Stay (with me)

Весна расцвела не только на улицах большого шумного города, но и в жизни. Джисон шел рядом с Минхо, иногда соприкасаясь плечом, и о чем-то радостно рассказывал. Он уж и сам не помнил, сколько раз сменил тему, делясь новым. Они потеряли около двух недель. Теперь Джисон пытался наверстать упущенное. Джисон вспомнил неловкую встречу с Чиху, когда мальчик всячески старался узнать, почему теперь с ним сидит не любимый дядя Минхо, а «Парень с великом». Несмотря на их теплые взаимоотношения и некоторые договоренности, мальчик все равно гнул свое, ссылаясь на Минхо. К соглашению они пришли лишь под вечер, когда уже уставший и вымотанный после долгой прогулки ребенок чуть ли не засыпал на руках. Джисон рассказал, как изменился Чиху: мальчик стал более уверенным и общительным. Переезд, конечно, не дался ему легко, однако уже не было той застенчивости и неуверенности. Порой Чиху хватал Джисона за штанину, но уже не прятался, не сжимался, и слезы не наворачивались. На площадке он активно играл с новыми ребятами, рассказывая про прошлые игры и свои увлечения. Да и здешние мамочки и няни показались Чиху и Джисону более приятными и открытыми, нежели те, с которыми они виделись ранее. Родители Чиху в первые две встречи писали сообщения почти каждые полчаса, чтобы удостовериться, что все в порядке и проблем не возникло. На третий раз и вовсе перестали контролировать, только попросили прислать несколько фотографий сына во время обеда и прогулки. Джисон обмолвился и о подработке в клубе Квона. Персонал не спешил испытывать его на прочность и выдержку, но тихие смешки за спиной ощущались слишком остро. В шумном клубе боль сменялась опьянением и туманом сознания. Но для Джисона это место стало каторгой. Каторгой, в которую по неизвестной ему причине сослан Минхо. Когда Джисон рассказывал о ночных сменах в больнице, где погружался в воды документов, его пальцы тряслись, фантомно чувствуя порезы и частые обработки лекарствами, а после – полное равнодушие к физической боли. Он даже успел привыкнуть к внезапным ситуациям, когда по коридору пробегали врачи с каталкой, что-то тараторя друг другу. Джисон помнил крики тех, кому было слишком больно, что даже лекарства не помогали. Физическая и душевная боль смешались в единый водоворот и по стенам струились, заглядывая, будто неупокоенный дух, в каждый кабинет и палату. Джисон признался – после намека Минхо – о небольших подарках в дом престарелых и приют для животных. «И как ты все успеваешь с таким графиком?» – в очередной раз задавал вопрос Джисон, а в ответ только смущенная улыбка и опущенная голова. Джисон бы никогда не смог привыкнуть к такому, не смог бы понять и до конца прочувствовать. Он коснулся лишь малой доли, а кожу пекло так, словно его медленно опускали к извергающемуся вулкану. Наверное, Момо была права: за всей этой суматохой Минхо попросту не успевал осознавать усталость и недомогание. Дом престарелых и приют служили отдушиной, территорией, где особенно ощущались тепло и благодарность. Они поддерживали, залечивали раны и спасали от серости дней. Во время разговора Минхо тихо посмеивался. Джисон несколько раз порывался коснуться его руки, но отдергивал себя. Его тянуло к Минхо: хотелось прижаться, кожей поймать чужой пульс, узнать, какой он: быстрый, мерный, прерывистый, горячий? А Минхо, казалось, и не против подобного. Порой даже сам, будто случайно, мизинцем цеплялся за Джисона. Пары в университете стали проходить оживленней. Не потому, что теперь границы дозволенного более размыты и эластичны, а потому, что сам Минхо отвечал, задавал вопросы, рассуждал, начиная очередной виток обсуждений. Однокурсники даже поворачивались, ушам не веря, как и собственным глазам. Минхо расцветал, будто изящный цветок, название которого не знал никто, кроме Джисона. Ликорис – прекрасный, интригующий, но такой печальный.  