Stay (with me)

Момо лежала, завернутая в одеяло, забрав большую его часть себе. Минхо занял джисонову половину кровати и неустанно смотрел в потолок, пытаясь что-то отыскать или найти точку, в которой можно замереть, забыться, как это было несколько дней подряд. Сейчас только не было подле надоедливого Джисона, постоянно державшего его за руку, гладившего по волосам и шептавшего что-то успокаивающее, нежное, глубокое. Джисон так и не вернулся к утру. Минхо не ждал. Однако так и не смог уснуть, не заслышав звук открывающейся двери. Джисон отсутствовал целую ночь. Несколько часов, погруженный в темноту, он плутал неизвестно где, проводил время неизвестно с кем. Все ли с ним хорошо? Устал ли? И еще миллион подобных вопросов. Вот только… Минхо уверен, стоит Джисону зайти в комнату, и вся усталость соскользнет с его мягкого лица. Была ли то маска, чтобы скрыть перенапряжение, которое ясно чувствовалось даже в его бережных и нежных касаниях, или Минхо действительно так на него действовал? Узнавать правду пока не хотелось. В последние дни Минхо мало задумывался о других. Да и о себе тоже. Серое безразличие лишь на несколько мгновений рассеивалось, позволяя краскам проникнуть в самую глубь собственной пропасти, хоть ненадолго окрашивая ее склоны в пурпурный, голубой, мятный. А после вновь безликость наступала, душила и выбивала весь воздух из легких. Минхо уже не задыхался, привык к подобным истязаниям. Порой ему казалось, что такая боль даже сладка, приятна и желанна. Она запускает стимул что-то почувствовать, хоть и истинный ее замысел был в полном отчуждении. Возможно, Минхо все же странный. Затуманенный разум объят печалью. Воспоминания об их совместных моментах взрываются в его голове, вызывая всепоглощающее чувство скорби и растерянности. Минхо бы соврал, если бы не признавал, что пытался, действительно пытался словами выразить свое опустошение, но безуспешно. Каждая попытка глухо замирала на губах, словно потеряв смысл. Его душа и сердце окутаны горем, которое возникло еще в тот день, когда его солнце перевели в больницу. Чувство потерянности и беспомощности уже тогда начало рвать на куски. Оно вонзало острые клыки и драло, истязало. Теперь же, когда хватка и жестокость стали в разы сильней, Минхо не чувствовал этой боли. Та приелась, отступила и дала возможность иной войне обрушиться на искалеченное тело. Минхо ощущал себя птицей с подстриженным крылом, помещенной в золотую клетку и какой-либо лишенной возможности и права взлететь в небо в поисках утерянного или нового счастья.  – О чем думаешь? – сонным, даже хриплым голосом спросила Момо. Ее глаза еле приоткрылись. Света в комнате не было, но девушка все равно нахмурилась, будто к удару приготовилась, и вновь опустила веки. – Со временем все будет хорошо, нужно лишь просто жить. Если слишком много думать и беспокоиться, только себе сделаем больно. – Какая ирония, – хмыкнула Момо, – слышать подобные слова от безумного мыслителя, погрязшего в собственной тюрьме из боли и саморазрушения, – Минхо не обратил внимания на ее попытку неудавшегося поэта. Ночная тишина вдруг стала слишком громкой и тяжелой. Момо посмотрела на Минхо таким глубоким взглядом, что в горле пересохло. Минхо не смотрел в ответ, но чувствовал это. Он прекрасно знал, на что способна подруга. У Минхо не было необходимости держать с ней зрительный контакт, чтобы дословно воспроизвести каждое слово. Они слишком хорошо друг друга знали, чувствовали и понимали.  – Слушай, – девушка подложила руку под голову, – если бы тебе сейчас предложили навсегда избавиться от всех эмоций и чувств, ты бы согласился? Минхо продолжал разглядывать потолок. – Не чувствовать ничего или оставить все как есть? – Ничего. Я бы хотел не чувствовать ничего… и никого. Момо поджала губы и кивнула. Наверное, именно такой ответ она ожидала услышать. Она не удивилась подобным словам, не казалась озадаченной. Возможно, Минхо все же легко прочесть. Или же Момо доступен код, открывающий дополнительные страницы, на которых и скрывались ключевые подсказки. – Меня устраивает, – девушка отвернулась, повторяя позу друга. – Не чувствовать ничего лучше, чем играть в русскую рулетку каждый божий день. Вот только… не будет ли тебе слишком скучно от такого однообразия? – Это лучше, чем иметь шанс испытать это вновь. – От неизбежности некоторых событий не уйти. – Пошли они нахер. – Да, – хрипло выдохнула Момо, – пошли они все… нахер.

