Сердце в тысячу свечей

47

Мне стало почти физически больно: моя дочь — воплощение невинности и добродушия, открылась в совершенно новой ипостаси. Кровожадной, готовой к отмщению, уверенной. Я бы сказал, самоуверенной. Ее дар — ничем иным, как проклятием, не назовешь. Вы знаете, на что способен был я, и за тридцать лет со времен академии, я лишь усовершенствовал свои навыки, как рисования, так и ясновидения во снах, а Камелии достался, без преувеличения, Ад. Ад, которым она виртуозно владела. И мои широко распахнутые от изумления глаза, растерянный и поношенный вид красноречиво говорили об этом.       Да, Камелия могла прибегнуть к изгойским штукам под предводительством отца или же моим, но все ее потуги стать магом были строго ограничены. Правила соблюдались. Уровень силы дозировался в малых количествах. Дар дочери проявился, когда ей было четыре — Камелия случайным образом приворожила соседскую девчонку, и та беспрекословно начищала недавно купленные черные сандалии юной Мисс Торп. Мы с Офелией тогда лишь неопределенно пожали плечами, принесли извинения семье той бедняжки, объяснили дочери, как делать точно не надо, и угомонились. Впоследствии Камелия потеряла интерес к тому, кем ей суждено было быть — росла вполне безобидным ребенком, лезла во все тяжкие в подростковом возрасте и сегодня поразила меня до глубины души. Словно Ад обрушился на Землю, словно воды вышли из берегов и затопили меня. Словно Уэнсдей вдруг изнежилась, подобно сестре. Невозможно. Винсент ни разу не жаловался на успехи и промахи внучки. Я знаю, что с тринадцати, пока я медленно умирал под неподъемным количеством бумаг на работе, отец следил за Камелией, давал уроки по подчинению себе способностей, лично отвозил в поместье Аддамсов. Ноги моей, как я говорил вам ранее, не было в этом особняке. Всех всё устраивало. Были в нашем тесном семейном кругу и ссоры, а как без них? Были барбекю, посиделки у костра с фонариками у горла, страшилки на ночь, поедание попкорна наперегонки, угон мотоциклов на скорости, когда Камелии исполнилось шестнадцать (и да, я здорово вляпался тогда, вспоминая свои шестнадцать лет). Я старался отдать дочери то, что недополучила в свое время моя жена и та же Уэнсдей. Строго говоря, почему я называю себя мудаком и не страшусь этого? Потому что старался все время и выдумки, которых нам чертовски не хватило с Уэнсдей, посвятить Камелии. Осчастливить хоть одну из тех, к кому мое сердце было небезразлично. Навсегда запомнился мне вечер, когда Камелия разрисовала рабочую форму Галпина водостойкими люминесцентными красками. Ребенок хотел подшутить над любимым (и действительно так) дядюшкой, а я не доглядел. На выходе мы получили обескураженную физиономию Тайлера, который не был рад нас видеть на пороге их с Аддамс дома, чуть вороватую ухмылку Уэнсдей, которая стояла на крыльце, и мое виноватое лицо, но тотально ликующее состояние. В целом, как вы поняли, образцовым я себя назвать не берусь, но детство, наполненное шалостями, карамелью и жутковатыми заговорами, у Камелии было. Я и подумать не мог, что моя дочь стала бы упиваться ощущением превосходства и власти. Гипноз подействовал на всех: осел пеплом или пылью на головах, укоренился в мыслях в виде противного жужжащего скрежета в ушах. Камелии исполнилось двадцать, и перед глазами замельтешила фигура, вполне осознающая свои действия. Она больше не ребенок, хотя я не в состоянии был смириться с таким положением дел, в первую ведь очередь, Камелия девушка, а потом уже провидица, ведьма или кем сейчас принято величать подобных людей?       Моего великодушия не разделяла рядом сидящая Уэнсдей. Она, похоже, тоже все понимала на ура, судя по тому, каким лихорадочным блеском отливали ее зрачки, но сделать ничего не могла. О да, бездействие для Уэнсдей было сродни самоубийству для тех, кто боготворит жизнь. Мы сидели, погруженные в легкую эйфорию — угол обзора мне загораживала спина дочери, обтянутая в черную блузу с отворотом, звуки, исходившие от других людей, перекрывал учащенный ритм сердцебиения. Наверняка, некоторые из вас сталкивались с приступами панической атаки. Гипноз Камелии действовал практически так же: я находился в сознании, соображал, что дальше нас ждет Преисподняя по воле Мисс Торп, оцепенел от шока и ни был в состоянии шевелить пальцами. Меня будто приклеили к ковру высокопробной запатентованной версией клея ПВА. Если я оценивал ситуацию, как близкую к критической, то Аддамс демонстрировала вышибающее дух спокойствие. Руки Уэнсдей лежали на коленях, ноги были слегка подогнуты, а взгляд… истязающий, обжигающе ледяной был направлен в сторону племянницы. Не будь Камелия моей дочерью, я бы насладился тем, насколько Уэнсдей ужасно красива, но… я