Сердце в тысячу свечей

47

      Из всего того, что я успел вам рассказать, впереди меня ждали Американские горки с ярко окрашенным эмоциональным подтекстом. Как говорится, пристегните ремни, дамы и господа, иначе рискуете разбиться с высоты птичьего полета или райских кущей. Хотя, где я и где Рай? Дорога туда нам наверняка заказана. В общем, слушайте и запасайтесь попкорном. Моя кожа вздулась от нетерпения, вены бугрились и перекатывались от каждого судорожного выдоха, глаза источали вселенский гнев. В чувства меня возвратила Уэнсдей локтем под дых с ювелирной точностью. Помните, я рассказывал, что переглядки друг с другом стали нашей своеобразной традицией? Она этим воспользовалась, и не могу сказать, что так уж не удачно. Лобные доли пульсировали болью, виски словно прошили дробью. — Гипноз рассеивается. — Сухо заметила Аддамс, провожая заскорузлым взглядом летящую походку моей дочери. То ли повинуясь родительскому инстинкту, то ли от кусающей меня за грудь жалости, я намеревался четко и ясно изложить Камелии всё. Она заслуживала знать правду из моих уст, пусть и не слишком приятную. — Я ей все расскажу. — Я повернул лицо к Уэнсдей и оторопел от того, насколько она выглядела поникшей. Да, перспективы открывались не радужные, учитывая, какую роль играла Аддамс во всей истории. — Думаешь, моих слов недостаточно? — Она тебе не поверила. — Еще бы, да «Ромео и Джульетта» — детская сказка о ненависти по сравнению с отношениями двух женщин из одной семьи. — Разве это наша проблема? Люди склонны драматизировать на пустом месте. — Да, — согласился я, прилагая космическое усилие, чтобы не коснуться белизны ее рук. — Но не ты. — Я не планировала, что ты женишься на моей сестре, — бесстрастно поделилась Аддамс, продолжая сверлить глазами дыру в затылке Камелии. Кажется, дочь устремилась с допросом к моему прямому конкуренту за сердце Снежной королевы. — А еще ты, наверное, хочешь сказать, что не планировала выходить замуж, заводить детей и становиться копией Мортиши Аддамс.       Я и раньше не отказывал себе в удовольствии подтрунивать над природной неловкостью Аддамс, когда речь заходила о глубине человеческих чувств. В сравнении с эмоциональным диапазоном моей жены, Уэнсдей всегда плескалась на мелководье и выжимала из себя ничтожно малое количество реакций. Вот и сейчас, насколько я мог рассмотреть, она была сосредоточена и ничуть не оскорблена моим замечанием. Это правда. Уэнсдей поделилась со мной тем, что ни за что на свете, даже под уговором смерти, не станет рабой кухонь, пеленок и колец. В семнадцать лет я посчитал ее доводы приемлемыми и согласился на то, чтобы быть друзьями с привилегией объятий. Это впоследствии события приняли горизонтальную плоскость, но тогда…я был готов выпрыгнуть из штанов от счастья потому, что Аддамс полюбила и приноровилась к моим рукам, неизменно держащим ее за талию. С высоты прожитых лет смело заявляю вам — я лукавил, а то и безбожно врал сам себе. Я бы ни за что не согласился на меньшее. Дети, брак, влюбленность никогда не были для меня обременяющим грузом, а неумение Уэнсдей впустить это в свою жизнь, говорило о наших различиях. Но, тогда как получилось так, что мы сегодня с вами оказались там, где оказались? Замуж-то она вышла, пусть без детей, без громких признаний в любви, но Уэнсдей Аддамс гордо носила звание «Миссис». — Я знаю, что точно хотела состоять с тобой в отношениях, Ксавье. Первым, надо сказать, вполне объяснимым порывом было не заметить услышанного. Я тщетно дернул запястьем, которое обвивали тяжелые часы, но пульс в учащенном ритме уже перегонял кровь по артериям. Бред. Она сморозила бред, потому что ляпать такое своим языком, будучи с кучерявым идолом заодно — издевательство надо мной. То ли она мстила за прошлое, то ли упивалась тем, что все еще