным, что вы только просыпаетесь, и вас не стоит торопить. Но через полтора часа приезжает человек с полиции — я зайду за вами, если вы не спуститесь сами раньше, хорошо? — Да... спасибо. — Отдыхайте, дети, — говорит женщина, покидая комнату, — Заслужили. Когда дверь закрывается, блондин выдыхает — Сенширо-сан действительно хорошая. Но больше о ней парень не думает: достает из-за грядушки полную бутылку воды, переставляя ее поближе — будет сразу готов напоить Камиширо. Достает и градусник — по пояс снимает с раскрасневшегося парня одеяло и, немного оттянув ворот пижамы, вставляет градусник ему под руку: ждет, параллельно с этим поднимая блистер с таблетками. Аппаратик пикает, и блондин сочувствующе качает головой, выщелкивая на руку две таблетки — температура больше тридцати семи, как Иори и говорила. Когда же все приготовления завершены, блондин принимается ждать. Но долго ожидание не продлилось — несколько минут спустя он слышит тихий хрип. Руи мотает головой из стороны в сторону, наверняка стараясь отогнать свет, но точно не днем и не в комнате Цукасы. Хмурится, и блондин не может сдержаться — улыбается. Мягче, нежнее чем при разговоре с Иори, потому что так — правильно. Правильно просыпаться в одной кровати, в безопасности и тепле, правильно водить по хмурому личику пальцем, "разглаживая" недовольные брови-домиком, обводя контур чужих, но очень родных губ, правильно ложиться на чужую грудь и, слушая размеренное биение сердца, ждать, когда он откроет глаза. Это — правильно. Так быть должно. У них, по крайней мере, будет теперь точно. Через несколько секунд Руи открывает глаза — и тут же их закрывает, вновь издавая неясный полухрип, полустон. Тянется рукой к лицу, и как может сжимает волосы у виска, болезненно морщась — видимо, пытается прогнать головную боль... — Эй, эй, Руи, погоди, не надо так, — поднимаясь, обеспокоенно просит блондин, руку парня без особого сопротивления с его головы убирая, — Сейчас попьешь, съешь конфет, и станет легче! Он аккуратно ставит на грядушку открытую бутыль воды, и обращает все свое внимание на парня — просовывает под него руки и осторожно приобнимает. Когда же чувствует, что держит крепко, пробует приподнять, и — успех! Перекладывает парня на одну руку, а другой тянется за водой: Руи жадно пьет, и, кажется, даже не успевает заметить, когда на его язык попадают две "клубничные" драже, настолько сильна жажда. Вода в бутылке кончается быстро, и блондин думает о том, чтобы дать парню допить не допитую им самим бутылку. Но только он тянется за ней, как парень заходится тихим кашлем. — Что такое? — спрашивает блондин, осторожно укладывая Камиширо обратно, — Дать еще воды? Постучать по спине? Руи ему отвечает, но отнюдь не словами: медленно, словно через силу вертит головой, тяжело дыша — восстанавливает дыхание после быстрого питья. Блондин его ни о чем не спрашивает: терпеливо и совсем ласково перебирает чужие пряди, ожидая, когда в мутных спросонья янтарях появится огонек осознанности. И, спустя долгие десять-пятнадцать минут, Руи смотрит на него: его глаза фокусируются плохо, заставляя смешно прищуриваться. Тенма умилялся тому, как режиссер просыпается — кот, настоящий кот, ну правда! Однако вскоре прищур парня сменяется испугом — он слегка дергается, но, почувствовав на себе мягкую хватку теплых рук, успокаивается. Тенма его не винит — попробуй не начать дергаться после таких злоключений... Камиширо всматривается в него внимательно, словно пытаясь распознать — подделка ли, галлюцинация ли... Но вот, он с немым ахом рвано вдыхает, а Тенма, наоборот, выдыхает — разобрался... Новую тираду о "Лже-Цукасе" и "Актере" Цукаса бы не выдержал — сердце бы остановилось, назови его Руи так еще хотя бы раз... Режиссер слабо тянется рукой к лицу парня, но, кажется, он до сих пор не до конца пришел в себя, так как дотянуться не хватает сил. Блондин не смеется — как можно в такой ситуации смеяться? Он наклоняется ниже, прижимаясь к родной руке щекой. Камиширо мягко проводит по коже блондина пальцем: бинт приятно щекочет кожу, и Цукаса улыбается. Однако Руи кажется, наоборот, огорченным — смотрит стыдливо, и слегка поджимает губы. Для полноты уже знакомого выражения вины на лице парня не хватает отведенных в сторону гла- А, нет, пожалуйста — Камиширо отводит взгляд. — Эй, ну чего ты? — ласково спрашивает блондин, поворачивая личико парня на себя так, чтобы вновь встретиться с ним глазами. Получается, но парень задумку Цукасы переигрывает, глаза закрывая, — Что случилось? Тебе плохо? Что-то не так? Я слишком близко? Камиширо приоткрывает рот, но быстро закрывает его, не проронив ни слова. Блондин непонимающе смотрит на парня. Сначала Цукаса думает, что Руи стало стыдно за прошедшую ночь: но, как и говорил актер, он готов весь день убеждать режиссера в том, что все в порядке, и все рады тому, что сейчас он с ними, а не черт знает где. Но потом он касается пальцев парня на своей щеке и, кажется, понимает причину чужого выражения лица. В тревогу, медленно опутывающую сердце, вплетается грусть. — ...Пластыря нет, да? — понимающе шепчет блондин. Руи медленно кивает, — Что же... выглядит некрасиво? Камиширо вновь открывает рот. Вновь его закрывает. Вертит головой, но, словно что-то решив, прикусывает губу и кивает. Тенма беззлобно вздыхает. — Тебе стыдно? — задает он очевидный вопрос. Режиссер кивает, — Глупый Руи, ну чего ты... Мы же уже решили, что в такой малюсенькой и совсем неболючей царапинке нет ничего страшного, да? — головой вертит, — Ну, чего ты молчишь, а? Все же хорошо, прав- — Обними меня. Просьба, сказанная шепотом, звучит едва слышно, но Тенма тут же реагирует на нее: забирается руками под спину парня, так в себя и вжимая — Руи утыкается в шею Тенмы и тихо выдыхает. Цукаса чувствует на спине слабую хватку. Слышится надрывный вдох. Вместо выдоха повисшую тишину разрушает всхлип. — Руи? Т- — Цукаса... Блондин замирает, вслушиваясь в приглушаемые всхлипы парня: слышит, как в груди у режиссера сердце стучит, быстро-быстро, быстро-быстро! Одну руку из-под спины парня вытаскивает и кладет на голову — гладит медленно, ласково, и всхлипы громче становятся, вот-вот грозясь полноценным плачем разлиться. Тенма спокойно улыбается. — Я же говорил, Руи, — шепчет он, ушко парня дыханием опаляя, — если ты хочешь плакать — плачь. Хочешь кричать — кричи, смеяться — смейся. Тебе никто не запретит, Руи. — Угу!.. У-угу! — Ну, что же ты, мой хороший, а? — продолжая гладить, спрашивает Тенма. — Цукаса!.. — М? Что такое, Руи? — Цукаса..! — блондин кивает часто, не в силах более что-то сказать — сейчас слишком... слишком легко на душе стало, — Цукаса..! Цукаса, Цукаса, ты..! — Не снюсь, мой хороший. Не снюсь. — И..! — И не привиделся, мой хороший. — Правда..! — Правда пришел за тобой, глупый мой, — слезливо улыбаясь, шепчет блондин, — Мы все пришли: я, Эму, Нене... нам много кто помог. Иори-сан помогла, братья Эму, Саки, мои родители... И у нас получилось. Получилось, Руи, понимаешь? — Угу!.. — А