Подростки не сумасшедшие

      — Кх-кх-кх! — мальчишка тяжело кашляет, свернувшись на диване в комочек, и дрожит.       — Что случилось? — негромко и сонно спрашивает Антон, проходя в комнату и садясь на край дивана.       — В туалет вставал, — отвечает Попов спустя небольшую паузу, колебавшись между чётким «Ничего» и правдой, — Кх-кх-кх! Кх-кх! Я же победил алкашей, правда? — невнятно спрашивает брюнет, не меняя позы, пока старший суёт в под мышку градусник.       — Победил, конечно. Всех победил, — врач заботливо поглаживает ребёнка по плечу и по голове.       — А они в красных штанах! — Арсений зачем-то акцентирует на этом факте внимание. Тут мужчина решает промолчать, пацан просто путает сон и реальность, — Нормально, если вот тут нарисовать прям слона? — через несколько минут брюнет задирает на себе футболку, оголяя спортивный живот с кубиками пресса.       — Где? — на секунду теряется Антон.       — Ну тут! — он тыкает пальцем прямо под рёбрами и снова заходится в приступе кашля, — Тоха, голова… болит пиздец.       — Знаю, Арсюш, сейчас помогу, ещё минутку, — Шастун укладывает парнишку снова ровно и вскоре достаёт градусник. Округляет глаза, прикладывает ладонь к детскому лбу и напряжённо вздыхает, — Подожди ещё немного.       Шастун уходит к аптечке, смешивает препараты для получения жаропонижающей смеси, отыскивает на дне спиртовые салфетки в упаковке и возвращается в зал с уже готовым шприцем. Арсений не любит уколы, зеленоглазый бы даже сказал, что тот их боится. Десятиклассник тщательно пытается свой страх всегда как-то смазать, скрыть, он же мужчина.       — Антон, мне что-то плохо прям очень… Всё болит, я не могу-у. Кх-кх-кх! — скулит и чуть выгибается и вытягивается мальчишка, уже сидя с полуоткрытыми воспалёнными глазами.       — Переворачивайся на живот, Арс, — спокойно указывает врач, открывая первую спиртовую салфетку и принимаясь протирать руки.       — Чего? Что ты хочешь? — младший не понимает с полуслова, у него нейроны скачут в голове слишком активно, не давая сосредоточиться. Но он фокусирует взгляд на журнальном столике и замечает наполненный шприц, — Н-н-не. Н-н, — внутри всё замирает от одного вида главного орудия медиков. Голубоглазый не чувствует, как собственное сердце ускоряет ритм, не чувствует, как пятится по дивану назад, не чувствует в миг пришедшей энергии. Не видит и не слышит ничего, он тупо не может оторвать глаз от шприца, — Не-ет! Не-не-не, и так всё нормально! Антон, вот правда, мне уже легче!       — Ну, да. А градусник с цифрой 40 нам, конечно же, врёт? — тихонько вздыхает уставший брюнет, на самом деле и не думая смеяться или издеваться над крестником, — Арсений, ты мальчик уже взрослый, потерпишь минутку. Мне всё равно нужно сделать укол, переворачивайся, — негромко и вполне терпеливо беседует врач, неосознанно нависая сверху.       — Да зачем? Давай таблетку! — строит дурачка подросток, поджимая к себе колени и обхватывая их руками.       — Слишком долго ждать, пока подействует. А может и вообще не дать никакого эффекта, — объясняет Шастун, — Укладывайся, Арс, — но в абсолютном бездействии проходит минута, — Ложись сам, Попов, — взрослый настоятельно мотает головой, понемногу теряя золотое терпение и переходя на грубость. Но брюнет не шевелится, лишь смотрит зашуганно и болезненно, — Я давал возможность, — Антон вздыхает и с лёгкостью укладывает ослабленного парня на живот.       — Ну, я не хочу! — как маленький хнычет Арсений, а потом сам же стыдится собственных слов и замирает. Становится ещё противнее, буквально зубы сводит. А потом с него стягивают пижамные штаны, что почему-то ёмко отзывается где-то в сердце, — Ну, нет, — совсем тихо пищит мальчишка, так, что медик его даже не слышит. Шастун делает всё быстро и чётко, пацан не издаёт ни звука ни во время самого укола, ни во время ввода лекарства. Неужели, правда собрался и перетерпел?       — Ну, вот, даже не пикнул! Молодец, Арсюш, — искренне хвалит шатен, возвращая детские штаны на место, — Выдыхай давай, — он убирает лишнее на стол и помогает мальчишке перевернуться обратно. Только вот, стоит Попову оторвать лицо от подушки, как комната на несколько секунд наполняется громким надрывным криком, — Что такое? — столбенеет старший, — Арс? — он спешно садится рядом. Голубоглазый тут же прижимает ладони ко рту, заставляя себя утихнуть, и пару раз дышит, подавляя неконтролируемые всхлипы.       — Ничего, — уже не так звонко говорит парень и вынуждено садится, чтобы просто-напросто не задохнуться собственными соплями, которые стекли в горло и перекрыли проход воздуху.       — На, высмаркивайся, — Антон замечает эти активные, нервные, но бесполезные попытки задышать, поэтому быстро отыскивает бумажные платочки, — Ну, всё, всё. Что ты так? — ласково обращается мужчина, поглаживая подростка по голове, пока тот всё роняет слёзы и никак не может остановиться и успокоиться.       — Да ни… ничего! Уйди! Нахуя ты вообще… пришёл? — не восстановленное дыхание заставляет делать нервные паузы на беспорядочные вдохи, а возрастное бунтарство даже сейчас даёт о себе знать, ещё и так резко, что удивляется даже сам десятиклассник, — Норм всё было, пока ты не припёрся! — стоит с жуткой злобой сказать это крёстному в лицо, как Попов с новой силой обливается слезами, в этот раз полулёжа разворачиваясь носом в спинку дивана. Неприятно, стыдно, ещё и больно. Ну что за издевательство? Мальчишка слишком жалобно содрогается в рыданиях, поэтому Шастун не может себе позволить уйти вот так, оставив ребёнка одного.       — Я не хотел делать больно, Арсюш. Ну температура слишком высокая, ты горишь, пойми, пожалуйста, — взрослый с неким опасением гладит худощавый бок пацана, — Ну, тиш-тиш, хороший мой, — шепчет Антон на усиливающиеся всхлипы.       — Да блять! — младший бьёт кулаком обивку и наконец теряет силы. Перестаёт сжиматься и обмякает, продолжая остаточно всхлипывать и на автомате кусать нижнюю губу.       — Солнышко ты, такое маленькое солнышко с тучками. Тише, яркий мой, — Антон не сдерживает нежных слов и гладит мальчишку от самой макушки и до колен, проходясь по голове, шее, плечами, бокам, спине и бёдрам, — Всё хорошо…