может подарить мне давно остывшее ощущение боли. — Ты хороша на выдумки, Аддамс. — поддел ее я, списывая все на усталость и шутку. Ужин явно не задался, а семейный круг разобщился. И почему Камелия не спешила с другими вещами матери? Где этот сакральный кошмар? — Не удивительно то, что ты входишь в Топ самых читаемых авторов мира. Впечатляет. Она отшатнулась от меня, пораженная словами. Прежде ледяные, ничего не выражающие глаза, потемнели. Аддамс наконец обратила свое драгоценное внимание на меня. Мы не подростки, чтоб соревноваться за один брошенный ненароком взгляд…Ответьте мне или себе честно, показалось бы Вам странным то, что женщина, которая вам нравится, говорит об отношениях с Вами, при этом выжигая пламенем ненависти и укора мужа, который мило ворковал с двадцатилетней девушкой? Вот и мне пок…Стоп. Мило ворковал? Святые угодники, лишите меня зрения! На задний план с молниеносной скоростью отошли слова Уэнсдей, весь посторонний шум растворился в дымке моих переживаний: Камелия сидела, лбом прижавшись к руке Галпина, который задумчиво отвечал на ее вопросы, источал такое дружелюбие, что мог бы осветить им самые темные и непроходимые участки города. Они подружились. Явно. И, если ревность Аддамс, я еще как-никак был способен принять, то свою реакцию — нет. Вот ведь вертихвостка. Я прекрасно знал о том, что у Камелии есть парень. Славный малый, который, для того чтобы задобрить меня и отправиться с Камелией на первое свидание, прошерстил около тридцати журналов о живописи и архитектуре, а после нашел повод блеснуть знаниями. При том что сам никогда не отличался желанием учиться и при том, что, кажется, числился на потоке политологов. Целеустремленность я оценил, а вот дочь, глядя на обожание в ее глазах при виде Тайлера, судя по всему, нет. Он же ей в отцы годится! А, ну, да…ни остался бы я в живых, я знаю, кто бы блистательно заменил ей родителей, но это…о чем они щебечут? — Ксавье, ты посерел. — Что? — Ты посерел. — вырвала меня из задумчивости Уэнсдей и переменилась в лице. Черты его выразительно смягчились — она улыбнулась мне, хотя, черт возьми, весь сегодняшний вечер отдавал тотальным ощущением нереальности и провала. — Не обращай внимания. Мне тоже не нравится пристальное внимание твоего мужа к другой. Уэнсдей тут же приосанилась, зло зыркнула на меня и, держу пари, размышляла над тем, куда подевались ее злополучные туфли, которыми она бы могла заехать мне промеж глаз. От улыбки и видимого облегчения не осталось и следа, вернулась прежняя версия Аддамс: решительная, расчетливая и удивительная в своей жестокости. Оставшиеся в гостиной люди разбрелись кто куда: в углу в кресле под огнем камина разместился Гомес, поодаль Фестер ласкал по загривку псину. Ту самую, которая не давала мне покоя, но хотя бы не предпринимала попыток напасть. Ирод. Он был здесь. Мортиша с сыном поглощали остывшие блюда под причитания старшей Аддамс, а жена Пагсли с мелким Аддамсом изучали пейзаж за окном. Мы с Уэнсдей оставались единственными, кто ютился на звериной коже на полу, чувствуя при этом одновременно и львиную долю неловкости и комфортности. — Мне все равно, кто на него пускает слюни. – Категорично отрезала Аддамс, и я понадеялся, что она уйдет, чтобы облегчить мне дыхание, но я не такой уж везунчик, как вы догадались. — Такая уверенность в нем? — Я усмехнулся, против воли встречаясь с ней взглядом. Глаза в глаза. Пальцы ласкали воздух, который был щедро наэлектризован ее смятением и импульсивным желанием поддаться чуть вперед. О, Аддамс профессионально владела искусством превращения из отрешенной монашки в обольстительницу со стажем, мне ли не знать. — Тайлер не бунтовщик. — Да ну? — Во мне разгорался знакомый огонек азарта. — После Пуэрта дель Сюр он больше не выпускает коготки? — Да, зато пользуется