плачешь тогда почему? Камиширо делает рваный вдох. "Прости..." — Ну, мы же договаривались, что плакать можно не прося проще- — Не за это!.. — хрипло шепчет Руи, но получается довольно громко. Актер замирает, чтобы дослушать, но... то, о чем говорит режиссер ему не нравится совершенно, — Прости, прости, прости, прости, я-я такой дурак!.. Я такой идиот, н-ночью я-я был настоящим эгоистичным придурком, и!.. — Руи, все... — Я мог убить тебя! Н-навредить куда больше! — постепенно срываясь на плач, вертит головой парень. Блондин не может его прервать — у самого слезы на глаза накатываются... — Прости, прости, прости!.. Что же... возможно, чего-то такого Тенма и ожидал. Камиширо все еще не доверяет им, что бы ни говорили вокалоиды или Сенширо... Что бы он ни говорил сам. Придется долго работать над тем, чтобы Камиширо научился доверять свои проблемы друзьям, но... сейчас в приоритете стоять будет отнюдь не нравоучения. Сейчас в приоритете — успокоить плачущего в его руках парня. Тенма медленно вдыхает. Спокойно. — Мне очень стыдно, я-я... Я не хотел вас впутывать, не хотел ввязывать во все это и-и заставлять вытаскивать меня!.. — Руи, те- — Но!.. — внезапно продолжает режиссер, и блондин чувствует попытки Камиширо сильнее его приобнять, — Но я т-так... так счастлив сейчас! "...Ох" — выдыхает Цукаса, краем глаза замечая действительно счастливую улыбку на лице любимого. В груди все вспыхнуло, от собственного трепета только сильнее распаляя ускорившееся сердце. — Я такой дурак, такой...! — чуть посмеиваясь, говорил Руи, пока блондин его слезы непрекращающиеся стирал, — Но даже так, вы... я-я не знаю, откуда у меня такие друзья, правда, чем я вас заслужил, в-вы же...! Ц-Цукаса, я не знаю, я хотел сказать, что мне стыдно, правда стыдно за свое поведение, хотел извиниться за причиненные всем неудобства..! — Н-но тебя увидел, и сердце так забилось, мне кажется я сейчас либо умру, либо взлечу, д-даже не знаю, к-как объяснить, чтобы п-понятно ста- — ...Я понимаю. Мягкая улыбка. Руи носом смешно шмыгает, и сам же смеется — ему легко настолько, что это кажется преступлением, неправильным ощущением, чем-то запретным и почти преступным, но..! — Спасибо... — рвано шепчет режиссер, и в этом слове, простом слове — благодарность просто неописуемая. Блондин ее чувствует, понимает и принимает. Как и всего Камиширо сейчас — потому и гладит его, более не пытаясь стирать его слезы или перебивать. Пусть плачет — сейчас ему это нужно, чтобы отпустило. Раз и навсегда отпустило, — Спасибо, спасибо, спасибо..! — Угу... — кивает сам, чувствуя у самого себя слезы капающие. — Спасибо, что вы мои друзья, ч-что не бросили даже когда узнали обо мне все-все-все, спасибо, что не такие как все, вы..! — У-угу... — Спасибо, что вы есть!.. — окончательно срываясь на плач, шепчет мальчишка. Цукаса чуть приподнимается — в лицо счастливое, но слезами украшенное смотрит и тихо-тихо так шепчет глупости всякие, да неважности про ниочемности какие-то, которые никому из них двоих и не интересны: он сам за своими словами не следит, стараясь нескрываемое облегчение на чужом лице не в памяти, на сердце увековечить так, чтобы навсегда, чтобы и после смерти помнить искреннюю радость любимого. Актер и не замечает, как глупошности сменяются совсем не глупостями, а настоящими важностями, но замечает Руи, сквозь собственные всхлипы в родной голос вслушиваясь так, словно в мире ничего важнее и нет. — ...