Stay (with me)

Будь у Джисона возможность повернуть время вспять, что бы он сделал? А главное: воспользовался бы? В последнее время Джисон все чаще задавался подобными вопросами. Но сколько бы часов ни тратил на ответы, так и не мог отыскать правильные. С одной стороны, хотелось прокричать уверенное: «Да!», но что же тогда? Разве, поменяв ход событий, они бы пришли к нынешним взаимоотношениям, доверию? Какова вероятность, что, изменив прошлое, они бы вот так находились рядом, отсчитывая минуты до прибытия на главную железнодорожную станцию Сеула? Неужели Минхо бы так же лежал на его коленях, рисуя узоры на ладони? Позволил бы гладить по голове и нашептывать приятные слова? Джисон разрывал себя изнутри. Лишь мысль, что через несколько часов их пути разойдутся, не как когда они садились на разные автобусы после окончания пар, а уже навсегда, вводила в ужас. С другой стороны, почему это «навсегда» ощущается как навсегда? Почему нельзя сказать «полгода» или «год»…  Да что угодно, кроме неопределенного, очень долгого отрезка! Он пугал, ужасал и опускал в непроглядный, погруженный во тьму тоннель, где выхода нет, как и крупиц света. Джисон опустил взгляд на Минхо и улыбнулся. Наверное, он все же не стал бы рисковать, чтобы не лишиться того, чего смог добиться. В последний раз коснувшись волос, пальцы следом провели по линии челюсти, носу, бровям, еле коснулись дрожащих ресниц, а после вновь спустились к губам. Замерев в секунде от касания, Джисон осторожно вздохнул, будто боясь потерять в одночасье все. Проблема в том, что Минхо действительно ускользал, исчезал из его жизни. Минхо прощался. По-своему признавался в том, что и не скрывал, но не решался озвучить. Пальцы, все еще застывшие в жалких миллиметрах, ощутили легкое движение – Минхо улыбнулся, так нежно и невинно, что в груди вдруг закололо. Джисону хотелось поцеловать его. Хотелось по-настоящему ощутить его вкус, почувствовать ненасытный напор и со своим перемешать, создав что-то новое и неповторимое, давно забытое. Джисон взглядом коснулся глаз Минхо, сталкиваясь с потемневшим каньоном, отражавшим сумерки рассыпчатой души, и понял, что нельзя. Минхо не разрешал, не хотел, хоть искренне мечтал об обратном. Джисон знал об этом, чувствовал, но понимал, что нет пути иного, как держать друг друга на таком болезненном, коротком расстоянии. Джисон отвернулся к окну, за которым мармеладное небо медленно становилось голубым. Подушечки пальцев все же коснулись и провели по губам, после спустились к шее, где и замерли, ловя и сравнивая пульс. Джисон постарался не обращать внимания на несколько громких вдохов, концентрируясь на приближающихся многоэтажках. Голова резко заболела, в горле возник ком. – Мы успеем увидеть твоих родителей? Хотелось бы с ними попрощаться, – проговорил Минхо тусклым голосом. Джисон сморгнул собравшуюся в уголках глаз влагу и кивнул, хмыкнув что-то неразборчивое. – У тебя прекрасные родители. – Да… Я окончательно в этом убедился, когда рассказал им про себя, – тихо продолжил, не нарочно щекоча шею Минхо. Легкая улыбка возникла на губах. – И как же, если не секрет?  – Мы часто переезжали с родителями, поэтому завести какие-то долгосрочные отношения возможности не было, да и я не стремился. Не видел смысла работать над этим с кем-либо, кто не задержится в моей жизни. Чанбин и Феликс – приятное исключение, которым я очень дорожу, хоть и не всегда признаю это, – Джисон улыбнулся и прикрыл глаза, вспоминая друзей. – В каждом новом месте кто-то да привлекал мое внимание. К середине средней школы я стал замечать, что больше засматриваюсь на парней, нежели на девушек. Думал, со мной что-то не так, поэтому решил погуглить и… так и понял, что же со мной. Было неловко первое время, я старался больше общаться и проводить время с девушками, но увы. Родителям решил рассказать в конце выпускного класса. Думал, если что-то пойдет не так, просто съеду и начну жить один. Минхо принял сидячее положение, подгибая ногу, и внимательно посмотрел на Джисона, разглядывавшего виды за окном. – Я пришел к маме одним вечером. Помню, как все горело внутри. Живот то сводило до боли, то резко отпускало. Мне было страшно: боялся, что наши