*****

Полностью черный костюм неприятно давил, душил, сковывал. В отражении чистого стекла виднелась небольшая группа людей. На их лицах читались лишь боль и печаль за того, кто лишился опоры, за того, кого уже не вернуть никогда. Минхо стоял ближе всех к квадратной ячейке, украшенной пышными хризантемами и белоснежными лилиями, чей аромат слышался еще на входе в колумбарий. Минхо смотрел то на начищенную урну, то на его совместные с бабушкой фотографии. Те самые, где запечатлены их взросление и старение. Минхо не плакал. Влага не собиралась подступать к глазам. Она пропала, испарилась, ушла глубоко в пустоту, где полностью заледенела, не оставляя шанса даже крошечной капле. Сердце мерно билось, пока грудная клетка разрывалась. Перед глазами вновь проносились обрывки недавнего последнего прощания, сжигания и передачи урны, внутри которой осталась лишь горстка пепла, что раньше была всем для Минхо. Где-то в ней скрыта милая улыбка и добрый смех, затерялись ласковые прикосновения и теплые поцелуи, остались честные признания и бывалая уверенность. Пропал солнечный и сладкий запах, и воспоминания теперь лишь наполовину целые, более ни с кем не разделенные. Минхо смотрел неотрывно на урну, будто слыша тихий любящий голос. И слова в голове кружат, твердят, вопят, пытаясь связки сорвать. Чуть позади стояла Момо, устремив взгляд в ноги. Худые плечи поникли. Слезы текли будто за двоих. Они жгли и разъедали. В них словно играли картинки прошлого – такие живые и чистые, что хотелось собрать те в ладонях, а после осторожно, не упустив ни одной, в глубокую стеклянную чашу перелить, чтобы по ночам, когда становится тяжелей всего, наслаждаться, утолять боль. В стороне стояли родители Минхо и тоже плакали. Вот только их слезы были скорее крокодильи, ненастоящи, противны. Они будто отыгрывали сцену великого фильма, надеясь на оскар. Их трясло, но даже дрожь являлась дешевой фальшивкой. Джисон смотрел Момо в спину, соединив руки за спиной. Родители, стоявшие по обе стороны, осторожно держались за его предплечья. Доктор Ким и несколько работников с постояльцами дома престарелых также плакали, прощаясь с любимой подругой и пациентом. Джо Квон остался в стороне, держа небольшой букет, чтобы после передать Минхо. Минхо никого не слышал. Только ее и себя замечал, чувствовал, ощущал. На плечах возник фантом крепких объятий, приятной тяжестью придавливая к полу. Мелкая дрожь промчалась по спине, вынуждая внезапно вздрогнуть. Время шло. Люди начали уходить, тихо прощаясь. Удаляющиеся шаги отражались от стен и разносились по всему зданию. А вслед им смотрели многочисленные ячейки с усопшими. Квон незаметно вложил букет в руку беззвучно скорбящего и направился к выходу. Госпожа и Господин Хан легонько дотронулись до плеч Минхо и Момо и после удалились. Их осталось трое. Джисон смиренно ждал, вспоминая их с Госпожой Ли малочисленные встречи, наполненные секретными разговорами, улыбками и откровениями, где не было места стеснению и увиливанию. Момо вспоминала все их прогулки, обеды, небольшие путешествия. А Минхо – ссоры и слова, что он так и не успел произнести, планы, которые так и не смог осуществить – не успел. У его солнца была целая галактика звезд. Вот только исследовать ее он полностью не успел. А смог бы вообще? Наверное, нет. Теперь уж точно нет. Прошло еще немало времени, прежде чем Момо покинула здание. Ее трясущиеся ноги норовили сдаться, не смея больше держать девушку, отчего Джисон решил проводить ее до парковки. За руль она села куда более охотно, чем до этого. Голова опустилась на руки, крепко вцепившиеся в руль. Даже за закрытой дверью Джисон смог расслышать ее долгий выдох – болезненный, беспомощный, скорбящий. Хрупкое тело затряслось. Она вновь заплакала. Вернувшись, Джисон застал Минхо сидящим на полу и прислонившимся спиной и макушкой к стеклу. Глаза вновь закрыты, челюсть напряжена. Красные пятна покрыли его кожу. Вот только слезы так и не появились. Минхо мысленно говорил все, что не успел, не осмелился, не решился. Немые слова уносились куда-то вверх, а после под стекло, проникая внутрь урны. А там пепел шевелился, танцевал, в небольшие фигуры превращался. Почувствовав знакомое тепло, Минхо опустил голову на плечо Джисона и сильней сжал небольшой воздушный букет. Маленькие цветки создавали пышное поле – его бабушка любила гипсофилы. Вот только теперь не радость они приносят ей, а слова прощания, любви и вечной благодарности за годы, что они вместе провели, за счастье, за любовь и за поддержку. Минхо и Джисон уходили, когда небо окрасилось в легкий мармелад, а ветер, хоть и прохладный, но не сильно кусал. Букет провожал их, удобно расположившись перед фоторамками. Разноцветные цветки теперь будто продолжали небо за окном, становясь мягкими облаками. А за ними ярко улыбалась женщина, которая пахла не просто лучом, а целым солнцем.