поперхнулся воздухом и что есть мочи стукнул девушку локтем в бок. — Прекрати, Уэнс. Она твоя племянница. — Воспитывать свое, — Аддамс скривилась, как будто заглотнула целиком лимон. — несчастье надо было лучше. — Перестань. — Закипать начал уже я. Никто не имел права указывать мне, как вести себя с родным ребенком. Тем более, что в вопросах материнства Аддамс выглядела дилетантом. Тоже мне, Мать Тереза выискалась. — А если не перестану, то, что? Схватишь меня и придушишь? — Прошипела Уэнсдей, выплевывая слова. Да, может быть, и так. К тому же, Уэнс, я знаю, что ты это обожаешь — терять контроль, цепляться последними крохами воздуха за жизнь, млеть в моих руках, а после довольствоваться тем, как легкие постепенно заполняются кислородом, жжение на стенках отступает, глаза больше не слезятся, дрожь в руках оставляет и…тысяча извинений, увлекся. Хватал и душил, потому для нее это покажется курортом, а не наказанием. — Поговорим об этом, когда наши слова будут совпадать с нашими возможностями. — Вверил я, намекая на плачевность нашего состояния.       Только представьте, два десятка людей устроились полукругом на ковре посреди роскошной гостиной, утопающей в соцветии свечей, сбитые с толку и подверженные гипнозу, а всем спектаклем заправляла белокурая девушка, расхаживающая вальяжно по комнате. Камелия испытывала терпение, грациозно ходила туда-сюда, шаркая тракторной подошвой. Голова едва склонена вбок, губы напряженно стиснуты, пальцы подпирали подбородок. Дочь размышляла и подавляла в себе желание накинуться на присутствующих с доброй сотней вопросов. Конечно, они скопились у всех, но превращать поминальный ужин в спектакль одной жертвы и стаи гиен никто не планировал. Я бы вообще убрался бы отсюда, как только увидел толпу родственников, прихватив строптивую дочь. Но мы здесь, а что произошло дальше, вы непременно узнаете. Надеюсь, вам понравится, потому что мне нет. Далеко и глубоко нет. Камелия прошлась вдоль расставленных стульев за пустеющим столом, подцепила кончиком пальца оливку и закинула себе в рот. Да она издевается — дома не то, что три шкуры спущу, но трепку устрою, если удастся сдержать Уэнсдей. Она закипала, как самовар. — В общем, так. — Обернулась Камелия, сверкнув зелеными глазами. Дочь снова принялась ходить, наклоняясь перед лицами тетушек, дядюшек, бабушек, маленьких детей, как строгая воспитательница, намеревающаяся их хорошенько отсчитать за несносное поведение. — Сейчас все, кто не знал о тонкостях взаимоотношений папы и Уэнсдей, могут быть свободны. Щелчок пальцев прозвучал так громко, словно звенящий удар в гонг. Отсеялось восемь человек. Они постепенно, друг за другом покидали гостиную, пока Ларч выпроваживал их из особняка. Гнетущая тишина била по вискам. Хотелось иступлено заорать до хрипоты, лишиться зрения хотя бы на то мгновение, пока Камелия проводит экзекуцию. Часть меня всё еще отказывалась верить, что дочь использовала свою силу против меня, против семьи, пошла наперекор установленным правилам. Да, мы не должны были направлять силы в ущерб членов семьи. Где мы оказались, можете, в итоге, судить сами. Прискорбная ситуация. Среди потенциальных жертв допроса Камелии я насчитал тринадцать человек — Гомеса, Мортишу, Пагсли с женой и сыном четырех лет, Уэнсдей, Тайлера, Фестера, Винсента, бабушку Уэнсдей и Офелии, меня самого, Вещь и Ларча. Камелию я в счет не брал как само собой разумеющейся. Девушка изматывала нас молчанием, изводила неоднозначными взглядами и торжествующей ухмылкой, расчерчивающей губы. Я замечал и раньше, насколько Камелия была похожа на мать, но в этом обличье: собранной, безжалостной, хладнокровной девушки, дочь буквально скопировала Офелию. Меня бросило в холод, затем в жар, и кончики пальцев задеревенели окончательно, как когда сидишь некоторое время без движения и кровь не поступает в конечности. Камелия облюбовала тарелку с любимыми оливками и набросилась на них с бешенной долей аппетита. Я не сводил с нее глаз, немало удивленный тем, какое чудовище, нет, нельзя, не буду так рассуждать, взрастил. Говорить с ней ни мне, ни кому-либо еще не разрешалось. Долбанная ловушка, расставленные сети, в которые мы попали по собственной дурости. Дочь с пиалой в руке уселась посреди ковра, занимая сердце полумрачной гостиной. В камине потрескивали поленья, дыхание Уэнсдей щекотало мне шею, а нервы истончились до предела, которого не было.       