отношения разорвутся и я останусь один. Мама тогда читала какую-то книгу… – Я хочу кое-что рассказать тебе, – Джисон осторожно зашел в родительскую комнату, закрывая за собой дверь. Зачем? Они в квартире одни. Отец еще не вернулся с работы. – Конечно, – женщина попыталась улыбнуться и отложила книгу. Неуверенный голос сына испугал ее, заставив напрячься. Она похлопала по месту рядом с собой. Джисон послушно присел и, соединив пальцы в замок, опустил взгляд. – Я пойму, если ты решишь… решишь, что я… – мысли путались, слова так и не получалось связать. Тяжелый ком натянул стенки горла, заставив задыхаться. Женщина подалась вперед, заключая лицо сына в ладонях, и обеспокоенно оглядела его. – Малыш, что случилось? Обещаю, я пойму, что бы это ни было. – Мне нравятся парни, – шепотом протараторил Джисон и отвернулся, готовясь к чему-то невозвратному. Ушей коснулся протяжный выдох, больше походивший на тихий взрыв. Женщина опустила руки и, кивнув, встала с кровати. Медленные шаги проследовали куда-то за спину поникшего подростка. Джисон сглотнул вязкую слюну и почувствовал, как слезы навернулись на глаза. Пульс больно бил по коже, будто иголками прокалывал, а те все больше становились, утолщались, глубже входили. Джисон медленно обернулся, стараясь сдержать первый всхлип. Его мама стояла у туалетного столика, телефон прижат к уху, а взгляд направлен точно на сына. Джисон чувствовал его – теплый, тревожный, дрожащий. – Мам, – позвал парень, часто моргая. Женщина показала указательный палец, прося помолчать. – Мам… – Дорогой, ты уже едешь? – пауза и легкий кивок. – По дороге купи, пожалуйста, пиццу… Да… Да… Ждем, – она убрала телефон и подошла к сыну, присела на корточки и положила ладони на его колени. – Папа будет минут через двадцать. – Мам. – Все хорошо, – теплая улыбка вновь украсила ее лицо, а в глазах нежность растекалась по солнечной лагуне. Джисон, сам того не осознавая, повторил за ней, растягивая губы в полумесяце. – Как оказалось, «купи пиццу» было их кодом, когда я наконец решусь признаться, – Джисон тихо засмеялся, пряча лицо в ладонях. – Папа действительно пришел через двадцать минут с большой коробкой пиццы. Они догадались обо всем за несколько лет до моего признания. Наверное, не сложно было понять, когда я вскользь упоминал о парнях, а не о девушках… – Твои родители еще прекрасней, чем я думал. – Да, но в тот момент я чуть в штаны не наделал. – Представляю, – слегка дернув головой, согласился Минхо. Взгляд Джисона замер на изящной улыбке, в которой хотелось потеряться навечно. Теплый выдох коснулся губ, рождая новое, но такое уже привычное желание. В последнее время Минхо улыбался все чаще, отчего в груди Джисона распускались крупные красные розы, наполняя своим ненавязчивым ароматом все вокруг. Хотелось поделиться ими с Минхо, передать пестрый букет и помочь посадить в его душе. – Джисон? – голос прозвучал так нечетко, будто Джисон находился под толщей воды, смотрел на искрящуюся на солнце поверхность и в бликах видел ту самую улыбку, дарующую воздух. На глубине было хорошо, спокойно, хотелось в ней остаться навсегда. – Медок? – чуть более настойчиво, но нежно. Джисон опустился глубже, выпуская десятки пузырьков. А живая улыбка задрожала, становясь обеспокоенной, натянутой. – Джисон! Теплые руки на щеках помогли всплыть на поверхность, вынырнуть из обволакивающих мыслей. Минхо сидел слишком близко, свежесть пасты кололась на губах. Обеспокоенный взгляд путешествовал по всему лицу, будто пытаясь пробраться вглубь души, а Джисон и не сопротивлялся, но Минхо сам дальше бурлящей грани не переступал, за чертой с ноги на ногу переминался, зная, что если перешагнет, то не вернется. – Медок! – повторил Минхо, чуть надавив на кожу и вынудив поморщиться от неприятных ощущений. Джисон зашипел и, сморгнув, отпрянул. – Что? – спросил недовольно, с ноткой непонимания и помассировал щеки. – Ты завис, – спокойно ответил Минхо и провел по своим волосам. – Мы почти приехали. Минут десять – и на месте. – А? Да, да, хорошо, – закивал Джисон и, прикусив губу, отвернулся, решая сконцентрироваться на высоких человеческих муравейниках, в бесчисленных окнах которых искрились золотые лучи.