***

      — Да что ж ты будешь делать? — непонятно кому шепчет Антон, сосредоточенно водя головкой стетоскопа по худой спине мальчишки.       — Чего? Кх-кх-кх! — нервно вопрошает Попов, поворачиваясь снова лицом, пока старший убирает стетоскоп на журнальный стол.       — Боль в грудной клетке? Отдышка? — обоснованно предполагает мужчина, расслабленно сидя на табуретке перед диваном.       — Немного, — боязливо соглашается Арсений, почему-то уверенный, что эти симптомы не сулят ничего хорошего.       — Ляг-ка на спину, — просит врач и твёрдо укладывает ладонь на груди больного, — Глубокий вдох, — стоит парнишке попробовать вздохнуть, как он тут же начинает кашлять, — Угу. Тише-тише, — мужчина подаёт младшему стакан воды, напряжённо сидя рядом.       — Короче, выпью всё, что надо. У меня тренировка сегодня, а там и соревы на носу, уже в это воскресенье, — не очень увлечённо рассказывает Арсений, тяжело дыша.       — Я тебя с твоей пневмонией на раз-два в стационар положу! Три недели там проваляешься, уколы получать будешь! На тренировку он собрался. Голова на месте? Когда ты вообще успел заболеть? — немного психует Шастун, поджимая губы, и проницательно глядит на немного опухшее лицо ребёнка напротив, — Никаких тренировок, никаких соревнований, ник…       — Да как? — взрывается брюнет, тут же тяжело откашливаясь, — Ты, — теперь он ещё и хрипит, — Ты, блять, представляешь, как я всех подведу? Я сбегу нахуй с больницы и пойду играть, понял? — злится Арсений, не в силах вообразить себе описываемую крёстным ситуацию.       — Ты и трёх минут со своим лёгким там не продержишься! Чувствуешь же — слева хана, — пытается вразумить взрослый, тоже начиная сильно нервничать.       — Да насрать! Лёгких два, на правом вывезу! Я спортсмен или как, по-твоему? — продолжает гнуть своё мальчишка, но, как назло, снова заходится в кашле и в этот раз буквально норовит задохнуться. Антон поддерживающе гладит по спине, чувствуя явное беспокойство за крестника.       — Прекращай орать, сейчас всё горло себе посадишь, — строго наставляет врач, — Я тебя понял прекрасно, но ты не в силах что-то изменить. Одевайся, мы едем в больницу.       — Не-ет! — голос вновь садится, а в гортани словно что-то трескается. Эта боль настолько сильная, что Арсений сжимается пополам, хватается руками за шею и стирает с глаз выступившую влагу, — Не поеду! — шепчет он упёрто.       — Только на обследование: общую кровь и рентген, ничего страшного. Одевайся, — объясняет Шастун и уходит, стараясь тем самым избежать продолжения конфликта, — Арс!       — Ну что «Арс»? — разводит руками младший, лёжа поверх одеяла в пижаме, в то время как врач уже стоит одетый, — Я сказал, что никуда не поеду. В чём проблема? Ты и так меня крутил-вертел тут, как хотел, и сам же сказал — пневмония. Я согласен на любые таблетки, но без больницы, — твёрдо объясняет свою позицию мальчишка, коротко прокашливаясь. А сам чувствует, что на долго его упорства сейчас не хватит. Мозг будто расплавился.       — Арс, — вздыхает мужчина, медленно подходит и садится на край дивана, — Препараты бывают разные, их очень много и они все для разных ситуаций. Осмотр дал мне лишь поверхностную информацию, а тот же анализ крови расскажет сразу почти всё. Рентген для подтверждения диагноза и запущенности. И только тогда, когда оценю всю имеющуюся информацию, я смогу правильно подобрать тебе лекарства, — терпеливо, по-доброму так объясняет Шастун, абсолютно чистыми глазами бездумно рассматривая крестника, — И чем быстрее я узнаю полную картину, тем выше вероятность, что это будут таблетки, а не по три укола в день, — вдруг акцентирует шатен, теперь уже глядя точно в большие голубые глаза. Парнишку разговор явно немного вразумил, а последний факт и вовсе заставил переживать о дальнейшей целостности своего организма, — Одевайся? — слегка улыбается Антон и встаёт, выходя в коридор.

***

      — Сейчас действуем по общему плану, а утром придут анализы и начнём уже конкретно драться, — поясняет взрослый, после того как в бледного и помятого Арсения удалось впихнуть пять ложек супа. Зеленоглазый протягивает две белые таблетки широкого спектра и одну жаропонижающую, и брюнет уже без возмущений запивает их водой, — Допей.       — Нет, — сказал, как отрезал. Попов поднимается на ватные ноги, опираясь о стол, и плетётся в зал, где заваливается на диван и почти сразу же засыпает. Дурацкий поход в больницу забрал все силы: то стал криво на рентгене, то вены не видны, то вены тонкие, то недовольное «Мальчики должны быть смелыми! Какие обмороки?». Одни проблемы, а не обследование.       — Ну что значит «Нет», твою мать? — сам с собой ругается Антон, пока моет посуду. Он заходит к ребёнку чуть позже, проверяет отсутствие температуры или других серьёзных изменений и уходит к себе. Да, Шастуну удалось выпросить отгул на день, но бумажную работу никто не отменял.