*****

Неделя закончилась. Воскресенье сменилось понедельником, и звук будильника разбудил двоих. Джисон недовольно промычал и попытался отвернуться, накрывшись одеялом, в то время как Минхо выключил убийственную трель и безэмоционально направился в ванную. Минхо быстро принял душ, высушил волосы и почистил зубы. Мешки под глазами стали отчетливей. Бессонные ночи его все же доконают. Но как спать, когда образы до боли любимые и счастливые, а после, когда глаза открываешь, мираж растворяется, оставляя одного, беззащитного и брошенного. Уж лучше тогда вовсе не спать. Минхо взглянул на часы. Это был третий день, когда он смотрел не в одну точку, а делал что-то самостоятельно. Вот только действия казались механическими, лишенными жизни. Словно совершенная кукла, обтянутая теплой кожей, а внутри – искусный механизм, похожий на человеческий. Минхо быстро закончил приготовления к учебе и, проверив сумку, вышел из комнаты. В коридоре его застала мама Джисона, глядевшая на него с нескрываемым интересом. Минхо не чувствовал себя зверем в клетке. Взгляд женщины был беспокойным, но теплым, любящим. Откуда в нем столько любви? Почему та обращена на него, незнакомца? – Доброе утро, Минхо. Будешь завтракать? – парень молча кивнул, будто здороваясь и отвечая за раз. Минхо подошел к столу, где для него отодвинули стул, и сел. Несколько чашечек с закусками, рисом и яичным омлетом тут же оказались перед носом. А за окном весна наконец начала раскидывать свои сети, прогоняя следы уж больно холодной зимы. – Спасибо, – почти беззвучно поблагодарил Минхо и опустил взгляд. Неловко? Странно? Непривычно? А может, страшно? Легкий взмах тепла внутри осветил края глубокого обрыва. Частички пыли и песка засверкали золотом, опускаясь все ниже. Но чем дальше те падали, тем быстрей блеск иссякал, затухал, умирал. Закончив с завтраком и помогши загрузить все в посудомойку, Минхо вышел на улицу. Еще прохладный воздух украсил щеки мягким румянцем. Долгая и одновременно короткая прогулка на время очистила мысли. Теперь в них не было былой боли, тяжелой грусти и склизкой безысходности. Лишь образы недавних встреч и бессмысленных разговоров, что с ним пыталась завести Мин Су. С Дарой оказалось проще. Та лишь в начале что-то произнесла, а после молча сидела рядом, занимаясь своими делами. Порой она окликала Мин Су, прося успокоиться и перестать давить вопросами. Их встреча длилась не больше двух часов, однако для Минхо та тянулась куда дольше. Джисон тогда только плечами пожимал и тяжело вздыхал, не зная, как лучше поступить. Минхо не нуждался в его вмешательстве. Оказавшись среди одногруппников, тяжелая дверь израненной души захлопнулась, поворачивая все замки по несколько раз. Никто не проберется внутрь, не заденет, не тронет, не поранит. Минхо бы хотел, чтобы все, как обычно, не обращали на него внимания, но сегодня все иначе. Возможно, староста не смогла удержать язык за зубами. Иначе как объяснить, что его группа так смотрит, разглядывает, шепчется? Или, может, дело в новом слухе? Что же на этот раз? Шепот усиливался, окружал. Минхо лень вслушиваться. Он закрыл глаза и лег на сцепленные руки, дожидаясь, когда в аудиторию войдет преподаватель и закончит эту канитель. И вот ушей касаются обрывки фраз, концовки слов. Но Минхо все еще плевать. Пустота внутри вновь разверзлась, стала шире, глубже, тягуче. Она засасывала в темноту, где холод даже перестал доставлять неудобства. Не было ничего. А вокруг, даже за стеной – в коридоре – окружающие шепчутся, подобно шелестевшим листьям на ветру. Слухи вновь распространялись, будто вихрь, хитрыми и извилистыми путями достигая ушей каждого. Злобные слова пленяли доверчивых слушателей и приказывали дальше передавать и украшать, преумножать. Минхо слышал эти шорохи, чувствовал взгляды, замечал уведомления, но они не проникали в его руины – дверь намертво запечатана. Да и толку в этих словах? Они ничто по сравнению с тем, что произошло, с тем, что ранило настолько сильно, раз дыру в груди насквозь проделало. Минхо открыл глаза, лишь когда профессор подал голос, приковывая все внимание к себе. Минхо глядел на него отрешенно, безразлично и все же с хрупкой толикой благодарности. Та промелькнула на мгновение: засияла и тут же погасла, навсегда исчезнув. А после в его глазах вновь появилась пустота, распространяющаяся душевную боль. Вторая пара подходила к своему логическому завершению, когда дверь резко распахнулась, и в аудиторию вбежал запыхавшийся Джисон. Тяжелое громкое дыхание было сухим и разрывающим горло. В уголках глаз застыли слезы, а румяные щеки стали еще ярче из-за теплого воздуха в помещении. Он щурился, будто боялся надолго закрывать глаза. Рука крепко вцепилась в дверную раму, удерживая от падения. Ноги слегка тряслись. – Молодой человек, вы время видели? – преподаватель