Руи, глупый мой, хороший мой... послушай, — тихо говорит Тенма, и Камиширо кивает, слушает, конечно слушает, — Теперь... теперь все будет хорошо и только хорошо, слышишь? — Я тебе обещание даю... Хочешь, на мизинчиках поклянемся, а? Ну, глупый мой, все хорошо... Теперь все хорошо!.. — ...Клянусь, Руи, — голос чуть срывается, но то — от распирающих эмоций, Руи конечно понимает: Тенма улыбается нежно, так, что сердце щемит и кислород заканчивается от любви не просто большой, но размером, минимум со Вселенную — безграничную и неохватную. Мизинчик слегка сжимает другой, и Цукаса светит как солнце, — ты никогда не вернешься в то место! Никогда, чтобы в нашей жизни не произошло!.. И — слышишь, милый мой? — я говорю в "нашей" жизни, а не "твоей"..! Понимаешь? — кивок, еще один, еще... — Клянусь, что позабочусь о тебе сейчас и в любом возможном будущем! Клянусь, что сделаю самым счастливым, самым-самым счастливым..! — Угу..! — Ну что же ты плачешь, а? Снова слезы никак не прекращаются, хороший мой? — А сам-то, сам! — Н-ну..! — Цукаса! — зовет его Руи громко. Тенма смотрит в заплаканное личико: Камиширо шмыгает, глаза не отводит, смотрит, так, как смотрит обычно — смело, уверенно, живо, так, словно уже придумал что-то, затеял, продумал и мысленно воплотил. Все это — до жути родное, уязвимое, личное, только для них двоих видимое и понимаемое. Тенма теперь смеется сам — не громко, звонко, счастливо, — Цукаса, Цукаса, Цукаса! — Что такое, Руи? "Я люблю тебя" — с придыханием шепчет он, никак не успокаиваясь, но ему можно — можно плакать, можно смеяться. Можно любить. И любимым в ответ тоже быть можно. Тенма понимает все без слов — с улыбкой сокровенной чуть ниже опускается. Он не может произнести это вслух, потому что рано и не так, как хотел бы, потому что хочет, чтобы было идеально, ведь для Руи только так, ну а сейчас... Сейчас он выразит свои чувства иначе. Но Цукаса не успевает привести задуманное в жизнь: Руи ерзает, чуть отворачиваясь. Пытается подняться, но его руки как опора не подходят — толку от порезанный ладоней, на которые даже не опереться... Цукаса не расстраивается упущенной возможности — помогает любимому, все еще мило шмыгающему носом, сесть: подкладывает под спину подушку, поправляет одеяло и садится совсем рядышком. Однако больше он не может сделать ничего, так как его резко (откуда вообще силы?!) притягивают к чужому лицу: Руи вновь в глаза смотрит, и Цукаса тонет в них без шанса на спасение. — Ты... не против, если... — спрашивает тихо, ответ итак зная, но Тенма все равно качает головой, теплой улыбкой показывая — можно. Руи всегда можно. Камиширо выдыхает смешком довольным: глаза свои очаровывающие прикрывает, и с уголка слезы скопившиеся падают. Блондин осторожно стирает и их, личико парня в руках держа как самое дорогое в этом мире. Дает время настроиться, самостоятельно ничего не предпринимая — ничего, кроме ласковых поглаживаний по щекам пальцами, да стирания собирающихся новых слезинок. — Я люблю тебя, — вновь тихо, но для Цукасы — очень громко, шепчет Камиширо, — Ты — мое солнце. Мой рассвет. Он не успевает даже моргнуть, когда Руи губами припадает ласково, с трепетом — Цукаса не отстраняется, нет: он тоже глаза прикрывает, полностью теряясь в ощущениях родного тепла. Они не лезут глубже, не пытаются играть в показную страсть — это не для них, ведь их любовь это о нежности и заботе, о желании осчастливить, а не осквернить. Поцелуй с языком, с перехватыванием инициативы — зачем, когда такое простое прикосновение губами