Девушка взялась за стопку фотографий, извлеченных из сакральной коробки жены, пролистала их со скучающим выражением лица и скомандовала: — Я вам покажу эти фотографии, вы мне отвечаете на вопрос. Каждый. Как на маленьком интервью. Она забавлялась, но эта напускная веселость была ничем иным, как маской, способной вмиг обнажить трещину на сердце. Утрата матери сказалась на моей дочери сильнее, чем она говорит. Хваленая стальная выдержка Аддамсов. И я ждал, терпеливо ждал, когда купол равнодушия, застывший на лице, раскрошится. Камелия продемонстрировала фотографии Гомесу, и тот стыдливо отвел глаза. Я следил за его реакцией. Черт, что там такое? Помните, я как-то обмолвился о сотне грехов, которым предавался с Аддамс неоднократно? Не может быть, чтоб нас ждало такое фиаско. Мы всегда, подчеркиваю, всегда были осторожными в своих желаниях и ощущениях, и близости. С Уэнс ведь по-другому нельзя. Не мне вам рассказывать, степень ее сучности знает каждый. — Деда, знаешь что-нибудь о том дне? Любовь всегда выходила мне боком, но не задницей же. Мы против воли с Уэнсдей одновременно дернулись, словно по венам пустили чистейший ток. Она поспешила потупить взгляд в пол, я же в открытую пялился на белизну ее рук. Томительно знакомую белизну. Аромат хвои и мяты, казалось, навсегда въелся мне под кожу, как бы аромат цитрусовых, исходящий от Офелии, не пытался его заглушить. — Да, — треснутым, полным горя голосом, согласился тесть, глядя на Уэнсдей, как на бутылку излюбленного рома. — Эти фотографии были сделаны в Испании. На моей Родине. Шестеренки в моей голове принялись наматывать на оголенные нервы все воспоминания. Испания…Испания…Испания…где я и Уэнсдей могли быть вдвоем? Лишь единожды мы были там — на скалистых берегах Средиземного моря под палящим солнцем июньского лета. Это было так давно, что уже и не казалось правдой. Воспоминания о тех днях выцвели, как пожелтевшие от времени фотографии старого образца. Но они были. Содержались где-то глубоко и никак не желали быть рассекреченными. Мой первый профессиональный промах, первая ошибка, допущенная всегда педантичной Уэнсдей.       Камелия продолжала выпытывать информацию из Гомеса, будто вила веревки из старика, но угомонилась, как только поняла, что отец Уэнсдей новостями не порадует. Перешла к Мортише, однако та заупрямилась. Не отвечала и не протестовала — молчала. Да, теща располагала таким внушительным багажом ненужных знаний, что мне порой было стыдно до ужаса. Не бить же она ее собиралась. Камелия затряслась — ее жажда информации запросто могла бы погубить ее, и я отвернулся, как от пощечины. Уткнулся носом в предплечье Уэнсдей, струсил, как хотите называйте. Не мог продолжать любоваться спектаклем, устроенным в мою честь. — Милая моя, — любовно привлекла внимание теща, отчего Камелия заходилась приступом ярости. Топнула ногой, точно маленькое избалованное дитя. — Ты не о том переживаешь. Пути твоего сердца неисповедимы. Прислушайся к нему. Разве способна Уэнсдей убить родную сестру? Семейные традиции для нас священны. Или твой отец? Мортиша убрала непослушную вьющуюся прядь Камелии за ухо, и расплылась в улыбке. Настоящая чародейка, которая магией голоса часто вгоняла меня в состояние блаженства. Вся решительность, что до этого подпитывала Камелию, растворилась: плечи поникли, на лице отпечаталась страдальческая гримаса. Вы могли чувствовать подобное, как если то, к чему вы упорно стремились долгие годы, от вас бесследно ускользало. Миссис Аддамс умела влиять на людей, и это обстоятельство обожгло меня и одновременно остудило пыл. Девушка готова была разреветься, как будто сдалась. Из глубины души появилось сосущее желудок ощущение тревоги, оно пульсировало, пускало корни и раскручивалось, как тамагочи. Я хотел подбежать, вытрясти из дочери всю дурь, которую она вбила себе в голову, успокоить и напоить чаем, а затем…затем объясниться. Нечего было скрывать то, что многим и так давно было понятно. Я хотел, а гипноз стал замечательной преградой этого не совершать задуманное. Уэнсдей сверлила дыру в затылке Камелии, презрительно фыркая. Миссис Галпин (о, чтоб мне убиться!) не признавала слабости, а учитывая их враждующие настроения, еще больше недолюбливала мою дочь. Отлично, браво, Торп, пять из пяти. Как ты только собирался существовать в компании этих двух фурий? Камелия не проронила ни слезинки, утерла нос салфеткой и пустилась с заядлым запалом требовать объяснений. Клянусь вам своей любовью к этому безэмоциональному памятнику, сидевшему слева от меня, что у меня глаза из орбит готовы были вылететь от того, что творила дальше Камелия. Хоть четырехлетнего сына Пагсли пропустила, и на том спасибо. Жена Пагсли вскользь упомянула о том, что мы учились вместе с Уэнсдей в Неверморе. Пресвятые угодники, чтоб мне лишиться души! Пагсли молчал, чем удивил как меня, так и Уэнсдей: мы синхронно повели бровями, переглянулись, затем с перекошенными от гнева и недоверия лицами, принялись ждать своей участи. Какая тупая напасть приключилась!       