Ликорис распускался, открывая солнцу сердцевину, вот только корни к впитавшейся в землю крови тянул, не смея забывать о трагедиях и боли. Джисон опустил ладонь на колено Минхо, слегка сжимая. Приятная дрожь пробежалась по спине. Минхо широко улыбнулся, слегка покачал головой, задумавшись над чем-то, а спустя время наклонился к Джисону – совсем близко, так, чтобы создавалось ощущение касания губ к шее. Теплое дыхание опалило мочку уха, заставляя Джисона замереть. – Перестань разрывать нитки на моих джинсах. Если так хочешь порисовать пальцем, то вот моя ладонь, – переложив ручку, положил левую руку на стол. Джисон опустил взгляд и тихо ужаснулся, понимая, что действительно оборвал несколько нитей на прорезях чужих джинсов. – Все в порядке, – заверил Минхо, вновь ухмыльнувшись. И этот человек сказал, что им необходимо и дальше соблюдать небольшую дистанцию? Джисон плавился от этой странной двойственности Минхо. Вроде руки при себе держать надо, помня о нежелаемых отношениях, а вроде сам Минхо провоцировал, к себе притягивал, приклеивал, даже глаз отвести не позволял. Джисон глубоко дышал, пытаясь направить мысли в нужное русло. А те все бурлили, метались, путались. Джисон вдруг вспомнил недавний разговор с близким другом. Погружаясь в новости и переживания Джисона, Чанбин часто хмурился, качал головой, кривился, о чем-то рассуждая, словно изречь мудрую мысль пытался, но чем больше подробностей узнавал, тем сложней становилось что-либо ответить. Единственное, что смог тогда сказать Чанбин, припомнивший все истерики Джисона за последние четырнадцать дней: а уверен ли Джисон, что хочет продолжать сидеть в кабине сломанного колеса обозрения? Вида никакого. Испорченный механизм то поднимает его, обещая оправдать долгое ожидание, но потом вновь опускает, даже не позволяя края деревьев достичь. Джисон был зрителем, мечтавшем о большом, захватывающем дух просторе. Минхо – сломанный механизм аттракциона, что не способен достичь желаемой высоты, даже табличку перед входом повесил. А те просторы, о которых грезил Джисон, – их совместное, счастливое, теплое будущее. Джисон тогда только посмеялся, назвав Чанбина странным, но уверенно закивал, уверяя в своей силе и упертости. Он достигнет высоты. Достигнет ли? В последние дни Минхо всегда был рядом: в аудиториях, на перерывах, в столовой. В какой-то из дней Джисон даже не заметил, как закинул на его бедро ногу и сидел так до момента, пока не понял, почему не чувствует собственной тяжести. Испуганный тогда взгляд перепрыгнул от преподавателя, обратившегося к нему, к Минхо, старавшегося скрыть ехидную улыбку. Голос едва дрожал, вызывая еле уловимый смех. Когда Джисон все же закончил и преподаватель продолжил свою речь, плечи Минхо вовсю тряслись, лицо покраснело. В тот момент Джисон только и мечтал, чтобы Минхо засмеялся в голос – громко, заливисто, искренне. После учебы они расставались у ворот университета или на остановке, провожая друг друга. Минхо направлялся либо на сеанс или подработку к доктору Киму, либо к кому-то из детей, а порой и на волонтерство. Если дело касалось последнего, то Джисон не мог отказать себе в удовольствии присоединиться. Минхо в ответ только тепло улыбался и кивал, подводя к автобусу и пропуская вперед. Обычно они успевали занять места рядом. Тогда кто-то из них подключал наушники и делился одним, включая общий плей-лист. Минхо опускал голову на плечо Джисона и позволял себе вздремнуть. Джисон забирал его сумку себе и легонько, убаюкивающе гладил чужое колено. Когда же место было лишь одно, Минхо сажал Джисона, а сам вставал так, чтобы никто не мог коснуться и потревожить его, принимая все удары сумками и локтями на себя. И как бы Джисон ни пытался поменяться местами, приводя все новые и новые аргументы, Минхо только улыбался и смотрел так, что сразу становилось понятно: что ни говори, а позиции их не поменяются. После очередного проигрыша Джисон прижимался головой к животу Минхо и закрывал глаза, ощущая, как следом на макушку опускалась холодная рука.