***

      На следующий день Арсений просыпается только к обеду. Его будит звук ключа в замочной скважине — это Антон решил в обеденный перерыв заскочить к больному подростку.       — Доброе утро! — бодро начинает врач, — Пришли твои анализы. Я назначил антибиотики, всё купил и принёс. На стикере напишу подробно, когда что принимать. Если хочешь вылечиться — выполняй, а не возникай, — информативно повествует старший, но вот брюнет, кажется, всё ещё дремлет и слушает в пол-уха. Попов слышит, как мужчина уходит ненадолго, явно моет руки, чем-то гремит на кухне, а потом просовывает ему в под мышку градусник, — Можешь ещё немного полежать, но через полчаса чтобы пять ложек каши и нужные таблетки были в тебе. Понял? — мягко наставляет Шастун, потрепав мальчишку по волосам, и поддерживающе улыбнулся сонным, чуть открывшимся голубым глазам.       — Угу, — тихо, с хрипотцой отвечает пацан, глубоко вдыхая носом и кашляя.       — Как самочувствие?       — Сдохну щас, — содержательно, — Будто меня асфальтоукладчик переехал, всё пиздец как болит, — выдавливает из себя Арсений и действительно чуть морщится, поворачиваясь немного набок, — Кх-кх-кх! Кх-кх!       — Блин, не оставлять бы тебя одного, конечно… Но кто меня отпустит? — Антон немного взволнованно разговаривает сам с собой и запускает ладонь в смолистые волосы, расчёсывая.       — Да, боже, справлюсь я. Чё ты паришься? — ворчит младший, хмурясь с попрежнему закрытыми глазами.       — Ты сегодня, дай бог, с кровати встанешь, — невесело прогнозирует Шастун и вытягивает градусник, — Высокая, тридцать восемь и восемь. Сбивать надо, сейчас тебе таблетку принесу.       Весь день Попов и правда только валяется в кровати, еле-еле поднимая тело в туалет несколько раз. Даже телефон отдыхает рядом на журнальном столике, ведь все силы у организма уходят на дыхание, кашель и не редкие желания попить.       Антон носится рядом весь вечер, как только приходит с работы. Он кормит, поит, даёт таблетки, сиропы, водит в туалет и следит за температурой, которая к вечеру снова норовит перепрыгнуть отметку в сорок градусов. Но, как же Арсений рад, им удаётся избежать укола — температура благополучно падает и от таблетки, поэтому спит парень почти полностью спокойно. Только первые десять минут мешают мысли о слишком заботливом и взволнованном Антоне, что кружился над ним весь вечер, словно Арс — годовалый ребёнок.