Когда очередь дошла до Уэнсдей — а держалась она по-королевски строго и величественно, Камелия присела перед ней, задумчиво крутя одну из фотографий пальцами. — Уэнсдей. — Никогда не слышал, чтобы Камелия обращалась к ней как-то иначе. Ну, хотя бы не на «Вы». Но им обеим предстояло растопить много льда в отношениях. — Что ты скажешь об этой фотографии? Или о том, почему они оказались в сакральной коробке моей матери? В любознательности и умении совать свой маленький носик куда не следовало бы, Аддамс равных не было, но именно это качество выхватила Камелия в генетической лотерее. Будь у нас с Уэнсдей дети, они были бы еще несноснее, говорю вам. Однако в этом мире у меня был ребенок от Офелии, который блистательно проводил допрос, а Уэнсдей блистательно отражала удары. — Офелия любила нас обоих. Что странного в том, чтобы хранить фотографии дорогих людей? — Уэнсдей лукавила в открытую: она бы не стала хранить фотографии в коробке. Или стала бы? — А что насчет того, что вы ее убили? Камелия перевела мельком взгляд на меня, и, сосредоточившись, присела напротив Аддамс. — А мотив? — Вот это я и хочу послушать. А чтобы определиться с мотивом преступления, я обязана выслушать правду. В нашей семье ее, похоже, не любят. Она что, возомнила себя вершителем судеб? Однозначно, характер Камелия унаследовала в обход обоих родителей, такой невыносимой занозой была только Уэнсдей до появления на свет Камелии. И теперь мы имели в своем активе гребанный джек-пот своенравности. Благо, она не дошла до Тайлера — он выпячивал свою грудь, как павлин, скалил зубы, тем не менее хранил молчание. — Что не так в этой фотографии? — Устало выдохнула Уэнс. Так и вижу, как ее гениальные извилины плавились под напором глупых вопросов. — Вы обнимаетесь. — Мы родственники. Это нормально. У меня кольцо на пальце, если ты не заметила, — процедила, теряя остатки терпения Аддамс, возвращаясь глазами к снимку. Камелия съежилась, но решила бодаться до победного. Вот вроде бы и рад ее целеустремленности, однако не в этом случае. Желание схватить, утащить и заморить выговором до конца ее дней, вспыхнуло с новой силой. — Вы были знакомы до свадьбы. — Мы учились вместе в Неверморе, ты же слышала. — Тон выдержанный, ровный. В позвоночник будто вставили пластины из стали. — Чего ты ищешь, Ками? Уэнсдей не отступала, держала лицо и на всякий случай отодвинулась от меня: теперь шлейф ее платья лишь немного задевал края моих брюк, в целом же, ничего не выдавало того, что мы были близки. Хотя Камелии стоило потребовать правду, как Уэнсдей бы под влиянием гипноза, рисковала выпалить все. И не сносить нам обоим головы. По крайней мере, о времени, проведенном в Испании, Тайлер не знал. Надеюсь. — Правду, Уэнсдей, я ищу правду. Мама умерла, но отец… — в голосе Камелии сквозила горечь. — Я заходила в его мастерскую. На днях. Там было много рисунков, которые бы… — один брошенный взгляд, и меня не стало. Я истлел, испарился, обратился прахом. Какой я старый наивный болван, не научившийся тщательно хранить секреты. Да и не стоило бы. Пресвятые угодники, как отмотать ленту назад? — Рисунки со мной? — Да. — Какого рода? — Серьезно? Они задавали тон беседы так, как будто мной тут и не пахло. Аддамс ничем не выдавала смятения, я же чувствовал себя ужом на сковородке. — Эротического характера.       Нам сорок семь лет. Напоминаю. Аддамс точно не была монашкой. Я ни был образцом семьянина. Но мои щеки заалели, а Уэнсдей ошеломленно покосилась в мою сторону и прихлопнула от досады или еще чего-то рот. Подобный оттенок реакции вы все видели тогда, когда я изобразил ее со смычком в руке, а здесь копия постарше на тридцать лет, подумаешь. На Галпина я не смотрел: и без того ясно, что он бы с удовольствием обглодал мои кости, повесил бы их над кроватью в качестве трофея и гордился бы перед детьми, которых у них с Аддамс никогда не будет. — У твоего отца богатое воображение. И совершенно нет совести. Мне стало неловко, невыносимо, больно, жутко и гадко. — Совесть — удел праведников, а ты Аддамс. — Наставляла Уэнсдей, отвлекая внимание дочери от щекотливой темы. — Так что… — Конечно, мы были любовниками. Все время знакомства. У меня перехватило дыхание, отгремели в ушах пушки, ноги подкосились так, словно их сдобрили ватой. Вот так в лоб, без предисловий и речей, не церемонясь. А что бы я сказал? Камелия улыбнулась. Не поверила. — Хорошая шутка. Да, моя добрая фея — это шутка, будь пока по-твоему, а на деле. На деле, я надеялся, весь извелся от того, что Камелии не хватит наглости вскрыть третье письмо.       Ну, что, друзья мои, вам, в отличие от дочери, я уже готов приоткрыть завесу тайны того, что случилось в Испании. Начало конца или начало всех начал. Как посмотреть.