популярностью у твоей дочери. — Ледяным, практически замогильным голосом, сообщила Аддамс, выпячивая подбородок. Мы как школьники наблюдали за ходом их оживленной беседы. Словно рядом с паинькой Тайлером Камелия взаправду забыла о своей обязанности и причине быть здесь. — Они подружились, — признал неохотно я и поиграл желваками. Если задница Тайлера позволит себе распустить руки на один неправильный дюйм, клянусь, это будет последний вечер в его жизни. – И ты это знаешь, Аддамс. Он хороший дядя для нее. — Я не хотела быть с ним в отношениях, Ксавье. Второй раз за сегодня Аддамс в несвойственной ей откровенности выбила весь кислород из моих легких. Внутри поселилось ощущение намека с двойным дном, а глаза зажглись необъяснимой теплотой. Первый раз я списал все на честность Уэнсдей, ее необузданную ярость, вспарывающую вены, второй раз — это что было вообще? Благо я вышел из возраста, когда раздумывал часами над тем, что спросить у Уэнсдей, дабы не ударить в грязь лицом. — Слушай, Аддамс, — я обернулся к ней и уловил нотки ее заинтересованности. Они плескались в знакомой черноте глаз, выманивали куски моей трепещущей души. — Я ни черта тебя не понимаю. Семь лет, конечно, внушительный срок, но я скорее поверю, что наступил Апокалипсис и растаявшие льды затопили всю сушу, а мы сейчас находимся в моих фантазиях…но что это за день откровенности имени Уэнсдей Аддамс? О выдержке и хладнокровии Уэнсдей можно было слагать легенды: она с непроницаемостью, написанной на лице, расправилась с Крекстоуном, прихлопнула моего паука, распотрошила сотню трупов, провела множество леденящих душу экспериментов, а сейчас…краснела. Бледноликая, высеченная из уверенности, Аддамс заходилась в приступе стеснения. Щеки очаровательно сделались персиковыми. – Я всегда говорю то, что считаю необходимым. Никаких скрытых смыслов, Торп, ‒ рявкнула девушка и по наитию отвернулась, сложила руки на груди и засопела угрожающе. Очевидный признак того, что она повержена. – Если твоим извилинам не хватает серого вещества для обработки информации, то здесь я бессильна. ‒ Перестань говорить загадками, Уэнс. – Я в отличие от нее сменил гнев на милость, так как Камелия отстранилась от Галпина на безопасное расстояние. ‒ Я не таю от твоего загадочного тона, меня этим не купить, в отличие от твоего муженька. Скажи мне правду. – У вас это семейное? ‒ Разозлилась Аддамс, обдавая мою левую щеку дыханием. Определенно, если бы она могла выделять яд, то я был бы уже мертв. – Требовать от меня мифической правды, имея за душой короб секретов? ‒ Прямое указание на Камелию. Что за невыносимое дерьмо? Я простонал в голос, выдерживая ее взгляд, призывающий обратить меня в кучку пепла на ковре. Стерва. Какая же она стерва. Ею была, ею и осталась. – К чему этот странный диалог на балконе, Уэнс? ‒ Мне было плевать на ответ. Честно. Но в тот момент мое спокойствие накренилось и ухнуло вниз, хотелось до исступления наорать на нее, тряхнуть, вернуть утраченную человечность. И эти Адовы качели сводили с ума со скоростью куда более впечатляющей, чем скорость света и звука вместе взятые. Но мы с вами не физики, а потому расшифрую – я хотел ее понять. ‒ Что наводит тебя на подозрения, Торп? – Ты говорила о смерти, Уэнс. ‒ Напомнил ей я, рассматривая вьющиеся кончики в новой прическе. Чертовски к лицу. – Ты, конечно, давно президент этого фан-клуба, но ты слишком любишь портить всем жизнь своей невыносимостью, чтобы умереть так рано. К тому же, ты амбициозна, а твоя карьера понеслась вверх. Что-то не так. Уэнсдей растерялась от нахлынувшего напора чувств, что, как из гидранта, включенного на полную мощность, свалили ее с ног. – Ты пропала на семь лет, а также трижды за весь вечер сказала мне, что хотела быть со мной в отношениях. Но тем не менее… ‒ я мельком взглянул на Камелию и Тайлера, чья беседа, видимо, приняла новое направление, судя по надвинутым к переносице бровям Галпина. Идиот расстроен. Я взялся за запястье Аддамс и рывком притянул к себе. Большой палец левой руки очерчивал контур кольца. – Ты надумываешь, Ксавье.       