*****

Джисон стоял, прислонившись к косяку двери, и наблюдал, как Минхо неторопливо о чем-то разговаривал с его родителями. Мама нежно улыбалась, то и дело беря его за руку, крепко сжимая и проводя по тыльной стороне ладони. Порой она гладила его по волосам, словно видела в нем второго сына, а Минхо только с благодарностью принимал ее заботу и такое приятное, хоть и недоступное ему, материнское тепло. Отец Джисона стоял чуть в стороне, иногда что-то произнося. Минхо отвечал ему спокойно и уверенно, как делал только с Джисоном. Джисон не вслушивался в их разговор, не пытался уловить даже мельчайшие фразы, чтобы позже самостоятельно восстановить потерянный смысл. Это касалось только их троих – Джисон же выступал понимающим и бдительным телохранителем. Джисон наблюдал за действиями Минхо. Он вел себя немного сдержанно, но уверенно, будто знал: соверши странный поступок, никто не осудит, а только на его сторону встанет. Однако проверять это не шибко хотелось, вот и сковывал себя невидимыми узлами. Казалось, Минхо великолепно читал других: знал, как повести, что ответить и как отреагировать; вот только внутри у него полнейший бардак, не позволяющий разобраться в себе и не дающий душе распуститься крупным и редким цветком. Феликс как-то сказал: «Когда уходят наши близкие, они исчезают не с пустыми руками, а уносят с собой частичку нашего сердца, кусочек души отрывают и глубокую дыру оставляют». Сердце у Минхо точно было. Оно тревожно билось, кровоточило, ныло, но по-прежнему находилось в груди. Порой его раны исчезали – на время, на мгновение; и боль прекращалась. Возможно ли, что сейчас, будучи рядом с родителями Джисона, шрамы затягивались, а истерзанные полосы разглаживались? То, чего лишился Минхо, на время вернулось, образовав защитный барьер, разгоняющий затуманенные горечью мысли? Может ли быть так, что, будучи рядом с ними, с Джисоном, Минхо вновь начинал любить жизнь? Джисон поймал на себе заинтересованный взгляд и готов поклясться, что ответы на все его вопросы – тихое и честное «да». Минхо тоже так считает.

*****

С Чиху дела обстояли немного сложней. Он словно чувствовал, что это их с Минхо последняя встреча. Мальчик не желал выпускать из крепких объятий «своего дядю», что-то без остановки шептал, спрашивал и будто пытался поймать на лжи. Замок на шее из маленьких ручек сжался еще плотней, когда Минхо попытался опустить его. – Чиху, все же хорошо, я тут. – Нет, – твердо ответил ребенок и наигранно захныкал. Минхо давно привык к подобному поведению и прекрасно знал, как успокоить мальчика. Джисон смотрел на все попытки угомонить ноющего ребенка и не мог сдержать улыбки. Эти двое прекрасно дополняли друг друга, помогали расправить крылья: Чиху стал смелей и уверенней, легче говорил о своих желаниях и целях. Минхо же научился быть мягче, откровенней. Джисон вспомнил, как впервые увидел их. Минхо тогда был напряжен, словно грозовая туча, готовый защитить ребенка даже от несуществующей опасности, а мальчик, слишком застенчивый и пугливый, прятался за его ногами. Эти двое многому научились друг у друга. Один – что мир страшный, когда ты не знаешь о нем ничего и даже не пытаешься сделать шаги в его познании. А второй – что нет ничего плохого в проявлении своих чувств, страхов или опасений, особенно когда рядом те, кто готов помочь и протянуть руку. Джисон искренне смеялся, наблюдая за их играми, легкими перебранками и разговорами. Минхо не стеснялся перевоплощаться в кого-то волшебного, нереального лишь по просьбе ребенка. Чиху же словно специально издевался, подбрасывая все новые и новые задания. Минхо не скупился, всего себя переворачивал, сам наслаждался. Джисон видел в их глазах счастье, а позади, словно скрываясь за острым углом и порой выглядывая, показывалась грусть. В сердцах поселилось темно-синее расставание, тянулся прекрасный шлейф прощаний, в центре которых нет четкого ответа на любые вопросы. Они не знали, увидятся ли вновь, смогут ли поддерживать связь. Минхо хотел закрыть тяжелую дверь под названием «прошлое», хотел позабыть тех, кто стал частью той жизни, перевернуть