посмотрел на опоздавшего недобрым взглядом, нахмурившись, и сложил руки на груди. Джисон, по-прежнему тяжело дыша, махнул рукой и, найдя, кого искал, направился к нему. Преподаватель продолжал что-то говорить в спину, но Джисон не обратил внимания. Взгляд устремлен точно на Минхо, который продолжал смотреть вперед, вчитываясь в длинные запутанные предложения на экране. Джисон сел подле Минхо и, с болью сглотнув слюну, прикоснулся лбом к его плечу. – Какого… черта… ты тут… а мне… не… сказал, – слова давались ему с трудом, застревали где-то в середине горла, а после вырывались запоздалым импульсом. Минхо промолчал. Дышать не хотелось, не то чтобы отвечать. Лень, нежелание, безразличие – новые спутники, которым по душе подобное поведение. Минхо медленно моргнул и продолжил свои записи. – Придурок, – все еще с надрывом. – Мог бы хоть записку оставить. Я все этажи оббежал, к тебе домой приперся. Если уж так говорить тошно, хоть бы сообщение написал. Бесчувственный ты, блин. Я думал, что-то стряслось. А вдруг ты поранился? Или тебе стало плохо? Черт побери… предупреждай, если уходишь. Пальцы отчаянно сжимали рукав мягкой спортивной кофты. Натянутая ткань немного сковывала, отчего Минхо переложил ручку в другую руку и продолжил запись. Джисон глаза закрыл и вновь протяжно выдохнул. – Ты еще и амбидекстр, – губы внезапно изобразили ломаную улыбку. – Я до колумбария добежал, думал, ты там. Еще и Квону дозвонился, вдруг вы с Момо у него. Минхо не шевелился более. Рука замерла, так и не закончив предложение до конца. Взгляд застыл на странице. Картинка слегка расплылась. А горячее дыхание Джисона продолжало опускаться на рукав, грея и проникая к коже. Легкий поцелуй почувствовался на плече, и сразу после Джисон отстранился. Вещи из сумки он не доставал. Не было в этом никакого смысла: до конца пары не больше десяти минут. Да и нужных принадлежностей в нем, скорее всего, не было и в помине. Джисон все же нашел в сумке ручку и по традиции оставил в уголке листа быстрый рисунок. Все оставшееся до конца занятия время Минхо разглядывал чернильный цветок, а Джисон неотрывно смотрел только на Минхо.

*****

Весь оставшийся день Джисон ходил за Минхо хвостом. Ему не было дела до учебы. Глаза прикованы к тому, кто не видел четко, ярко, живо. Только ушей постоянно касалось что-то грязное, противное и зловонное. Обрывки слов и шуток, летевшие в Минхо, задевали Джисона. Он чувствовал, как его пальцы уже касаются этой жижи, а та лишь поднималась и засасывала глубже. Как Минхо не обращал на нее внимания? Как может оставаться таким спокойным? Стоило последнему занятию закончиться, Минхо сразу покинул учебное заведение. Он почти растворился в толпе студентом, пропав из поля зрения Джисона, однако ноги сами остановились у ворот, будто не желая идти дальше без своего золотого билета. Минхо наблюдал, как студенты проходили мимо, о чем-то болтали, смеялись или жаловались, фотографировались или попросту молчали, пребывая в своих раздумьях. Но все они были… живыми. Как только Джисон поравнялся, Минхо продолжил идти, более не оборачиваясь и не проверяя разделяющую их дистанцию. Джисон следовал по пятам, вторил движениям, чуть ли не дышал так же. Минхо шел тихо, легко и в то же время тяжко, с невероятным усилием. Механические движения всем своим видом показывали нежелание делать что-либо, находиться на улице, да и просто дышать. Быть может, перестав стараться и пытаться, станет легче? Куда он шел? Куда вели ноги? По каким дорогам ступали? Минхо не обращал внимания. Полное подчинение и доверие самому себе. И вот он уже поднимался по какой-то лестнице, а за спиной эхом разносились чужие шаги. Дыхание отражалось от стен, таких же холодных, как у Минхо в душе. Дверь поддалась с тихим скрипом. Холодный поток воздуха ударил в лицо, проникая под ткань и царапая кожу. Минхо выудил из рюкзака пачку сигарет и прикурил. Едкий дым, подхваченный очередным порывом, взметнул к небу. Доза никотина успокаивала, заглушая мертвые крики души. Минхо медленно приблизился к сетке, хватаясь за нее пальцами. Пустые глаза наблюдали за облаками, быстро перемещавшимися по небосклону. Минхо постоял так некоторое время, а после, не убирая одной руки, чтобы пальцами чувствовать каждое железное отверстие, направился куда-то, словно зная, где конец этой преграды. И ведь знал. В самом дальнем правом углу сетка была сломана. Однажды доктор Ким рассказал, что один буйный пациент в состоянии аффекта чуть не выдрал ее. Причину же того случая он так и не озвучил. Да и был ли он на самом деле, или же это излюбленное место работников, выпускающих пар после тяжелых смен или решений, он не знал. Факт лишь в том, что здесь сетку можно отодвинуть и присесть на самый край крыши, свесив ноги. Минхо никогда ранее не подходил к краям крыш так близко. Страх