Уэнсдей взглянула на меня из-под полуопущенных век, дрожа всем телом. Руку не вырывала. Наверное, потому, что не хотела привлекать много внимания. Гипнотизировала и в очередной раз подтверждала свою власть надо мной чернично-кобальтовыми глазами. Она томилась, дергалась, изнывала от того, что мое дыхание щекотало ее ключицу, стиснула зубы, вцепилась в мою руку ногтями и потягивала носом воздух, будто он мог ее спасти от необдуманного падения в пропасть. Я ее незажившая рана, которая разошлась по швам, стоило нам оказаться в одном помещении. Она ‒ моя непроходимая, вечно ноющая под сердцем боль, сладостная и отравляющая. Один раз встретиться – случайность, дважды ‒ закономерность, трижды и более – привычка. Наша пагубная привычка расставаться. — Камелия, милая, ты закончила с фотографиями? — Отвлекла всех Мортиша, возвратившись во главу стола. Теща неторопливо отделяла виноградинки от кисти и забрасывала в рот. Что ж, поздравляю вас, дорогие читатели, мы выяснили, что гипноз моей дочери недолговечен и, должно быть, отнимает много энергии. И еще, что Уэнсдей Аддамс, храбро отстаивающая интересы справедливости и честности, врушка. Но к этому мы вернемся много позже. ‒ Погодите, – встрял, как кость в горле Тайлер, впервые обозначив свое фактическое присутствие, а не формальное. За годы он ничуть не изменился: лишь обзавелся нитями седины в завитушках и острыми скулами, делающими его лицо хотя бы не обманчиво миловидным, а вполне суровым. Аддамс встрепенулась. Ткань ее платья зашевелилась, руки оказались на коленках. Образцово-показательное выступление для супруга. Трогательно. Я отпрянул и напряг слух. Всё, что раньше вещал кретин, оказывалось либо бесполезным, либо опасным, и эта тенденция сохранилась. Я не знал, что ответила Камелия Мортише, однако дочь отпустила Тайлера и, коротко посмеявшись, переключилась на сакральный чемоданчик-коробку жены, возвращая фотографии на место. Он поднялся. ‒ Это правда, Уэнсдей? Вы были вместе с Торпом, когда мы поженились? Иногда люди позволяют себе вешать ярлыки на блондинок, рассуждая над тем, что их IQ унизительно низок, но они просто никогда не встречались с Тайлером, которому не хватило порядка тридцати лет осознать, что Уэнсдей так себе жена. Он до этого дорос. Не хотел бы я оказаться на его месте — паршиво, невыносимо, убивает веру в людей основательно. Да я и на своем-то не горел бы желанием оставаться. Факт измены не красил никого из нас, и только Мортиша с Винсентом, уплетающие все закуски на столе, вместе с Пагсли, радовались назревающему скандалу. Ну, как радовались? Наблюдали с затаенным интересом. Камелия перестала шуршать вещами. Мир поглотил все звуки. Дочь достала из коробки белоснежное, украшенное пайетками, платье Офелии. Оно, казалось, еще хранило в себе горьковатый привкус дымка и дыру от прожженной сигареты. Ее ритуальное платье. Глаза Камелии полнились слезами — они собирались в уголках глаз и грозились скатиться по моим любимым щекам, губы дрожали. — Папа, — голос надломанный, срывающийся на всхлип. Камелия прижимала к груди платье, как напоминание о моей неверности, как сокровище, не имеющее цены и времени. — Камелия показала мне эти фотографии. — Удивительно, — буркнула Аддамс, не предпринимая попытки даже отодвинуться от меня. — Ты страдаешь провалом в памяти, Тайлер? Я только что сказала при всех, что мы были любовниками с Ксавье, а до тебя дошло только сейчас? — Это правда? — Камелия и Тайлер одновременно скоропалительно потрясли наши ушные перепонки вопросом, а Аддамс едва заметно сморщила нос. — Я отличаюсь шутливым нравом? — Вскинула бровь. — Блядушничеством отличаешься. — Зло пробормотала дочь, и все в удивлении погрузились в минуту тишины. Бабка Офелии и Уэнсдей примирительно подняла сморщенные ладони и цокнула языком. — The forbidden fruit is always the sweetest.       