*****

Джисон помогал работникам дома престарелых перестилать кровати, когда кто-то окликнул его, прося выйти на улицу. Джисон быстро закончил с бельем и, улыбнувшись владельцу кровати, вышел из палаты, забирая за собой грязные простыни. Сбросив те в большую корзину, он бегло спустился и вышел на улицу, подставляя теплому солнцу лицо. Лучи ласково целовали его щеки. Во дворе стояла знакомая машина, владелец которой, скорее всего, был неподалеку. Джисон сунул руки в карманы и поспешил за угол здания. Момо неторопливо пила газировку, щурясь от большого количества пузырьков, которые застревали в горле и лопались в носу. – Непривычно видеть тебя в платье, – улыбнулся Джисон, подходя ближе. Девушка оттолкнулась от стены тяжелым ботинком и выпрямилась. Знакомая кожаная куртка напрягла Джисона. Минхо здесь? Джисон вернулся и выглянул из-за угла, но знакомой фигуры не наблюдалось. – Минхо у Квона, – пояснила девушка, кутаясь в чужую вещь. Подойдя ближе, Джисон даже почувствовал шлейф знакомых духов, отчего сердце забилось быстрей. – Знаю, – немного расстроенно ответил Джисон. – Что ты здесь делаешь? – Хотела немного поболтать. – В чем проблема позвонить или написать? – Хотела видеть твою реакцию, – пояснила Момо, протягивая свою газировку. Джисон сделал пару глотков. В последнее время они сблизились, потеплели друг к другу, однако неприязнь до конца так и не прошла. Все же беда сближает, хоть и не всегда со стопроцентным исходом. – И что же там такого важного? – усмехнулся Джисон. – Единственные серьезные разговоры у нас касаются лишь одного – Минхо. – Стоит заметить, что он единственный, о ком или о чем мы в принципе говорим. – Джисон, – начала девушка и замолчала. Ей самой не хотелось продолжать еще не озвученную тему. Ее челюсть напряглась, дыхание удлинилось. – Я уже говорила тебе как-то, что хочу увезти Минхо. Помнишь? Слабая улыбка спала с лица. Джисон почувствовал, как внутри натянулись все ниточки самообладания. Он вспомнил, как впервые услышал об этом от Госпожи Ли. Женщина с таким упованием рассказывала о предполагаемом переезде, что Джисон тогда невольно скривился. Сейчас же, хоть и совладав с лицом, ноги лишились опоры. – Я заканчиваю университет на два месяца раньше остальных. – А Минхо? – Будет сдавать сессию досрочно. Он не сказал тебе? – Джисон отрицательно покачал головой. Момо прикусила губу. – А ты спрашивала его? Точно ли он этого хочет? Ему становится лучше, разве нет? – Джисон мысленно перебирал все улыбки Минхо, его наполняющиеся красками глаза и небывалую вовлеченность в учебный процесс. – Он страдает, Джисон, – оборвала мысли девушка. – Он… – вновь прикусила губу, но куда сильней. Джисон понял это по появившейся капельке крови. – Он принимает двойную дозу лекарств. Я не имею права это говорить. Черт! Если Минхо узнает, то убьет меня, – запустила руку в волосы и потянула. – Он еле встает по утрам. Его буквально трясет, словно в предсмертных конвульсиях. Он плачет каждый раз, когда думает, что его не слышно. Джисон, ему не становится лучше. И что самое ужасное: не известно, станет ли. Бабушка была всем для него. Всем. Без нее он… он задыхается в этом городе, стране. Здесь все напоминает о ней. Куда ни глянь, он может увидеть миллион воспоминаний. И я, – ее голос дрогнул. В уголках покрасневших глаз показались слезы, медленно рисовавшие дорожки на щеках. – Я не знаю, что еще делать. – Откуда тебе это известно? – Он живет сейчас у меня, – внутри все сжалось окончательно. – Мы прибирались у него в квартире: перебирали и выбрасывали вещи. После последнего выхода на улицу он так и не смог вернуться. Голос девушки дрожал. Соленые крупные капли падали на кожанку и тут же стекали. – Док тоже предложил ему сменить обстановку. В Японии он уже нашел врача, который будет наблюдать за Минхо. Я подыскала университет, в который его с радостью зачислят, даже если это будет через год. Они ждут его там. – Но он выглядел таким… – Днем всегда слишком громко и тихо, а ночью, наоборот, слишком тихо и громко. Момо не стала пояснять, что этим хотела сказать. Джисон мог и сам понять. И он определенно это сделает позже, а сейчас совсем иные мысли не давали ему покоя. – Он впервые засомневался в переезде, – всхлипнула девушка. Джисон дернулся, вслушиваясь в каждое слово. – Из-за тебя. – Момо… – Прошу, отпусти его. Скажи, что он должен уехать, что так будет лучше! – девушка посмотрела на Джисона таким умоляющим взглядом, что струны в груди резко оборвались, затапливая недавнее спокойствие бурлящей кислой жидкостью. – Его гложет все, что окружает, понимаешь? Молю, не удерживай его, отпусти. Дай ему шанс прийти в себя там, где ничто не напоминает о случившемся. Момо плакала горько, громко, обессиленно. Тушь отпечатывалась под глазами. Голос дрожал с каждым словом все сильней. Ей не хватало воздуха. Самообладание крошилось, как роза после жидкого азота. Момо каждый день видит, как страдает ее друг, как разрушает себя. Страшные образы перед глазами проносились и теперь передавались Джисону. Открывшаяся правда встала комом в горле. Джисон был уверен, что грязные оттенки прошлого отступали, когда текущая жизнь стала наполняться позитивом, добром и любовью. Но Джисон не ожидал, что именно эти яркие всплески ранили любимого человека куда сильнее и глубже, чем безжизненность и постоянная тяжесть. – Ког-когда вы должны улететь? – В первую неделю июня. Четвертого. Меньше двух месяцев… У них с Минхо осталось меньше двух месяцев. В горле пересохло, вызывая першение. Перед глазами все задрожало. Сердце сжалось, разнося холод по телу. Джисон хотел кричать – долго, утробно, до иссечения всех сил. Он так и не ответил. Молча развернулся на пятках и поспешил вернуться в здание, за спиной оставив всхлипывающую девушку. Казалось, что внутри что-то начало тикать. И Джисон отнюдь не хотел знать, что же это такое на самом деле.