***

      А вот на следующий день сил у мальчишки явно прибавилось. Он вспомнил про щенков, про необходимость их кормить и окружать заботой, про больную лапу Джена, про завалявшийся пакетик корма в рюкзаке… Надо было срочно собрать все силы в кулак и сгонять на заброшку, ведь завтра уже суббота, а значит, врач будет дома весь день, и возможности выйти на улицу не будет.       Подросток первым делом смотрит время на телефоне. 11:37. До четырёх времени ещё относительно много, поэтому можно даже съесть ложку каши и выпить таблетки — на соревнованиях хотелось присутствовать слишком сильно. В итоге на сборы ушло каких-то полчаса, правда за это время Арсений успел подумать о том, что сегодня точно выкашляет свои лёгкие. И сдерёт слизистую с горла.       Оделся пацан всё-таки тепло: майка, кофта, ветровка, джинсы и ботинки с тонким мехом вместо кроссовок. В первый карман поместился один пакетик корма, во второй — ключи и деньги на ещё три пакетика, в третий (задний) — телефон. Полностью готовый он вышел из дома, морщась от порывистого ветра.       В магазине приходится словить несколько осуждающих взглядов от бабушек и мам с детьми. Подумать только, как людей раздражает чужой кашель! Хотя, если подумать, вполне обоснованно, конечно, учитывая ещё и то, что у Попова пневмония. Но сейчас эти косые глаза и осуждающие лица только раздражали. И жутко. При его состоянии было слишком сложно думать о каких-то общественных принципах и соображениях, мысли были только о предстоящей встречи с щенками.       Арсений жутко соскучился по этим родным пушистым комочкам счастья с кристально чистой душой. Ему хотелось прижать каждого к себе, погладить, прошептать кучу ласковых слов, получить «поцелуи» в нос и ощутить живую радость в их серо-голубых глазках. Радость от того, что хозяин вернулся.       Вот заброшка уже маячит на горизонте. Парень глухо прокашливается. Почему-то на душе вдруг становится тяжело и как-то напряжённо, волнительно. Подросток легко списывает это на не лучшее состояние его лёгких и на мандраж перед долгожданной встречей. Всё-таки не возможно не предвкушать что-то прекрасное без капельки волнения.       Мальчишка привычно обходит сломаные кирпичи и деревяшки и проходит в глубь старого недостроенного здания.       Интересно, почему его не достроили? Наверное, как всегда, финансирование прекратили…       — Ц-ц-ц! Кх-кх! Уголёк, Джен! Я пришёл, родн…       Арсений застывает на пороге дальней комнаты. В углу, где располагалась два дня назад коробка-будка для щенков, сейчас лишь чёрно-серая пепельная кучка и пятно, немного размазанное. Нет мисок, нет цветного канатика, который десятиклассник купил буквально три, может четыре дня назад, чтобы животные играли, пока он, Арс, занят. Нет ни одеял, ни коробки, ни… ни, собственно, щенков. Только пугающий и приковывающий к себе взгляд пепел.       — Уголёк! Джентльмен! Ц-ц-ц! Идите ко мне, золотые мои! — отчаянно зовёт Попов, неустойчиво поворачиваясь во все стороны. Он тяжело дышит, пытаясь услыхать знакомый цокот коготков или лай, но вокруг только пугающая, холодная тишина, — Ц-ц-ц! — парнишка резко бросается с места и оббегает всю заброшку и внутри, и снаружи. Даже выглядывает на оживлённую улицу, взглядом цепляясь за всё чёрное.       Но щенков нигде нет.       Он на дрожащих ногах возвращается в комнату, служившую щенкам домом. О самом плохом думать крайне не хочется. Хочется верить, что они просто где-то гуляют, что их приютили, забрали в добрые руки… Но мозг, как назло, занимает только мысль о том, что их… сожгли.       — Не-ет! — беззвучно сам себе твердит Арсений, пошатываясь от ужаса, но не может отвести взгляд от пепла в углу, — Нет… Нет-нет-нет! Нет, сука, нет. М-м, — он быстро мотает головой, как никогда плотно поджимая губы, и неосознанно отклоняется назад. Чуть было не падает, но опирается спиной о стену и отрывисто съезжает по ней вниз. Округлые большие глаза наполняются слезами, но парень не моргает, только с испугом и внутренней паникой глядит на серый песок в углу. Руки дрожат сильнее коленей, ком стоит в горле, а сердце колотится всё быстрее.       