высоты брал свое, распаляя сердце и перегоняя кровь по венам в два или три раза сильней. Сейчас же не было ничего из этого. Ритм так и не изменился, ком в горле не чувствовался, а без легкой тряски в коленях стало как-то скучно. Минхо присел на самый край и затянулся. Легкие жгло, будто там больше нет места воздуху, а лишь дыму и легкому наркотику. Внизу проносились и сигналили машины. Прохожие спешили по своим делам. Несколько работников гуляли по небольшому скверу с пациентами. Минхо наблюдал за ними, будто за букашками. Едкий дым ласкал кожу, впитываясь в одежду и волосы. Длинные ресницы ловили свет лучей. Спина чувствовала на себе прожигающий взгляд беспокойных глаз. Когда с первой сигаретой было покончено, Минхо прикурил вторую, а потом еще и еще, пока пачка не опустела. Солнце уже начало медленно садиться, скрываясь за высокими зданиями, отражая лучи от стекол. Те окрашивались в розовый и золотой, но в глазах Минхо был лишь серый – грязный, мутный, печальный. Домой они вернулись ближе к девяти, когда сумерки опустились на землю, делая звуки громче, а чувства острей. Фонари удлиняли дрожащие тени. Минхо шел впереди, сунув руки в карманы. Ближе к дому он свернул в магазин, где купил несколько пачек сигарет, Джисон все это время ждал на улице, оставаясь лишь наблюдателем. А после, когда Минхо все же смог перекусить и, приняв душ, лечь, Джисон помог ему заснуть. Теплые объятия и легкие поцелуи в лоб, приятный шепот и нежность сделали свое дело. Минхо заснул быстро и крепко, позволяя Джисону вновь собраться и исчезнуть. Следующий день оказался похожим на предыдущий, за исключением того, что Джисон теперь с самого утра шел рядом. Порой их плечи соприкасались. Джисон пытался о чем-то поговорить, завлечь и отвлечь, но Минхо шел молча, упрямо смотря вперед. В университете опять шептались и рты прикрывали. Мин Су пару раз делала замечания, но со стороны те казались слишком нелепыми. И все же она делала это не ради некой дисциплины и уважения к одногруппнику, особенно зная его ситуацию, а ради другого, того, кто сидел рядом с источником слухов. Минхо было не до этого. Когда пары вновь подошли к концу и все стали собираться по домам, Джисон помедлил, запутавшись в проводах зарядок, отчего Минхо уже начал спускаться. Выйдя в коридор и пройдя всего несколько метров, казалось, что он успел затеряться в толпе. Однако порой ощущения бывают обманчивы. Высокий парень со светлыми, явно не лучшей техникой окрашенными волосами преградил дорогу. Его руки были сложены на груди, отчего мышцы натянули рубашку. Минхо не нужно было смотреть, чтобы быть уверенным: тот улыбался – противно, самодовольно, предвкушающе. Кан Ран что-то говорил, смеялся, явно пытался вывести на эмоции. Вот только у Минхо их нет. Сгорели вместе с телом. Размеренное дыхание поселилось в ушах, на мгновение забирая все внимание себе. Минхо поднял на Рана усталый, незаинтересованный взгляд и молча обошел его. Слова лились рекой в спину, били, царапали. Но боли не последовало, лишь слабый ветер, который поник еще до достижения поставленной цели. Когда Кан Ран попытался схватить Минхо за руку, чтобы развернуть, звук тяжелого удара разлетелся по коридору. Минхо не обернулся, продолжая свой путь. Ран посмотрел на красное место на запястье, а потом на того, кто помешал. Джисон, тяжело дыша, выпрямился и лишь на секунду понадеялся, что не сломал чужое запястье. Удар ногой был сильным, даже слишком, но теперь ему плевать. Никто не смеет трогать Минхо. Теперь Джисон об этом позаботится. Минхо покинул здание университета, не обращая внимания на студентов, смотревших то на него, то на ругающуюся пару, еле сдерживающуюся, чтобы не распустить руки. Джисон нагнал Минхо на остановке, когда он уже подходил к подъехавшему автобусу. Они молча ехали до пункта назначения. Джисон не спрашивал, слепо доверился, понимая, что далеко никто сейчас убежать не в силах. Минхо привез их к колумбарию. Множество застекленных ячеек раскинулось перед глазами. Где-то еще виднелись принесенные подарки и букеты, а где-то была пустота: только ячейка и урна внутри. Ото всюду лился естественный свет вперемешку с холодным, искусственным. У Джисона сердце в груди пульсировало, в то время как у Минхо оно будто перестало биться окончательно. Проходя вдоль рядов, Минхо видел лишь размытый фон, где изредка задерживались годы жизни неизвестных людей, имевших свою уникальную историю, которая оборвалась, отправляя рассказчика на вечный покой. С каждым шагом Минхо все глубже погружался в собственную беззащитность. Минуты вечного молчания давили, проникали в душу. Он долго вглядывался в нужную ячейку, подушечками пальцев проводил по небольшим букетам, проверяя состояние. В следующий раз он обязательно принесет новые. Ресницы задрожали, когда взгляд задел фотографии. Ее любимые. А