страницу и начать писать историю с нового, чистого листа. Но, может, он все же оставит лазейку хотя бы для одного? Возможно, для Чиху Минхо станет прекрасным другом детства, который прошел с ним долгий и сложный путь преображения. Возможно, он останется в его памяти нечетким, но знакомым образом, приходящим во снах, когда в жизни будет совсем тяжело. Возможно, он все же запомнит его таким, каким Минхо был – настоящим, искренним, поразительным. Джисону хотелось в это верить. У Минхо же этот сорванец навсегда останется в сердце. Яркой звездой в пустом ночном небе светить будет. Его смех, голос, взгляд, крепкие объятия, доверие и шаги на пути к взрослению давно пустили корни, замирая где-то внутри живыми картинами. Минхо лишь стоило в их сторону взглянуть, как те начинали плясать, светиться во мраке и кружить над обломками. Однажды мама сказала Джисону, что у каждого человека в жизни появляются люди, которые в корне меняют его. Не важно, когда это произошло: в счастливый час или после разрушительного цунами из боли и обид; но ты понимаешь, что больше таким как раньше не будешь, попросту не сможешь. До этого момента Джисон был уверен, что таким человеком для Минхо являлся именно он. Но теперь, наблюдая за взаимодействием этих двоих, он чувствовал некую досаду от вскрытой наконец правды. Человеком, который помогал Минхо быть собой, узнавать ту часть себя, которая заперта где-то глубоко внутри, был Чиху – маленький мальчик, который еще не осознал весь масштаб своего влияния на человека, в жизни которого он появился совсем случайно. Порой русская рулетка приносит не боль, а судьбоносные знакомства, раскрывающие твою истинную натуру.

*****

Обед с Мин Су и Дарой прошел легко и довольно быстро. За разговором они не поднимали темы переезда и возможного поддержания общения. Они специально обходили стороной все, что связано с прощанием и расставанием. Джисон знал, что для Минхо встреча с ними не была такой уж важной, однако увидеть в последний раз тех, кто хоть иногда был мил, все же необходимо, чтобы сердце потом не болело в попытках найти ответ на «а вдруг…». С Дарой у Минхо было куда больше общих и интересующих тем, чем представлял Джисон. Мин Су тихонько, пока те двое завороженно беседовали, общалась с Джисоном, обсуждая поступление и передачу своих полномочий. Время, хоть и казалось медленным, все же спешило. Два часа пролетели незаметно и так стремительно, что Джисон поначалу испугался резкого подрыва Минхо. Его широко раскрытые глаза твердили о многом: о неоконченном разговоре, о неминуемой разлуке и скоротечном времени, которое не щадит никого. Скомканно попрощавшись с девушками, они заехали в колумбарий. Джисон остался стоять у входа, охраняя вещи, пока Минхо проводил последние минуты с бабушкой. Солнце ярко светило над головой, слегка припекая. Понедельник выдался довольно теплым, хоть еще вчера было свежо. Возможно, дело в море, от воды которого тянулись холод и недавние ветра. Джисон носком рисовал круги, чтобы как-то занять себя, а не погружаться в пока ненужные воспоминания. Минхо еще рядом, всего в нескольких метрах, а скоро будет на расстоянии полувытянутой руки. – Кто-то обновил букет гипсофил, – произнес Минхо, когда вышел из колумбария. Его губы растянуты в усталой улыбке. Карие глаза сияли, волосы переливались насыщенным винным оттенком. – И кто же? – Понятия не имею, они же не разговаривают, – игриво пожал плечами Минхо и, ухватившись за ручку чемодана, направился к выходу с охраняемой территории. Джисон постоял секунду на месте, оглядываясь назад, будто пытаясь найти того неизвестного, после догнал Минхо и приобнял за свободную руку. – Нужно поспешить. Не хочу, чтобы Мо переживала. А Джисон готов что угодно совершить, лишь бы Минхо задержался, передумал и остался. Готов взломать систему светофоров, готов захватить самолет, вооружившись обычной зажигалкой, и никого не впускать, готов колени преклонить и молить-молить-молить. Но все, что он делает – это идет рядом, сильней прижимаясь к чужой руке, и запоминает все подряд, надеясь, что память со временем не подведет.