Ледяными руками Арсений быстро открывает группу «Подслушано» его района в ВК и быстро находит там фото, которое один в один схоже с той картиной, которая предстаёт сейчас перед ним. Чтобы прочитать текст, приходится всё же убрать влагу с глаз.       Живодёры, найти и посадить их! Что животные сделали? Никогда никого не трогали эти собачки, каждый день их подкармливала! Какие-то уроды подожгли ночью коробку с щенками!       Дальше Арсений не читал. Телефон просто выпадает из окоченевших рук и глухо, несильно ударяется о бетон.       Щенков подожгли. Прямо в коробке. Живыми. Их удержали в коробке, подожгли. Уголёк и Джен наверняка скулили, пищали, им было больно, они задыхались, метались, гавкали, плакали, звали на помощь… Господи.       Арсений против воли представляет эту картину перед глазами и хватается за волосы. Его лицо перекашивает гримаса ужаса и боли, а сам он беззвучно кричит куда-то вперёд. Из глаз льются слёзы, а на сердце будто падает раскалённый метал. Всё тело сковывает отчаяние, страх и жуть. Арсений просто не понимает, куда себя деть. Воображение строит слишком детальные трагические картинки, со всех ракурсов, во всех подробностях и даже со звуком. Попов кричит уже в голос, пусть и хрипло. Он не знает, что ему делать и куда податься, просто не понимает и не может, не хочет.       Хочет вернуться на два дня назад и забрать обоих к себе на квартиру. Плевать, что скажет мама, когда вернётся! Абсолютно всё равно — ведь они бы были сейчас живы! Джентельмен — скромный чёрный щенок с белым пятнышком на шее, ласковый и тихий. Уголёк — активный полностью чёрный щенок, голосистый хулиган и обжора. Оба слишком милые и добрые, слишком понимающие и открытые. Они давали Арсению любовь, тепло, заботу, энергию, непонятно откуда взявшуюся надежду на какое-то прекрасное будущее. Почему-то казалось, что эти крохи принесли в мир столько счастья, что, пока они рядом, жизнь будет чудесна. И Арсений совсем не думал о том, что они могут убежать или стать злыми. Как и совсем не думал, что они умрут. Да ещё и так. В это просто не верилось.       Мальчик всё так же сидел на бетоне, глядел стеклянными синими глазами на кучку пепла и ронял слёзы на свою одежду. Он стучал по стенам, сбивая до боли костяшки, бил себя по груди, не выдерживая давления собственного сердца, тарабанил ногами по полу и рыдал. Он слишком любит этих малышей, слишком дороги они ему, слишком много они значит. Как теперь можно жить без них? Как?!       Арсений не знает, сколько времени он сидит вот так, на полу, опираясь о холодную стену, и смотрит лишь в одно место в этой комнате. Его накрывают воспоминания буквально недельной давности и это бьёт хуже кувалды и режет хуже ножа. Невозможно. Просто нестерпимая боль. Арсений совершенно не знает, куда себя деть и что сделать, он мотается из одной стороны в другую, тщетно пытаясь отогнать и мысли, и картинки. Он снова плачет громче, сильнее стискивает руки в кулаки и выгибается, как при судорогах. Моральная боль слишком сильная для него.       Ещё через время, когда приступы, кажется, утихли, где-то в стороне звонит его, Попова, телефон. Мальчишка доползает до него: «Антон крёстный». Молча снимает трубку.       — Арс, ёб твою мать! Ты где? — возмущённо кричит Шастун. Он стоит посреди квартиры, где, какого-то чёрта, нет больного подростка.       — На заброшке, — сипит парень через долгую паузу, за которую старший уже успевает надумать всё подряд.       — Какой заброшке? Которая на перекрёстке, где телеграф ещё? — пытается быстро соображать мужчина, поняв, что что-то всё-таки не так.       — Угу, — еле слышно выдавливает Арсений, ослабшими пальцами с трудом удерживая телефон у уха.       — Я сейчас приеду, — нервно выдаёт Антон, пока не очень понимая, ругаться ему или утешать. Брюнет же истерически усмехается, роняя телефон на живот, и съезжает на пол всем телом, укладываясь на бок.