после в отражении показался стоящий позади Джисон, с нежностью и тревогой следящий за каждым жестом Минхо. Ком подступил к горлу. Минхо прислонился лбом к стеклу, мечтая оказаться рядом со своим солнцем. Мысли уносили его мольбу куда-то далеко за пределы здания, выше облаков, распаляя сильней солнца. Картинки, нарисованные сознанием, казались слишком сладкими и манящими. Минхо отстранился от стекла и взглянул на Джисона из-за плеча. Тот сделал уверенный шаг ближе и одной рукой обнял Минхо, ладонью замирая на груди и ловя сердцебиение. Легкий поцелуй коснулся плеча, а после на то же место опустился подбородок, словно запечатывая след, сохраняя его тепло и не давая так легко исчезнуть. Минхо слегка наклонил голову назад, касаясь Джисона, и выдохнул. Спустя час они вновь оказались на крыше, но на этот раз какого-то жилого здания. Минхо сел в первом попавшемся месте, грудью облокачиваясь на тонкое холодное ограждение, и принялся выкуривать сигарету за сигаретой. Джисон забрал у него одну неначатую, поджег и затянулся. Никотин тяжело добрался до легких, отчего Джисон чуть не закашлял. Время тянулось медленно, плавно, естественно и однотипно. Минхо смотрел вниз, туда, где люди снуют и машины проезжают. Вроде далеко, но так близко. Джисон присел на холодный бетон, опуская голову на поникшее плечо. В отличие от Минхо, его ноги чувствовали опору. Взгляд устремлен в сторону, где ограждение оказалось больше похожим на цельную сетку, не то что пара прутьев за его спиной. Солнце почти скрылось, забирая за собой сочные краски. На следующий день шепот почти исчез. Всех скорее интересовала странная посещаемость Минхо, чем то, что раньше распространялось внутри стен. Минхо старательно записывал информацию в тетрадь. Ему доставляло больше удовольствия пользоваться ручкой, нежели ноутбуком. Монотонные движения и порой напряжение мышц позволяли ненадолго отвлечься от душевной боли, очищая разум. Но туман был слишком густым, едким, оставляющим странные следы. Пустота порождала его, закрывая все пути отступления, спасения, выбора. Минхо замуровывал себя с каждым днем все прочней. Стены становились слишком толстыми и плотными. Воздух холодел и уменьшался, вызывая панику, но даже ее Минхо не замечал. Когда же выстраиваемая бетонная клетка начинала закрывать небо, Джисон дарил тепло и нежность, разрушая губительную постройку. Его касания, сначала легкие, осторожные, предупреждающие, а после, когда сопротивления не возникало, становились уверенными, чувственными, согревающими. Порой губы оставляли легкие поцелуи – незаметные для окружающих, но такие ощутимые для них двоих. Джисон уже не спрашивал разрешения, не боялся ошибиться. Знал, что Минхо даст понять, если не готов или не желает подобного проявления нежности. А может, у него даже нет сил для этого? Вот и не отрицает, не защищается, не очерчивает границы? Взгляд Джисона такой пронзительно карий, полный мольбы, надежд и теплой уверенности в счастливом конце. Но зачем счастливый конец тому, кто уже погружен в холодные аккорды и игравший реквием через себя пропускает? Минхо смотрит на Джисона в ответ и видит сломленного, побитого собственными руками, измученного… Он видел себя. Во время перерыва внезапно стало слишком тошно. Минхо встал из-за стола и направился к выходу. Одногруппники занимались своими делами, не обращая никакого внимания на беглеца. Минхо затаил дыхание, когда оставалась последняя ступень. По аудитории разнесся глухой тяжелый звук падения, а после тихий хохот. Минхо распластался на полу, сильно ударившись носом. Слабое шипение прекратилось в следующее мгновение. Мгновенная боль отступила. Минхо самостоятельно поднялся и, неожиданно хмыкнув, исчез, оставив после себя недоумение, смешки и разговоры. Минхо вышел на улицу и, даже не думая отойти в специальное место, закурил, моментально отравляя организм. На него косо смотрели, кто-то сделал замечание, но Минхо не ответил, лишь глубже затянулся, чуть ли не закатывая глаза. Серость в глубине души стала колебаться от более темной к светлой. Волны раздражали. Джисон открыл дверь ногой, выходя на улицу. Запах никотина обозначил нахождение искомого человека. Джисон протянул забытую в аудитории куртку, которую Минхо сразу, без лишних вопросов натянул. Джисон поправил собственный рюкзак на плече и, крепче сжав одной рукой чужую сумку, вытащил изо рта Минхо сигарету, сделал затяжку и вернул владельцу. – Пойдем отсюда, – Минхо медленно кивнул, наблюдая за дымом изо рта Джисона. Джисон направился к выходу, на этот раз держа Минхо позади. Тот покорно шел следом, даже не думая отставать. Приблизившись к воротам, Минхо затянулся в последний раз и, прежде чем выкинуть окурок и выдохнуть дым, посмотрел в окна их аудитории. В стеклах виднелось три расплывчатых образа, наблюдавших за их совместным уходом.