*****

Сегодня Минхо помогал подготавливать клуб к открытию, поэтому Джисон предложил подъехать ближе к девяти, чтобы встретить и после прогуляться. Джисон поприветствовал охранников, пропустивших его без очереди, и, не обратив внимания на несколько недовольных выкриков за спиной, позволил музыке окутать разум, заглушить крутящийся, будто заевшая пленка, недавний разговор. Джисон подошел к бару, где заказал напиток покрепче и выпил залпом. Приятная горечь обожгла рот и горло. Расплатившись, парень нырнул в предназначенное для работников помещение и направился к кабинету Джо Квона. Дверь оказалась слегка приоткрытой, что случалось довольно редко. Джисон остановился в нескольких сантиметрах от нее и уже хотел постучать, как замер, заслышав знакомый голос. – Мне не нужны подобные подачки. Я отдам все деньги: и за виски, и за больницу, и за организацию похорон. – Саха… Минхо, – поправил себя Квон. – Ты выплачиваешь долг мне, а значит, я решаю, когда задолженность погашена. Хватит. Ты больше ничего мне не должен, пойми это. Ты отработал каждую вону не только упорным трудом, горем и изнеможением, но и душой. Как бы странно это ни звучало, – Джисон услышал слабую улыбку в его словах. – Минхо, это не подачки и не жалость. Ты действительно отработал свой долг. – Я верну тебе обговоренную сумму, – заявил Минхо, а Джисон представил, как тот сжал кулаки. – Дело твое. Я приму оставшиеся деньги, но знай: если захочешь прекратить, всегда сможешь это сделать. И ты все еще должен мне правду, – спустя несколько секунд добавил мужчина.  Наверное, Джисон бы возмутился такому быстрому соглашению, однако сама тема перекрыла это ненужное возмущение. У Минхо был долг. И если про больницу, крематорий и колумбарий понятно, то долг за алкоголь… Поэтому он работал здесь? – Иди. Джисон дернулся, заслышав за громкой музыкой приближающиеся шаги, и сделал вид, что только собирался постучать. Когда глаза поймали взгляд Минхо, отсчет в груди стал громче и противней. Минхо нахмурился и, заметив тусклые красные пятна на коже, заключил лицо Джисона в ладонях, чтобы рассмотреть. – Тебе плохо? – обеспокоенность острым мечом взметнула к потолку, и Джисон поспешил отстраниться, чтобы не чувствовать новую волну жара на себе. «У нас осталось меньше двух месяцев». – Я выпил немного, – наигранно улыбнулся Джисон, делая шаг назад. – Биг-босс, – поприветствовал парень, махнув Квону. Мужчина кивнул, натянуто ухмыльнувшись – догадался, что Джисон все слышал. – Я сейчас переоденусь и приду. Дай мне пару минут, – Минхо провел по руке Джисона и скрылся в коридоре, даже не дождавшись ответа. А в том и не было необходимости. Джисон не уйдет, будет покорно ждать, следя за временем уже не из-за томления, а страха, что счет ходиков станет быстрей. – И как много ты услышал? – Квон закинул ногу на ногу и выжидающе посмотрел на парня. Джисон зашел в кабинет и закрыл за собой дверь. Шаги утонули в собственных мыслях. – Минхо работает здесь из-за долга. – Думаю, это не та новость, которая тебя тревожит. Иначе бы ты раньше задался вопросом, почему вся зарплата за смену остается у меня, а не начисляется Сахарку. Джисон проглотил прозвище. – Я не знал. Минхо не рассказывал, а Момо просила не лезть в это. Взгляд мужчины потеплел. Квон словно иначе начал смотреть на Джисона. – О какой сумме шла речь? – На самом деле не о такой уж и большой. Всего чуть больше тридцати миллионов, – махнул рукой и прищурился. Джисон замер с раскрытым ртом. Квон улыбнулся, встал из-за стола и подошел к шкафу, начиная в нем что-то искать. – Настоящая стоимость того виски куда выше, но… Я сократил ее в три раза. Или в четыре? Надо проверить, сколько сейчас стоит такая бутылка. – Какого?.. – Я уже говорил Минхо, что он суперудачлив. Если бы это не был подарок от одного ублюдка из