переполнено чувствами настолько, что воздух заканчивается тут же, а легкие заполняются теплом, комфортом, нежностью..! В их поцелуе — бережность, сладость, в нем — сердце, заходящееся ритмом бешеным, счастье, с головой захлестывающее, сладость приторная, но так и тянущая попробовать еще, больше, вкуснее, полностью и целиком, но тоже по-своему, тоже ласково, тоже с трепетом. Их любовь легкая, до краев заполненная эмоциями, и поцелуй только раскрывает друг другу, как у обоих в груди все трепещет, все порхает, стучит и кружится! Цукаса глаза открывает медленно, и лишь тогда, когда тепло с губ не пропадает, но перемещается на шею — Руи дышит чуть сбито, и Тенма улыбается, тоже дыхание восстанавливая, одновременно Камиширо гладя от головы к спине, от головы к спине... — Я тоже скажу тебе о своих чувствах, — прерывисто шепчет Цукаса, чужое ушко щекотя дыханием до едва слышного хихиканья, — но хочу сделать это так, чтобы ты запомнил на всю жизнь, и даже когда мы постареем вспоминал с улыбкой, хорошо? — Так не честно, — смеясь, возражает Камиширо, — Мое признание, ты, получается, вспоминать не будешь? — Нет, Руи, поверь... Твое сегодняшнее признание я запомню навсегда-навсегда. — Ты не обманываешь? — Поклянемся на мизинчиках? — Ну нет, ты опять начнешь говорить смущающие вещи. — Ты против? — Ни за что, — тут же вертит головой Руи. Блондин мягко целует в висок — режиссер довольно прикрывает глаза, в руках Тенмы поворачиваясь так, чтобы лечь в его объятиях как еще ночью в секае... Только сейчас без сковывающего страха перед будущим, но с ощущением обволакивающей с ног до головы заботы, — Я, кажется, люблю поцелуи... Очень люблю. — А что еще выяснилось ты любишь? — Тебя люблю, — с улыбкой кошачьей отвечает Руи. Цукаса целует его в макушку — парень жмурится довольно, удобнее на груди Тенмы обустраиваясь. — А мои поцелуи любишь? — Еще спрашиваешь. Блондин довольно улыбается, возлюбленному помогая поудобнее устроиться — осторожно подкладывает под собственную спину подушку, да так не нее с Камиширо и откидывается, сразу в мягкости и тепле теряясь: со всех сторон окружило комфортом, вот это — действительно ощущается как подходящий после всего пережитого отдых, и Руи согласен наверняка. Он осторожно подгибает ноги в коленях, закапывается ноющими руками под спину актера, и выдыхает — ему хорошо. Все правда закончилось. Но даже зная это, прекрасно зная и чувствуя переполняющее счастье, Руи сомневается. "Это нормально" — ласково шепчет Цукаса, когда Камиширо озвучивает свои сомнения вслух, и режиссер понимает это тоже, но все равно ожидает подвоха, прекрасно зная, что его не последует. Блондин смотрит на него понимающе, и вновь запускает руку в сиреневые волосы, всячески их лохматя перебирая — Руи в его руках тает как мороженое на солнце. Завораживающие ощущения. — Как ты себя чувствуешь? — заметив, что парень расслабился, спросил Тенма, — Голова болит? — Тело ватное... Тяжелое, — с мягкой усмешкой выдыхает Руи, — Руки тянет, и ноги немного... Ну а так — все хорошо. — Горе-герой... Как ты вообще их поранил? Я не спросил у Иори-сан... — Ты называешь Иори "Иори-сан"? — Пока кое-кто спал, — неболючий щелбан, и Руи театрально ахает, прикидываясь раненным в плечо бойцом. Тенма ласково гладит "подбитыша" по тому самому плечу, — мы успели поговорить с ней о многом. — Она здесь? — удивленно хлопает глазками парень. Актер кивает, и в глазах Руи загораются искорки, — Здорово... Я бы тоже хотел с ней поговорить о