*****

Минхо сел на привычное, но незнакомое место, впервые почувствовав еще не успевший нагреться бетон. Ноги парили в свободном падении. Очередная сигарета зажата между губ, взгляд устремлен вперед. Джисон сел рядом, повторяя позу. Он с опаской взглянул вниз и, поняв весь ужас высоты, который ранее не испытывал, предпочел разглядывать город, опустив голову на плечо Минхо и обняв его за руку. Минхо медленно, даже профессионально выдыхал дым, устремляя тот в небо. Сердце мерно билось в груди, словно оно вело свой собственный отсчет. Но что будет, когда произойдет обнуление? Каков итог? Чего или кого ждать? Минхо не знал, да и гадать не желал. – Как твоя рука? – внезапно спросил Минхо, выбивая весь воздух из легких Джисона. Немного охрипший от долгого молчания, но по-прежнему мелодичный голос разрезал звуки большого города. – Что? – не веря своим ушам, спросил Джисон. – Твоя рука. Судя по покраснениям, которые явно не из-за температуры, ты не поскупился, когда вмазал Сехуну или Дон Ёну, или им двоим. Когда вернемся домой, нужно будет обработать. Чего молчишь? Минхо приподнял уголки губ и искоса посмотрел на Джисона. Джисон с раскрытым ртом глядел на него в ответ, все еще не веря в происходящее. – Я… Я не… – Или можем зайти в аптеку по пути. Сделаем все там, – Минхо осторожно коснулся покраснений пальцами. – Спасибо за помощь и что заступался все время. Но дальше я попробую сам. – Но… – Я уже говорил, мне было больно, – вновь признался Минхо, захватывая все внимание Джисона. – Все тело ломило, ломало и словно разрывало. Мне было больно дышать, не то чтобы руку поднять. Я благодарен за твою настойчивость в каких-то базовых вещах. Не будь тебя, я бы тупо лежал, смотрел в одну точку. Уверен, врачам пришлось бы меня силком кормить или вставлять трубку, не говоря уже о гигиене, – Минхо улыбался, в то время как сердце Джисона разрывалось на части. – Думаю, тебе интересно, о чем мы болтали в тот вечер с Мо, – очередная глубокая затяжка. Джисон мечтал услышать голос Минхо, узнать его ближе, но никак не ожидал получить оба пункта в один момент по истечению почти двух недель тишины. – Даже не помню точно, как все началось. В один момент мы сидели вместе до самой темноты, а после Момо оставалась на ночь. Так повторялось раз за разом. Бабушка никогда не была против, в какой-то момент даже купила для нее несколько вещей: подушку, одеяло, зубную щетку и далее по мелочи, – сигарета вновь загорелась, укорачиваясь. – Я и не заметил, как она стала частью моей семьи. Думаю, ты понимаешь: когда проводишь с человеком слишком много времени, начинаешь перенимать какие-то его качества или привычки, да и узнаешь его куда глубже, чем мог вообразить, – дым изящным, но рваным поток срывался с губ. – Чем чаще человек подтверждает твои ожидания, тем более правдивую версию себя и своих мыслей ты показываешь. Джисон кивнул, быстро заморгав и растянув губы в тонкую линию. Ему не нравится этот разговор. – Момо изучила меня, как никто другой. Она знает, как вести себя в разные моменты, как отреагировать и что сказать. Знает, когда необходимо быть мягче, а когда рубить под корень. В тот вечер она не была мягка, как ты мог подумать. Джисон перевел встревоженный взгляд, но Минхо так и не посмотрел на него в ответ. – Я видел тебя тогда, перед уходом. Твои мысли были куда громче шагов, – Минхо растянул губы в напряженной улыбке, а Джисону захотелось, чтобы та пропала. Уж лучше без нее, чем такая натянутость. – Она говорила, что я не могу долго прохлаждаться и погружаться в себя. Не могу погрязнуть в собственной боли и позабыть обо всем, чем ранее занимался. – Не понимаю, – голос утонул в завывающем ветре. – Я не нуждался в ее поддержке, лишь в фактах – на первый взгляд жестоких, режущих, но правдивых. Она дала мне это в полном объеме. Джисон тяжело вздохнул. – Это не значит, что она давила всю ночь. Было припасено место и для ее слез, воспоминаний и простого молчания. Но