прошлого, я бы был куда грубее и несносней. Но… Минхо выбрал именно ту бутылку, которая вечно мозолила глаза, а выкинуть – рука не поднималась. Было бы странно, если бы я оставил все как есть. Пришлось назвать хоть какую-то сумму. – Тридцать миллионов? – Что лучше: тридцать или больше сотни? Джисон, это был действительно дорогой подарок, хоть и не от приятного человека. На аукционе за нее я мог бы получить куда больше. Ждал подходящего года, но, увы, он так и не настал. Зато хоть поднял кому-то настроение. Послевкусие, правда, подкачало, как видишь. Но чего еще ожидать от подарка ублюдка? Холодная дрожь струилась по телу. Виски запульсировали. В ушах зазвенело. – Только Минхо не говори. Сам понимаешь, узнай он истинную сумму, непременно захочет вернуть ее. – С чего вы взяли, что он не знает. Он легко мог погуглить. – Минхо понимает, что я соврал. Скорее здесь работает страх: оказаться правым и отправленным в еще более глубокую задницу, – Квон помолчал, отступил от шкафа и подошел к Джисону, держа в руке документы. – Думаю, ты, как никто другой, должен знать, что он не любит оставаться в долгу. Чувство справедливости и праведности у него развито на максимальном уровне. Просто порой он умело это скрывает и подавляет. Минхо и так некомфортно из-за разбирательств, которые также обошлись ему даром. Хотя, кто его знает… это же Минхо. От напряжения все тело трясло. Ладони взмокли. – И все же. – Это твой договор. Хочешь его расторгнуть? – мужчина протянул бумаги. Джисон посмотрел на черные строки, прекрасно помня, о чем в них говорилось. – Пока Минхо работает здесь, я тоже буду. – Как знаешь, – усмехнулся мужчина, пожав плечами, и кинул документы на диван, будто ненужную старую игрушку, место которой давно на свалке. А Джисону вдруг стало так грустно, так противно, что слезы на глаза навернулись. Дрожащие губы разомкнулись, но слова так и не успели с них соскочить, будучи прерванными открывающейся за спиной дверью. Минхо поправил свою кожаную куртку, в которой совсем недавно Джисон видел Момо. Джисон подавил дикое желание завыть. Подобно Минхо, которому все вокруг напоминало о бабушке, Джисону теперь все кричало о быстротечном времени, что так безжалостно стремилось их разлучить. – Хорошего вам вечера, – чуть ли не пропел Квон и помахал рукой, пристально смотря на Джисона. Джисон подавился воздухом и, кашляя, вышел из кабинета. Минхо взял его под руку и повел в сторону запасного выхода. А Джисон никак не мог понять, чего бы он хотел больше: оказаться в шумной толпе, где мыслей не слышно, или на свежем воздухе, чтобы в груди полегчало. – Хочу выпить, – выпалил Джисон, постучав пяткой. Минхо бросил быстрый взгляд на его ногу, нахмурился и приблизился, вставав почти вплотную. Уличный фонарь освещал две фигуры, отбрасывая небольшие тени. Минхо осмотрел лицо Джисона и, закрыв глаза, обнял на плечи. Джисон уткнулся носом ему в шею и замер, не смея высвободиться. Руки так и остались висеть по швам. Он часто заморгал, стараясь подавить рвущиеся слезы. Отсчет в груди стал болезненней и острей. «Днем всегда слишком громко и тихо, а ночью, наоборот, слишком тихо и громко». Теперь Джисон понимал, что хотела сказать Момо. – Что случилось? – вкрадчивый голос, словно горная сладость, коснулся ушей. – Медок? – Минхо провел по спине, успокаивая. – Ты можешь рассказать мне. Джисон ненавидел эту кожанку. От нее, помимо Минхо, теперь пахло Момо и недавним разговором. Казалось, вещь сделана не из кожи, а битого грязного стекла, на концах которого различная зараза, от которой еще не изобретено лекарство. – Я просто хочу выпить, – через силу проговорил Джисон. – У меня дома есть пиво и, кажется, вино. Хотя про последнее не уверен. – Есть что-то покрепче? – Можем купить, – согласился Минхо и оставил легкий поцелуй на макушке.