20

Я снова взялся за строчки. Они пляшут перед моими глазами, как неугомонные, вечно скачущие дети, но сейчас мне плевать. Внутри меня вихрастым пожаром разливается умиротворение, заполняет собой все щели, проникает и излечивает душу. Уэнсдей, если ты это читаешь, сожги эту часть, ведь я знаю, как сильно закатились твои глаза от подобных метафор. Я нахожусь в состоянии абсолютного счастья. Она спит. Демонически очаровательная. Расположившись на животе. Полностью обнаженная, укрытая тоненьким покрывалом. Во сне, когда ее лицо не обуревает от злости или негодования, она кажется совсем юной. Уэнсдей спит, а я, окрыленный ее присутствием, сижу на кровати и делаю заметки об этом эпохальном событии. Хочется потянуть ее за волосы, распушить их, придать им сказочного блеска, но тревожить не в моих правилах, особенно зная, как мы оба оступились. Нет, лоханулись. Три года. Ровно столько отделяло нас от западни, в которую мы сегодня добровольно угодили. Ободок ее обручального кольца выглядит так…неправильно. И вся ситуация таковой и является. Почему она меня вчера не остановила? Нам по двадцать, и Уэнсдей замужем за Тайлером, но сладко спит на моей кровати и в моих объятиях. По идее меня должно одолевать чувство вины, реальность же настолько хороша, что мне аж дурно. Мы встретились вчера. Бессменный черный комбинезон на заклепках отчего-то мгновенно заполонил нишу моей памяти. Уэнсдей стояла с пачкой документов в руках, вчитываясь в текст. Она так резко контрастировала с белым окаймлением больничных стен, что я бы рассмеялся. Но в тот момент проглотил все слова, они были не нужны. Каков шанс увидеться с тобой в многомиллионном Мадриде? В другой стране? На другом континенте? Ответь мне. Я подумал, что обилие таблеток, которые мне выписали, ударило в мозг, и ты лишь игра воображения, Уэнсдей. Ты, как всегда, отличалась дружелюбием, оттого твои брови взлетели, казалось бы, до небес при виде меня. Растерянность и скованность стали ненадолго твоими верными спутниками. Третий этаж клиники Пуэрта дель Сюр утопал в отблеске солнца, а ты черным пятном выделялась в этой причудливой игре оттенков. Неукротимо недовольная, бесстрастная. Вопрос налицо: что я здесь делаю? Поверь, я и не думал встречать призрака из прошлого в самом сердце Мадрида. Кто у нас спрашивает-то, в конце концов? Моя история на поверку окажется куда проще твоей, Уэнсдей.       После нашего расставания я едва не тронулся умом. Пачками питался сухой вредной едой, гробил желудок, топил несчастье в красках, пока наконец Аякс не увидел мою оболочку. Скелет. Прозрачный, доведенный до автоматизма и никак неживой. Мое стремление стать художником так и осталось мечтой. Отец не церемонился. Определил к лучшим европейским врачам, оплатил проживание на берегу Средиземного моря в районе курортного Коста-Брава и справлялся о моем самочувствии, когда того требовал этикет и врачи. Так на полгода я оказался принят в общество зажигательных испанцев с диагнозом «неврастеник». Уэнс, ну, же, ты знаешь, что это такое. Я отказывался работать, рисовать стало непосильной задачей, стал нетерпимым и раздражительным. Вконец рассорился с Аяксом и замкнулся в себе. Больше всего на свете меня бесило то, что я ничего другого, кроме тебя, Уэнс, изобразить не в состоянии. Ты на пляже. Ты у скалистых вершин. Ты у морского прибоя. Ты в закатных лучах солнца. Ты — мой неподдельный диагноз, гиперфиксация, неврастения. Ты. Тем удивительнее было столкнуться с тобой на третьем этаже больницы, где меня лечили от недуга под названием «Уэнсдей Аддамс». С выпиской на руках.       Я не заметил кольца в тот день. Как-то не до этого, знаешь ли. Твой осуждающий, бедный на эмоции взгляд, снова вытравил мне всю душу. Итак, а через пару минут я захлебнулся в событиях реальности, где ты, Уэнсдей, жена Тайлера. А свой медовый месяц проводишь в безжизненных стенах Пуэрта дель Сюр, пока твой благоверный принц проходит лечение. Меня и без женитьбы постигла та же участь — компания Уэнсдей Аддамс то еще лекарство от здоровья. Ты говорила что-то о пограничном расстройстве личности, небрежно обмахиваясь вереницей бумаг, словно веером. Жара стояла по-летнему невыносимая. Знаешь, я тогда отчетливо ощутил привкус серы на языке. Она жгла мою гортань, выворачивала наизнанку легкие от осознания того, что ты настолько рядом. Конечно, о причине нашего расставания я и не заикался. Не видел смысла, ты по-прежнему равнодушнее камня, а я не настолько сумасшедший, дабы истязать себя прошлым. Но прошлое лизало мне пятки. Ты показательно