все же основной нашей темной было обсуждение оставшегося дерьма в моей жизни. Его на самом деле не так много, но, уж прости за такое описание, оно довольно густое и тяжело сводящееся, из-за чего кажется бесконечным. Джисон не ответил. Наверное, пытался набраться сил, чтобы принять настоящую атмосферу той теплой комнаты, ласковых касаний и нежного шепота. Тогда была видна лишь оболочка, за которой скрывались режущие слова и горькая правда, разъедающая сердце. Минхо замолчал, докуривая сигарету и погружаясь в свои мысли. Джисон не нашел что сказать. Мысли вновь образ спутанного клубка приняли, вот только нет в нем единой нити. – Что произошло? – вопрос сам слетел с губ, даже не успев принять осмысленную форму. – Почему ты так резко… – Оживился? – закончил за Джисона Минхо. Ответом послужил кивок. – Тебе же говорили, как я справляюсь с проблемами. Считай, мой затянувшийся отпуск подошел к концу. У меня больше нет времени стоять на месте. Я должен зарабатывать деньги, Медок.  Ответ вызвал сильнейшую боль в груди Джисона. – Почему ты порой разговаривал с другими, а со мной молчал? С Момо, например. – С другими слишком неловко, вот и пытался исправить это словами. Не мог же я молчать, когда, например, твоя мама обращалась ко мне. Это было бы ужасно неуважительно с моей стороны. С тобой же… мне комфортно. Молчать. Жить. Просто быть. – Понятно, – на выдохе проговорил Джисон, опуская плечи. – Твои родители не похожи на других. – Почему? – Они не спрашивали, в каких мы отношениях, как давно общаемся, спокойно разрешили пожить у вас какое-то время и ничего не попросили взамен. – А, ты про это. Скажем так, они знают, что я бы не привел абы кого домой. Ты особенный. Минхо промолчал, вновь натягивая маску спокойствия. Джисон же забеспокоился, что сказал лишнего. Напряжение нарастало, вот только чувствовал это только один из пары. Для второго в груди вновь разлилась пустота. Не такая глубокая и засасывающая, но все же страшная и губительная. Минхо закрыл ее однажды, закроет и сейчас. У него больше нет времени на отдых и апатию. – Я оказался не готов. Сама новость о ее болезни была внезапной. Она знала все с самого начала. Знала и скрывала, а после подговорила остальных, – Минхо нервно усмехнулся. – И никто не смог ей отказать. Доктор Пон, главный в доме престарелых, даже был готов поставить все, уверяя, что это их вина, они не доглядели и вовремя не обнаружили проблему. Джисон незаметно сжал кулаки. Полумесяцы слегка отвлекали от подступающих слез. – Я надеялся, думал, что все обойдется, это окажется всеобщей ошибкой, и она, – Минхо запнулся, словно проглатывал тяжелый ком, – не умрет. Не умрет в больнице, одна, без меня. Я хотел быть рядом, держать ее за руку, смотреть до самого конца в ее глаза, говорить, что люблю ее, – Минхо поднял пустой взгляд к серо-голубому небу. – Я думал, что успею подготовиться. Но не успел. К этому невозможно подготовиться, – голос ломался, хрустел, словно осколки под тяжестью ботинка. Джисон осторожно переплел их пальцы и аккуратно сжал ладонь. Минхо перевел взгляд на их руки и вдруг улыбнулся. – Моя бабушка… Она была для меня солнцем. Однажды, когда я был маленький… Минхо делился одной историей за другой, порой смеясь или надолго замолкая, будто представлял рассказываемое. Сигаретный дым окутал каждое его слово, подкрепляя и вынуждая говорить дальше. А Джисон внимательно слушал. Он по-прежнему крепко держал холодную руку в своей, стараясь согреть и подбодрить, показать, что рядом во всех смыслах. А когда Минхо опустил на его плечо голову, то закрыл глаза и больше не шевелился, утопая в открывавшихся ему дорогих воспоминаниях. Возможно, Минхо не становилось лучше, однако первый шаг был сделан. И пускай он произошел из-за такой ужасной причины, как отсутствие времени, пускай на душе по-прежнему туманная мерзлота. Зато лучи не исчезают, когда проникают в ее глубину, а значит, и начало этого конца уже положено.