*****

Полупустая бутылка виски стояла на столе. Несмотря на инициативу Джисона, большую часть все же выпил Минхо. Постарался ли так Джисон, постоянно подливая, или Минхо сам того хотел – никто не стал выяснять. Приглушенный свет настольной лампы в ставшей до невозможности пустой и холодной квартиле окрашивал виски в полупрозрачную охру, на которую так пристально смотрел Джисон. Минхо стоял возле окна со стаканом, на дне которого все еще виднелась огненная жидкость. Джисон провел пальцем по бутылке. – Почему тебе так не нравится обращение «дорогой»? – робко поинтересовался Джисон. – С чего ты взял? – усмехнулся Минхо, распрямляя плечи. – Понаблюдал за тобой. Ты каждый раз напрягаешься, когда слышишь это обращение. Даже сейчас… Минхо опустошил стакан и повернулся к Джисону, сложив руки на груди. – Это лишь часть той правды, которую запросил Квон, – Джисон нахмурился, не зная, как реагировать. – Я знаю, что ты подслушивал. Это было очевидно. Щеки Джисона порозовели. Взгляд бегал по спокойному лицу Минхо, пытаясь отыскать в нем хоть намек на раздражение, но так и не нашел. Один уголок губ Минхо приподнялся. – Мои родители так называли друг друга, да и меня в детстве, когда о чем-то просили по типу: не мешаться под ногами, замолкнуть и так далее. Ничего особенного, но как-то приелось, – Джисон кивнул. – Они не хотели, чтобы я рождался. Собственных денег на аборт не было, а идти в непроверенные места не осмелились. Поэтому, когда я родился, они не шибко-то и рады были. Хотели сдать в детдом, но бабушка настояла меня оставить. Пообещала, что сама будет обо мне заботиться. До сих пор гадаю, правда ли: когда мать передавала плачущего меня бабушке, плюнула мне в лицо. Думаю, ложь, но это вполне в ее стиле. Тело Джисона окаменело. Он неотрывно смотрел на Минхо, стараясь понять его чувства. Но голос был ровным и спокойным, не выражавшим ничего. Была ли то доведенная до совершенства маска, или же он действительно ощущал лишь пустоту, Джисон не мог разгадать. – Они приезжали, когда заканчивались деньги. Мой отец не стремился найти стабильную работу, как и мать. Поэтому, накопив достаточно, они постоянно увольнялись и уезжали, тратили все до последней воны, а потом возвращались к бабушке, прося у нее в долг, который так ни разу и не отдали. После они устраивались на работу, и все начиналось заново. Год за годом. Во время пребывания у нас бабушка просила их хоть иногда сидеть со мной, просто болтать хотя бы. Я, будучи наивным, тянулся к ним, прощая все слова и удары, но они, пока никто не видел, не скупились ни на первое, ни на второе. Как-то раз бабушка пришла домой раньше обычного и застала одну их подобный сцен. После дверь для них всегда была закрыта. Однако отказывать в помощи бабушка все равно не могла. Минхо покрутил в руках пустой стакан, разглядывая его тусклые грани, ловившие редкий свет. – Еще одна причина меня ненавидеть: я стал тем, из-за кого им были не рады. Если ты не заметил, я терпеть не могу, когда меня трогают малознакомые люди, несмотря на то, что люблю прикосновения. Оглядываясь назад, думаю, это тоже как-то связано с родителями. Если не ошибаюсь, пару раз они даже старались меня где-то оставить, сбагрить незнакомцам. Если коротко: у меня было веселое взросление. Минхо подошел к столу и налил очередную порцию чистого виски. – Сказал себе больше не пить, и вот опять, – на выдохе проговорил Минхо, возвращаясь на место. – Работать я начал довольно рано. Сначала помогал бабушкам на рынке. Они платили немного, но это был мой первый опыт, да и домой давали продуктов, поэтому у нас всегда было что поесть. Ты не подумай, у нас с бабушкой всегда были деньги. Она продолжала работать, но потом, сам понимаешь, возраст. Ее отправили на пенсию, стали выплачивать пособие, и я понял, что больше не могу по вечерам сидеть