*****

Chase Holfelder - Firework

В такси, на котором настоял Джисон, играла до боли знакомая песня, однако ее обработка не позволяла так легко распознать оригинального исполнителя. Минхо смотрел в окно, сжимая пальцы в замок. Его мышцы напряжены и, возможно, уже начали ныть. Джисон, недолго думая, опустил ладонь поверх замка и слегка сжал, делясь последними крупицами самообладания. Джисон смотрел на Минхо и в который раз убеждался, что утонул в этом человеке. В груди сжимались тиски, от которых и избавляться нет желания. Джисон готов и дальше их тяжесть на себе ощущать и по миру возить, лишь бы не терять, лишь бы их связь сохранить. Будто почувствовав на себе долгий взгляд, Минхо повернулся, сразу сталкиваясь с карими глазами, глубину которых он так и не успел исследовать до конца. А Джисон поклясться готов, что видит множество фейерверков в данную минуту. Те яркими вспышками возникали и образ одного единственного человека изображали, чей облик под кожу просочился, на сердце отпечатался и в душе поселился. Машина будто пропала, растворилась в воздухе. Они с Минхо стояли посреди белоснежного, но не режущего глаза пространства. Музыка, что звучала в салоне, продолжала играть, трогая до глубины души. Джисон не знал, что произошло, но руки вокруг шеи Минхо обвились, притягивая в самые нежные и крепкие объятия, на которые он только был способен. Минхо без сопротивления прильнул в ответ, сцепляя руки на талии, и зарылся носом в волосы. Они о чем-то переговаривались, будто делились всем самым сокровенным и накопившимся. Всю боль и слезы выплескивали, очищая оскверненные ранее души. А вокруг по-прежнему фейерверки взрывались, сияя на светлом фоне только ярче. Джисон чувствовал чужое сердцебиение, жар кожи и роящиеся в голове мысли. Губы оставляли невесомые касания, привычные и сладкие поцелуи, будто контур лица запоминали. Резкий толчок прогнал наваждение – машина подскочила на лежащем полицейском, – возвращая в реальность. Мир, где были только они вдвоем, исчез. Оказалось, Джисон лежал на плече Минхо. Их руки переплетены, пальцы рисовали узоры на коже друг друга. Минхо то и дело оставлял легкие поцелуи на пушистой макушке. У аэропорта они сделали небольшую паузу, разделяя одну сигарету на двоих. Минхо предложил Джисону целую, нетронутую, но тот отказался, нагло порой забирая у Минхо. Тот улыбался и не пытался защитить положенную сигарету. Никотин равномерно распределялся по их организмам, будто создавая новую общую нить и соединяя их еще на мгновение. Джисон хватался за любую возможность, чтобы побыть наедине с тем, кто вскоре скроется с глаз и, возможно, никогда не ответит на сообщения и звонки. Джисон останется в прошлом, как и весь ужас, что долгие годы держал в клетке прекрасную душу. Так странно… В конечном счете тот, кто привык оставлять все позади, стал тем, кого решили бросить. Забавная ирония, не правда ли? Неужели это плата за отношение к другим? За все наигранные улыбки и змеиные слова, что окружающим сулили комфорт, а на деле являлись пустышками. Неужели, встретившийся правильный человек, тот, кого и не мечтал увидеть, оказался личным палачом, который, возможно, даже не вспомнит о казне, а та виновного станет преследовать до конца дней? Минхо занес за голову острый топор еще в их первую встречу, но Джисон даже не придал этому значения, посчитав, что лезвие предназначено для другого. Вот только на топорище высечено его имя. Имя, которое скрывали плотно сжатые пальцы. А сейчас, стоя на трибуне и видя персональную плаху, бежать не собирался, сделал уверенный первый шаг, готовясь к единственному мощному удару. Минхо не скрывался под маской, позволяя смертнику каждый миллиметр своего лица разглядеть, ощутить на себе прямой взгляд и помнить-помнить-помнить. Момо ждала их внутри, поглядывая на табло. Регистрация уже открыта. Длинные очереди виднелись со всех сторон. Голоса перемешались, образуя гул, от которого все внутренности скрутились. Джисон взял Минхо за руку и крепко сжал, молчаливо что-то донося. Минхо смотрел на него с печалью, страхом и извинениями. Их пути расходились, сжигая все следы