отвернулась, а после, мучимая невесть чем, стальным, не терпящим возражений голосом, осадила меня своим «Стой». Черта с два я хотел там стоять, Аддамс. У тебя был человек, который нуждался в этих словах. Где в моем имени ты видела сочетание звуков «Тайлер Галпин»? Вот и мне закралась в голову подобная мысль. ***       Мы пили кофе. Холодный и утоляющий жажду. В твоем стакане, потрескивая, таяли кубики льда. Я тогда сообразил, что климат Испании для тебя как пытка калёным железом — весьма приятная забава, но не обязательна. В Мадриде меня ничто не держало. Выписка состоялась, отец отмахнулся, можно вообразить, даже ждал меня в США, но я все еще был здесь. Планировал махнуть на неделю опять же на Коста-Брава, исходить пешком все музеи, посвященные жизни Дали, привести мысли в порядок, возможно, извиниться перед Аяксом. Мы два с половиной года не общались. Стыд обжег мне горло. Ты пила свой кофе, не глядя, не спрашивая, не разговаривая. Изучала документы с поставленным диагнозом мужа. Мерзкое слово, не вяжущееся у меня с образом кудрявого мальчика. Мальчика, который однажды чуть не свернул эту шею. А она замуж. Похоже, я недооценил влияние психопатов на Аддамс. Площадь Пуэрта дель Сюр, да, она носила одноименное название с клиникой, была до отказа напружена людьми. Мы сидели на веранде летнего кафе. Всего-то одна случайная встреча. Мы даже не говорили с тобой, Уэнсдей. Понимаешь? Мне было уютно, как будто я снова вернулся в Невермор и наши отношения только набирали обороты. То же лето, как и тремя годами ранее. Я чуть не свалился со стула, когда губы Уэнсдей произнесли с толикой смущенности: «Я хочу увидеть море». Что я мог предпринять? Люди все пребывали и пребывали, на город опустилась тридцатиградусная жара. Мексиканские сомбреро мелькали, как яркие островки, разбавлялись пестрыми нарядами испанцев, итальянцев. Толпа гудела страстным испанским, колоритным итальянским, звенела украинским и английским языками. Вобрала в себя все народности. Я бы рисовал. С удовольствием ухватился бы за кисть или грифель и запечатлел бы то, как маленький вздернутый нос, усыпанный веснушками, принюхивается к местной стряпне. Снова Уэнсдей. ***       Мы потратили почти семь часов, преодолели около семисот километров лишь затем, чтобы я навсегда запомнил Мадрид суетливым и раскаленным, кипящим, как травяной отвар Мортиши Аддамс. Чтобы Уэнсдей очутилась на берегу Средиземноморья, щурилась и злобно зыркала на меня из-под надвинутой на лоб кепке. Черной. Да, Уэнсдей, ты оказалась той еще занозой, представляешь? Добрались мы на арендованном авто, пока Уэнсдей горячо осыпала проклятиями на идеальном испанском хозяина машины. И вечер встретил нас удивительным бризом, бушующим штормом и покачивающимися яхточками, пришвартованными к берегу. Встречались и прогулочные белоснежные катера. Ты сказала, что на осмотр достопримечательностей прибрежной полосы по твоим подсчетам отвела сутки. Не более. Пока Тайлер был заперт в стенах клиники. Вскользь за шумом моря я даже расслышал то, что у него случилось обострение. Купированный хайд снова просился наружу, а ты, как прелестная хозяйка, укрощала его. В Испании вы остановились всей семьей у родственников Гомеса. Рассказывать о том, как мучительно сладко вас приняли с распростертыми объятиями, не стоило, Уэнс. Даже если эти объятия тебе не нравились по определению. Так, на заметку тебе, вдруг прочтешь. Через сутки ни тебя, ни меня здесь не должно было быть. Но мы оба просчитались. Знатно. Буйство волн, разбивающихся о бетонные сооружения, о подводные камни, тебя не впечатлили. Я это понял сразу, как только их пенистые шапки ты охарактеризовала как «уродливые». Непогода была восхитительной: ветер продувал сиротливое пространство набережных, сметал брезенты, раскручивал и уничтожал хлипкие постройки, что-то вроде сувенирных лавок. Уэнсдей остановилась на краю пирса, выходящего в море. Его продолговатая полоса омывалась неспокойными водами, и на любого другого человека навела щемящую тоску или страх, но это же была Уэнсдей. Я находился поблизости. Не позволял себе лишнего, не распускал руки. Хоть рядом не было ни семейства Уэнсдей, ни мужа. Моя фотографическая память взбунтовалась: нужно было обязательно уловить каждую черточку в ее лице, запомнить малейшее изменение. Волосы, все еще собранные в две косы, разлезлись в стороны, пухлые губы приподнялись в довольной усмешке. Ветер хлестал Уэнсдей по лицу, которое она ему подставляла навстречу, глаза были наполнены триумфом. Вкусом свободы. Словно что-то держало ее в семейном ярме, а тут она всласть купалась в лучах свободы. Я осмелился сделать шаг вперед и обнять ее за плечи, распустить две резинки на черных локонах и замереть. Уэнсдей не оказывала сопротивления. Только сведенные вместе лопатки сигнализировали о том, что она держала ситуацию под контролем. Ее волосы лезли мне в глаза, забивали нос, но не было ничего, что могло бы сравниться с ароматом хвои и мяты. Будто Уэнсдей соткали из этого сочетания.       