только в круглосуточном. Решил найти еще подработок: стал доставщиком по выходным, по утрам развозил почту по нечетным дням недели. Иногда подрабатывал официантом и аниматором. Что еще? – призадумался, громко выдыхая. – Момо как-то поделилась, что нашла обучающие курсы по работе с детьми. Сказала, что няням неплохо платят. Ну я и пошел. Правда, заплатить за сами курсы пришлось прилично. Зато потом меня устроили в одну из компаний, где я до сих пор работаю – сам знаешь. Репетитором стал уже в университете, но до этого помогал одноклассникам по истории и английскому. Впоследствии пришлось что-то оставить, а на что-то сделать упор. Я выбирал по зарплате: где платят больше – там и я. – А волонтерство? – Само как-то получилось. Кажется, я нашел какого-то кота на улице. Домашний он был, ласковый. Отнес в ветеринарку, там его осмотрели и сказали, что он здоров, просто напуган и грязный. Его отмыли и направили на передержку, а оттуда в приют – хозяева так и не объявились. Они выкинули его, как ненужную вещь, осенью, когда дожди льют каждую минуту. Я навещал его, а потом узнал, что можно приходить в качестве волонтера. Про дом престарелых не вижу смысла рассказывать, и так все понятно. Джисон кивнул, даже не проверив, смотрели ли на него. – Если так подумать, – спустя время продолжил Минхо, – все складывалось не так уж и плохо, пока не сообщили о болезни бабушки. И вновь воцарилась тишина. Джисон не знал, что сказать, а Минхо утонул в своих размышлениях. Порой ему там намного спокойней, чем будучи в реальном мире. – Что бы ты еще хотел узнать обо мне? «Тебя. Я хочу узнать тебя», – на бешеной скорости пронеслось в голове Джисона, в то время как губы произнесли совсем иное: – Почему Квон называет тебя Сахарком? – Минхо на мгновение поник. – Не знаю. Не думаю, что мне известен правильный ответ на этот вопрос. – Он тебе нравится? – Он симпатичен, довольно элегантен и грациозен. Полная противоположность кое-кого, – Минхо усмехнулся под конец, покачав головой. – Не спорю, он сексуален. Но если выбирать, я бы предпочел кого-то более… несносного, резкого, порой слишком говорливого и… понимающего. – Ясно, – кивнул Джисон, опустошая свой стакан. Минхо посмотрел на него снисходительным взглядом. Джисон ответил неуверенным, робким. Последовавшая тишина показалась слишком тяжелой и давящей. Внезапно по щеке Минхо скатилась одинокая слеза, и Джисон даже не заметил, как подскочил с места и за секунду оказался подле Минхо, стирая мокрую дорожку своим рукавом. Бурлящая обеспокоенность встретилась с поникшей усталостью.   Горячее дыхание смешалось, опаляя губы. Покрытые дымкой глаза исследовали черты друг друга. Запах алкоголя и сигарет щекотал носы. Минхо резко подался вперед, накрывая губы Джисона своими. Сначала совсем невесомо коснулся нижней, но, почувствовав почти забытый вкус, вновь прильнул, усиливая напор. Джисон, не медля, ответил. Прерывистое дыхание резало уши. Джисон обнял Минхо за плечи, привставая на носочки, и запустил одну руку в волосы, сжимая в кулаке. Минхо ухватился за бедра Джисона так сильно, что тот зашипел, но все же подался вперед, потершись пахом. Джисону хотелось большего. Хотелось, чтобы Минхо свои метки на теле оставил, чередуя укусы с поцелуями, а засосы с синяками от пальцев. Хотелось, чтобы из глаз слезы текли от переизбытка чувств, и ноги держать перестали, отдавая парня во всевластие Минхо. Минхо прикусил нижнюю губу Джисона и оттянул, вызывая новую волну шипения, следом провел языком, зализывая, будто прося прощения. Сиплый стон растворился в разделяемом между ними воздухе. Минхо вновь притянул Джисона, поцелуями стал спускаться от подбородка к шее, делая первые шаги. Джисон послушно отступал, медленно, но уверенно. Футболка полетела куда-то на пол. Стол уперся в бедра, отчего Джисон поспешил запрыгнуть