***

      — Арс, давай, надо домой, — взрослый приезжает на место в рекордные сроки, учитывая пятничный час пик. Он взволнованно трясёт мальчишку, оглядывает обстановку вокруг и совершенно не понимает, что подросток тут мог забыть. Ни тебе красивого вида из окна, где можно было бы посидеть со своей девушкой, ни мягкого старого дивана, который бы скрипел на весь район, ни еды и алкоголя. Нет, Антон бы не хотел видеть рядом с Арсением даже простую банку пива, но в его, Шастуна, детстве, в заброшках всё было именно так.       — Не хочу домой, — отрешённо мямлит младший, хотя хочется сказать это громко, чётко, обязательно с небольшим наездом.       — Надо, Арс, ты болеешь. Тут холодно, нет таблеток, чая, у тебя уже температура, её надо сбить. Пойдём, пожалуйста? — просит мужчина, поднимая подростка в положение сидя. Его лицо совсем бледное, осунувшееся и печальное. Опухшие глаза, малиновые треснутые губы и влажная чёлка, немного в пыли. Парнишка незаинтересованно фокусирует стеклянный взгляд на Антоне, а у самого в голове туман, в котором невозможно разглядеть ни одной разумной или не очень мысли.       — Умереть хочу, — внезапно выдаёт мальчишка, — Сдохнуть. Нахуя я живу, ну вот скажи. Ну, реально! На-ху-я. Я не понимаю, — слишком безэмоционально. И Шастуна это пугает ещё сильнее, ведь глаза — зеркало души. По крайней мере, так говорят на уроках литературы и во всяких философских книжках. И, если принимать это за чистую монету, то на душе у Арсения явно какая-то тоска, — Вот что я, сдался я вам, что ли? Кому я нужен вообще? Никому не нужен, — последние вопрос и ответ звучат настолько печально и точно, что у старшего внутри что-то больно колет.       — Арсюша, мне нужен. Очень нужен, солнце. Живой, весёлый и здоровый дома, — трепетно гладит по голове врач, преданно заглядывая в серо-синие глаза, что внимательно, с долей неясности смотрят в ответ, — Поднимайся, золотой, — он практически сам вытягивает не особо сопротивляющегося парня вверх, а потом идёт с ним под руку к машине. Усаживает совсем слабого Попова на переднее сидение, пристёгивает и мчит домой, отпаивать напряжённого ребёнка горячим чаем.