До позднего вечера мы бесцельно бродили по всем историческим памятникам, заглядывали в музей Дали, спорили о важности его вклада в мировое искусство. Уэнсдей назвала его посредственным, я же — гениальным. Пробрались в самое сердце Коста-Бравы : исторические руины, где при входе нас встретил экскурсовод. Аддамс восприняла его с присущим ей скептицизмом, я впитывал информацию, словно губка. Нам показали короткометражный фильм на английском языке о древних городах на месте руин, о раскопках, о пожертвованиях. Конечно, мы не могли обойти стороной кладбище. Если вы думаете, что курорт и кладбище — вещи диаметрально противоположные, то только если ваша компания на вечер Уэнсдей Аддамс. Она не стала заплетать косы, доверила резинки мне, и выбилась вперед. Модернистское кладбище. «Сementeri modernista» — настоящий музей архитектуры и похоронного искусства двадцатого века под открытым небом. Она ориентировалась в этих лабиринтах аллей, как у себя дома. Улыбка на все лицо, тотальное удовлетворение от прогулки и минимум язвительных комментариев. Часовня святого Кирика, раскинувшаяся в центре среди многоярусных надгробий из серого камня и гранита, захватила мой разум больше обычного. Уэнсдей же нашла занимательным, познавательным и вдохновляющим целые улицы семейных склепов. Каких только хочешь. Она выныривала из самых крутых поворотов, пропадала в зияющих чернотой дырах, шарила ладонями по шершавым стенам, насквозь пропитанным плесенью. Сама брала меня за руку и сияла от переполняющих грудь эмоций. Ну, как эмоций? За нее все говорили глаза — и я готов был сгореть в этой Дьявольской пасти огня, что сочился искрами из ее глаз. ***       За то время, пока я жил на полосе Средиземноморья, наведываясь в больницу в строго отведенное время, я приноровился к местной кухне, традициям, шуму моря за окном. Снимал небольшой однокомнатный домик с приколоченной к стене подковой над входом (на счастье, как утверждали местные), настежь распахнутыми окнами и запахом специй. Вернулись мы в домик под утро. Часа в четыре утра, хотя улица продолжала шуметь туристами. Уэнсдей хотела взять машину и сразу же отправиться в Мадрид, но после признала, что затея провальная. Нам необходим был крепкий сон после прогулки. Ввалились мы внутрь, как два опоссума, заморенные голодом. Просто в какой-то момент Аддамс сошла с ума. Натурально. Я до сих пор не мог объяснить себе, как так получилось, что мой рассказ о невыставленных полотнах Дали, ее заинтересовал. Или мои губы. Она просто встала и нагло приникла ко мне с поцелуем. В двух минутах от дома. Мята и хвоя вскружили голову. Нам не семнадцать, и распаленная желанием Уэнсдей больше не являлась миражом. Не буду лукавить, я ответил и ответил так, будто только сошел на берег, как моряки. Целомудрие? Верность? Любовь и уважение? Гори оно все синим пламенем, когда Уэнсдей занимала все мои мысли. Только ее руки, ее потрясающие маленькие ножки, чувственные губы, хотя целовала она так, будто наждачкой водила по губам, глаза цвета обсидиана ураганом снесли мою адекватность. Мне едва хватило выдержки, мы ведь об Уэнсдей говорим, захлопнуть дверь. Этот секс не походил на тот лирический первый раз со смазанными поцелуями и аккуратными неумелыми движениями. Он распалял удовольствие, очернял мысли, заставлял кровь циркулировать в бешенном неугасающем ритме. Мои ладони навсегда запомнили шелковую мягкость белой кожи, изгибы тела Аддамс, которое мне лично хотелось завернуть в свои руки и никому не отдавать. По-собственнически. Я повалил ее на кровать, провел рукой по впалому животу, очертил ореол пупка большим пальцем, выхватывая редкие поцелуи. Аддамс шипела, нетерпеливо извивалась, брыкалась, как лань, первая сняла с меня футболку. Возбуждение было особенно острым. Воздух пах солью и морской водой. Кожа Аддамс лоснилась под моими пальцами. Я продолжал выписывать ленивые круги чуть ниже уровня ее живота. Она никогда не позволяла себе проявлять несдержанность. Стоны из уст Уэнсдей казались мне несбыточной мечтой, но дыхание, тяжелое, рваное подсказывало, что