и, расставив ноги, подпустить Минхо ближе. – Минхо, – довольно протянул Джисон, наклоняя голову в сторону, чтобы Минхо мог продолжать целовать, покусывать, терзать кожу. Пальцы впутались в короткие волосы, желая почувствовать большего. Бедра подавались вперед, словно намекая на следующий шаг. Или Минхо любит играться? Томить и возбуждать, чуть ли не до пика доводить, а потом всячески контролировать? Джисон сгорал от нетерпения и дикого возбуждения. Тело само просило продолжения, будто молило, зовя того, кому сердце было отдано давно. Джисон закатил глаза, тяжело дышал, хватая воздух, как драгоценные крупицы. Член изнывал, продолжая тереться об эрекцию Минхо. Ладони провели по груди, ощущая чужое сердцебиение – дикое, пламенное, такое же безудержное. – Минхо, – взмолился Джисон. Минхо провел дорожку языком, возвращаясь от изгиба шеи к пульсирующим пухлым губам, заглянул в окутанные пьяным желанием глаза и внезапно отстранился, отступая на несколько шагов. – Минхо? Минхо прерывисто дышал – уже скорее испуганно, загнанно. На лице читались паника и потеря контроля. Глаза метались по обнаженной груди Джисона, замечая красные отметины как на ней, так и на шее, плечах и руках. – Ты в порядке? – Джисон соскочил со стола, даже не заметив, что стоявшая почти на краю бутылка чуть не упала, и приблизился к Минхо, пытаясь поймать взгляд. Чужая дрожь не на шутку пугала. – Минхо? Минхо! – повысил голос. – Я не могу. Не могу, – Минхо опустил голову на плечо Джисона и горячо заплакал. – Не могу. Не могу, не могу, не могу! – Тшш, тише. Успокойся. Все в порядке, – повторял Джисон раз за разом, прижимая Минхо. Громкие всхлипы оседали на коже вместе со слезами. – Все хорошо… – Нет, не хорошо, – через силу проговорил Минхо. – Я не могу так с тобой поступить. – Ты о чем? – Я… Я же сказал, что… – Тшш, не надо, не говори. Я понял. Я все понял, – Джисон оставлял невинные поцелуи на взмокшем виске, продолжая утверждать, что ничего страшного не произошло. По мере замедления всхлипов голос Джисона также становился шепчущим, неторопливым. – Я сам этого хотел. Слышишь? Я все прекрасно понимал, Минхо, – его поцелуи опустились на мокрую щеку, кончик носа, лоб, подбородок. Джисон забирал с каждым прикосновением крупицу боли, о которой твердил Минхо, коря себя. Забирал и следы от соленых слез, заменяя на контур горевших пламенем губ, и все шептал-шептал-шептал. – Прости меня. – Давай ляжем спать, – предложил Джисон, заглянув в наполнившиеся синей печалью глаза. Не этого хотел увидеть Джисон, когда мечтал вернуть краски. Но это именно то, что сейчас переполняло Минхо: боль, страх, ненависть, бессилие, стыд… Минхо тонул в них, задыхался, собственноручно хоронил свое тело и душу. Джисон обнял Минхо за талию и медленно направился в спальню, где помог залезть на кровать и накрыться одеялом. Минхо продолжал что-то шептать, уже совсем неразборчивое, почти не имеющее смысла, но Джисон все понимал. Джисон залез под одеяло с другой стороны и тут же прижал к груди Минхо, как делал это ранее. Минхо вновь утонул в изгибе шеи. Одна рука оказалась зажата между их телами, а вторая обессиленно опустилась на спину Джисона, продолжавшего успокаивающе поглаживать по волосам, губами водить по лбу, оставляя мелкие поцелуи. Минхо заснул спустя долгие минуты, наполненные внутренней дрожью, черными всплесками страха и усталости. А Джисон еле сдерживал собственные слезы, видя перед глазами яркие картины всего, что говорила Момо об истинном положении дел. Минхо сорвался. Сорвался, будучи искренне и горячо любимым. И Джисон не в силах совладать с этими порывами. Внутренний отсчет вдруг забил кувалдой по грудной клетке, а после все тело свело. Бомба внутри взорвалась, окончательно убеждая в том, что Джисон был готов отрицать еще долго и упорно. Вот только смысла в этом уже не было.