и возможности для отступления. Каждый это чувствовал, понимал и бился в агонии, кричал, срывая голос, и плакал навзрыд. Минхо отпустить не решался, в ответ сжимая ладонь до белых пятен. А Джисон в объятиях тонул, ловя сердцебиение. Момо молчала, болезненно сглатывая и прикусывая губу. Ей тоже тяжело, грустно и невыносимо. И каждому душно, тошно и больно-больно-больно. Слезы на глаза наворачивались, когда они все ближе подходили к работнику аэропорта. Почему очередь так быстро продвигалась? «Не уходи, не уходи, не уходи», – шептал внутренний голос, когда они направились к следующему пункту досмотра. Больше Джисону нет прохода. Им необходимо расстаться здесь, стоя напротив очередных кабин проверки документов. Момо крепко обняла Джисона, бегло прося за все прощения и благодаря, что был рядом и помогал. Она ушла первой, даже не обернувшись. Джисон прижался к Минхо так отчаянно и горячо, что сил отпрянуть больше не осталось. Он плакал, роняя крупные слезы на чужую кофту, и обнимал крепко, что сердце Минхо не выдерживало, рвало на части остатки души и убивало крупицы света, которые Джисон своими руками взрастил. Минхо оставил долгий поцелуй на лбу Джисона и медленно отстранился, до боли прикусив губу. Джисон отпустил его, а по ощущениям словно жизни лишался: вырвал с корнями все самое дорогое и ценное, в руки уходящего счастья вложил, мечтая, чтобы этого хватило и помогло взлететь. Пустота окутывала грудь. Джисон неотрывно смотрел на Минхо, следя за его проверкой, наблюдал, как он медленно удалялся. Их взгляды в последний раз соединились, и губы одновременно прошептали: «Прощай». Слезы текли по щекам, обжигая кожу, в груди тоска долгим ливнем стлалась, образуя битое стекло. И в каждом кусочке его собственноручно растерзанная мерцающая душа. Она затухала, в последний раз одаривала Минхо своим теплом, по лицу гладила, оставляла на щеках прощальные поцелуи, нашептывала на ухо тихие слова и любила-любила-любила. Минхо исчез. Скрылся за раздвигающимися дверьми, покинув зону видимости. Оставил после себя только ворох горевших пламенем чувств и яркие воспоминания, пропитанные любовью и несправедливой судьбой. Джисон на трясущихся ногах поплелся в зону прилета, где окна, к счастью, выходили на самолеты. Он следил за каждым: улетавшим или прилетавшим. Глаза искали Минхо, хоть разум прекрасно понимал, что это невозможно. Джисон вдруг ощутил на себе весь спектр оглушающей тишины и пустоты. Никого вокруг не существовало. В этом мире остался только он и самолеты, бездушные коробки, в одной из которых скрывалось счастье по имени Минхо. Остались считанные минуты до взлета того самого боинга. Джисон видел, как проверяли исправность всех частей, как крылья подготавливали к полету. Внутренности неприятно напряглись. Он там. Джисон чувствовал это, каждой клеточкой ощущал. Ладони прислонились к холодному стеклу, отставляя отпечатки. Теплое дыхание образовывало небольшую дымку. Слезы на мгновение застыли, позволяя проводить того, кто давно скрыт и уже не виден. Сердце шумно билось в груди, доставляя новую волну боли. Джисон терял силы. Терял Минхо. Терял себя. Самолет пошел на взлет. Джисон будто чувствовал, как дрожала земля. Ощущал, как плакало сердце, моля пилота остановиться, а Минхо вернуться к нему. Но никто не слышал отчаяния, не видел разрушения, не замечал потерю пульса у прочно переплетенной души с той, что также громко плакала. Самолет взлетел, а вместе с ним и мир Джисона рухнул. Звуки его собственного крушения оглушали, наступая и озлобленно смеясь. Некогда прекрасные просторы увядали, наполняясь чернильным дымом. Пожары пожирали душистые сады, а после оставляли только смрад и пепел. Джисон стоял посреди обгоревшего пространства, где тошнотворная вонь била в нос. Испепеляющий жар поднимался по рукам и обвивался вокруг шеи. Стало душно. Слезы больше не текли: они накапливались, чтобы вечером обрушиться и застыть до утра. Джисон зажал рот, заглушив крик, переполненный стенаниями и разрушениями, а тот в горле застрял, соскальзывая с губ беззвучным воплем. Парня трясло, тело будто в горячке билось. Перед глазами