она доведена до точки, когда обратного пути нет. Уэнсдей лихо расправилась с остатками одежды на мне, на ней, и с той минуты наши тела стали приятным продолжением друг друга. Уэнсдей не скупилась на укусы, царапины, обводя языком край моего горла, шею. Движения, в отличие от предыдущего раза, жгучие, мгновенно необузданные. Рык утонул в поцелуе, поцелуи утонули в сплетении тел, сплетение тел переросло в фантастический оргазм. Один за другим, пока ветер щекотал нас обоих. Уэнсдей стискивала зубы, боролась со своими демонами, закатывала глаза, впивалась ногтями в мои волосы, грозя снять скальп от чудовищной силы притяжения, и удивительным образом подчинялась мне. Водила ступнями по оголенным отрезкам поясницы, причмокивала губы, притягивала ближе за шею. Она хотела быть еще ближе, еще и еще. Не боялась утратить над телом контроль. Ее пульсирующие от возбуждения мышцы действовали на меня слаще любого наркотика, а глаза…глаза сверкали россыпью небесного или адового наслаждения. Я бы смотрел вечно за тем, как она выгибается, как, подгоняемая чувствами, сопротивляется, хнычет и торжествующе бредит от новой волны экстаза. Полосы выползающего из-за горизонта солнца украшали матово-белую кожу. Она дышала тяжело, уткнувшись носом в ложбинку моих ключиц. Жалел ли я, Уэнсдей? Ты знаешь, что нет.

47

      Вот все, что моя голова запомнила о времени, проведенном в Испании. Теперь и вы знаете. Можете меня обсуждать и осуждать, что сделано, то сделано. К слову, тогда я впервые увидел татуировку «просто отпадную» по мнению Синклер. Нож, капля крови, стекающая вниз, и надпись на латыни. Символично. Это было осознанное начало наших отношений под грифом «секретно». Знал ли Тайлер о том, что мы стали любовниками, мне неведомо, но Уэнсдей добровольно подписалась на такие условия. Фотографии были сделаны в Мадриде, но никак не на побережье, что наталкивало на мысль о том, что преследователь находился в столице. Выслеживал ли он Аддамс специально или нет, мы никогда не узнаем, хотя...Никто не знал, что произошло под покровом раннего июньского утра. Пока. Но вполне могли догадываться об этом.       Я посмотрел на вытянутое лицо Камелии, которая ждала ответов от Уэнсдей. Она сказала правду, но дочь не унималась — не верила или не хотела верить, используя улыбку, как защитный механизм. Она обратилась ко мне, полыхая такой инородной ненавистью, что я пожалел, что пришел сюда. Неудобная правда о неудобных отношениях с Аддамс становилась достоянием общественности. И мне было бы в стократ стыдно, если бы Офелия была не в курсе моих похождений и не поощряла их, прикрывая задницу Уэнсдей. Но нет оправдания моему молчанию. Аддамс вопросительно вскинула голову, нахмурилась, цепляясь ногтями и продавливая ими слой фотографий. — Я знаю этот почерк. Погодите, что? Я повернул к ней голову, то же самое сделали и все остальные. Камелия напряглась. — Такие же фотографии присылал мне сталкер в Неверморе. — Неприятная догадка ввинтилась в мозг. Вспомнились события на пороге мастерской, потрепанная книга… — Ты хочешь сказать, что сталкером была Офелия? — Я это и говорю. — Возразила Уэнсдей, отбрасывая с отвращением снимки на пол. Камелия сглотнула образовавшийся ком в горле. — Откуда такие мысли? — Подала голос бабушка Уэнсдей и Офелии, близоруко щурясь. До этого момента она никак не проявляла себя. Теперь же я видел в ее руках смятые снимки. — А иначе как объяснить, что они делают в ее сакральной коробке? — Вы все полны грязных секретов. И пока не распутаете паутину лжи, не будет вам покоя. Смерть за вами ходит. — Выдавила из себя бесцветным голосом старушка и смолкла. Офелия не могла быть сталкером. Зачем ей это? Черт, черт, черт. Она была в Мадриде в то время с семьей. Точно. И хуже всего то, что… Но об этом я вам расскажу позже, пока мысли пытаются уложиться в моей голове. Итак, что мы имеем к этому часу? Сталкером могла вполне оказаться моя супруга, а мы едва не раскрыли тайну наших взаимоотношений с Уэнсдей. Превосходно. Точнее, раскрыли, однако никто нам не поверил. На обратной стороне одной из фотокарточек я заприметил надпись:

Любовь моя Всегда выходила мне боком. Занозой под ноготь. Жить мешает, да больно вытащить.

Плохо. Чертовски плохо. Аддамс действительно стала моей занозой после случившегося. Вы думаете, я случайно распинался и называл ее так перед вами? Отнюдь. То, что затягивалось годами открылось червоточиной на сердце с новой силой. Заноза стала моим личным проводником в Ад — мир чувств. И имя ей все то же — Уэнсдей Аддамс.