многом... — Наш разговор был очень продуктивным. Я рассказал ей о Стране Чудес, Мику, Кайто и Лен даже смогли показать её изнутри. — В смысле..? — изумленно переспрашивает режиссер. Блондин прочищает горло — все-таки эту тему он лучше поднимет позже, когда причину раскрытия их секрета Руи сможет воспринять как можно легче. — Так как ты поранился? — резко меняет тему актер, и очень радуется, когда Камиширо начинает рассматривать собственные ладони, запрятанные в бинты. Он неловко ерзает. — Порезался о стекло, — чуть виновато отвечает Камиширо, и у Тенмы на миг внутри холодеет, — Там... Когда вернулся из Страны Чудес. Мне стало так страшно, что я... Это было глупо и, наверное, неправильно, нет, я уверен, что это было неправильно, но... — "Но"..? — Я окно в палате разбил... — Цукаса пораженно охает, а Камиширо так в него и вжимается, — А потом пытался осколками пилить решетку, но порезал только ладони... — ...ноги, это ну... Вроде с утра на стекло наступил: с самого возвращения все было как в тумане — думал, мне снится... Иори-сан сказала, что это была защитная реакция организма на стресс, что-то еще — я не вслушивался... А! Помню, она сказала про ладони, что повреждения неглубокие, но заживать будет долго. — Руи, ты притягиваешь травмы, — неодобрительно, но больше с жалостью покачал головой блондин, — Это, кстати, не упрек и не обвинение! Я не жалуюсь и не..! — Цукаса, — мягко шепчет ему Руи. Блондин нервно смотрит на парня в своих руках, — Мне лучше, чем было ночью. Я... могу нормально принимать сказанное, не списывая все тут же на свой счет... Спасибо за внимательность, но... мне лучше. — ...Я рад, — с трепетом в голосе отвечает Тенма, — А по поводу травм... Я помогу тебе поскорее все залечить. Не против? — Буду только рад. Но твоя... твоя щека. Можно ее буду лечить я? — Будешь целовать ранку перед сном? — С радостью, — зарделся парень, — но только после обработки лечебной мазью, хорошо? — А пластырь мне новый подберешь? — Угу. — Тогда тебе можно, Руи. Все можно. — Спасибо, — тепло шепчет Камиширо, — За все спасибо. — Сколько раз ты уже сказал мне "спасибо"? — Недостаточно. — Ну, знаешь ли, — фыркает Тенма, пробуя несколько прядок на голове любимого собрать в косичку, — Тебе... тоже спасибо. Большое спасибо. — За что? — искренне удивляется режиссер. — За то, что доверился, — шепчет на ушко Цукаса, и голос действительно такой благодарностью наполнен, что Руи, кажется, как дышать забывает, но в этот раз считать с ним не требуется — сердце стук пропускает, и парень расплывается в новой, более мягкой улыбке, — За то, что дождался, открылся... За сейчас, Руи. Камиширо нежно прижимается к шее блондина — он не говорит "пожалуйста", не говорит "не за что". Чтобы принять благодарность Тенмы потребуется время — время осознать, что он изменился: рамки сломаны, а за их пределами оказался целый новый мир — мир, в котором нет такого гнетущего одиночества, нет страха быть оставленным или брошенным, ведь как могут бросить его дорогие друзья, ставшие семьей настоящей, а не по крови. Руи улыбается: ему хорошо. "В порядке, это когда в груди ничего не болит" — говорил ему Цукаса, и Камиширо это помнит. Вслушивается в сердцебиение Тенмы, прижимается к его коже теплой-теплой, обнимает, держит за руку — спокойно дышит сам, и наслаждается тишиной без навязчивых мыслей или путанных команд. Сейчас он в порядке, и Тенма отдаст многое, чтобы "в порядке" для его любимого было не временное состояние, а обыденность. Их обыденность.