все плыло, лишаясь сочных красок. Серость изъявила желание стать новым другом, взять под руку и показать все свои оттенки. Джисон опустил голову и закрыл глаза. А под веками он вновь видел Минхо – улыбавшегося, раскрывшего руки для объятий, и в глазах искрящаяся буря красок. Джисон потянулся к нему, сделал шаг, но тот отдалился. И сколько бы попыток он не предпринимал, Минхо все удалялся и растворялся в наэлектризованном воздухе. Джисон хотел домой. Но что делать, если дом теперь не место, а человек? Джисон не знал ответа на этот вопрос. Когда внутренняя буря поутихла, Джисон резко вобрал в легкие воздух и вновь посмотрел вперед. За стеклом работники загружали чьи-то чемоданы, кто-то проезжал на специальных машинах, очередной самолет готовился к взлету, а какой-то, наоборот, только приземлился. Жизнь кипела, бурлила вокруг, но Джисон словно был вырезан из нее. Беспомощным зрителем стал. В отражении стекла мелькали люди: сотрудники, провожающие или встречающие. Где-то даже проскальзывали витрины небольших магазинов и стоек. Джисон окунулся в пропасть, наблюдая за всем в отражении. Слабый взгляд прыгал с одного пробегавшего человека на другого, с одной витрины на другую, со стойки на стойку, со взгляда на… Он резко обернулся, замерев на полувздохе. Плывшее все это время по кругу пространство по-прежнему было нечетким, за исключением человека, что стоял теперь уже точно перед Джисоном. Карие мокрые глаза смотрели так глубоко и пронзительно, что воздух и вовсе пропал из легких, заставляя почувствовать очередной взрыв в груди. Джисон раскрыл рот, но голос пропал. Крупные слезы вновь потекли по щекам, застревая на длинных ресницах. Сердце громко забилось в груди, а после замерло, падая куда-то в ноги. – Медок, – произнес Минхо с придыханием и после резко подался вперед, заключая оторопевшего Джисона в объятия. Джисону потребовалось несколько секунд, чтобы окончательно осознать происходящее. Руки в ответ соединились на спине Минхо, прижимая так, словно поглотить пытались, до конца впитать и больше никогда не отпускать. Губы растянулись в кривом, напряженном, но счастливом полумесяце. Слезы вновь рисовали пятна на чужой кофте. – Минхо, – еле дыша, произнес Джисон и отстранился. Он все еще не верил, не понимал, не мог осознать. Все казалось таким реальным и в то же время нереальным, словно разум решил сыграть с ним злую шутку. Минхо сдавленно усмехнулся, вновь прикусывая губу и сдерживая эмоции внутри, и кивнул. Его ладони легли на влажные щеки Джисона, пальцами стирая слезы. Джисон мелко покачал головой и, встав на носочки, без разрешения накрыл желанные губы своими. Минхо ответил на поцелуй. Переплетение их губ было искренним и спешным, будто они пытались наверстать упущенное время. Языки соединились в тягучем танце, в каждом бите которого слышались извинения, раскаяние и слова любви. Нежность и потерянная некогда энергия пронизывали тела, возвращая к жизни. Даже самая маленькая клетка ощущала каждое еле уловимое движение, переливающееся в океане чувств. Солено-сладкий поцелуй оказался самым бесценным, вышибающим воздух из легких, со вкусом надежды и желания. Глаза по-прежнему закрыты. В искусственной темноте вновь пронесся мимолетный страх, что это лишь игра воображения, но теплые ладони, обрамлявшие лицо, прогнали тревожные мысли. – Я здесь, – только и ответил Минхо, прижимая дрожавшего парня к груди. Джисон вновь сцепил руки на спине Минхо и, прижавшись ухом к груди, слушал биение его сердца – такое же быстрое, громкое, как и у него самого. – Я здесь… И уже не важно, что на них все смотрят. Они не слышали чужих голосов, не ощущали заинтересованных, счастливых или пренебрежительных взглядов. Им все равно, сколько прошло времени и как сильно они намочили слезами одежду друг друга. У Джисона бесчисленное количество вопросов. У Минхо не так много ответов. Некоторые они никогда не отыщут, а какие-то найдут, хоть и не скоро, но вместе, крепко держась за руки. – Поехали домой, – прошептал Джисон, невесомо касаясь губ Минхо. – Домой, – повторил Минхо и, взяв Джисона за руку, соединил их губы в сладком поцелуе.