Нет, бабуля, вы совсем-совсем не помогаете своими наставническими изречениями. В сорок семь, когда попадаешь в такую западню из драм, начинаешь понимать шестнадцатилетнюю Аддамс да сорокасемилетнюю, к слову, тоже. Драмы утомляли, вгоняли в уныние и бесили до скрежета зубов. А придурок Галпин, если смотреть на его распетушившийся вид, намеревался визгливо устроить сцену, чтобы затем при всех отстоять честь жены со мной в драке. Марать о него кулаки не хотелось бы. Опустим, что он куда лучше сложен, чем я, даже для своих лет. — Я вспомнил, — запоздало просиял хищнической улыбкой Тайлер, напирая на нас. Камелия застыла около коробки на коленях, не оставляя попыток произнести хоть слово. — В Испании, когда я лежал в Пуэрта дель Сюр, тебя не было два дня. Ты говорила, что проведешь время с семьей, что-то про древние захоронения родственников на Коста-Брава… — он приложил палец к губам и задумался. — Я была там, все правильно. Аддамс поднялась на ноги, я последовал ее примеру и подошел к Камелии. Дочь находилась на грани нервного потрясения, скуля, вопя и отбрыкиваясь. Подбородок ясно вырисовывался, мышцы лица застыли в напряжении, ногти, обмакнутые в желтый лак, вцепились в потертые края ткани. Я схватил Камелию за ладонь и, несмотря на ее попытки сбежать, усадил рядом с Мортишей. Самым благоразумным человеком в гостиной. Уэнсдей напоминала кружащего по комнате ястреба, которая следила за мужем. Я не уверен был, что Галпину хватит сил выплеснуть наружу Хайда, но опасность сохранялась, а потому приблизился к ним. Однако держался на расстоянии. Тайлер наворачивал петли по полу, вздыхал, запуская пятерню в волосы, выражение немой укоризны парализовало его физиономию. — Ты была там не с семьей, а с Ксавье. — Да, она была там со мной. — Вздохнул я, к сожалению, понимая, что поминальный ужин обернулся низкопробной драмой с участием тройника. — Это преступление? — Ты обещала мне, Уэнсдей. Что ты ответила мне, когда я спросил, каково это? — Каково это «что»? — Икнул в стороне Фестер, налакавшись виски. — Проиграть. — Я ответила согласием на твое предложение стать… — глаза Уэнсдей защипало от слез, плечи угрожающе раздвинулись, как капюшон кобры. Рваный вздох смирения и принятия вынудил меня ошеломленно приоткрыть рот. Ничего не понимал, по правде говоря. — Мужем и ж-ж..женой. — Стадия принятия была пройдена. — А в итоге ты обманывала меня все это время? Вы тогда… — Переспали? — Констатировала Уэнс, чем вогнала в краску Камелию. Я не соображал, это от злости или смущения. — Да, Тайлер. — Ты пропала на два дня, когда обещала на один. — Он рассматривал ее как под микроскопом, с видом потерпевшего израненного зверя склонив голову вбок. Разница в росте была не такой очевидной, как у нас. Если я только увидел бы, что он обращается…но вряд ли, не среди магов. — Я не клялась тебе в верности, когда соглашалась на сделку со своей совестью. — Выплюнула от злости Уэнсдей. За радужкой черных глаз бушевало пламя, голодное, бесконтрольное, дикое. Девушка была в ярости, и умело сглаживала конфликт. Тайлер замахнулся; краем глаза я заметил, как напряглись Пагсли, Фестер, разразилась рыданиями Камелия и маленький Аддамс. Дочка вгрызалась в платье жены. — Только попробуй. Аддамс отошла на шаг назад, ближе ко мне, и я проглотил восставшее в горле напряжение. Кулаки свербели не так сильно, но все же пройтись ими по скуле Галпина хотелось. Она выругалась на датском и остановилась. — Черт бы вас побрал. — просипела уязвленная вниманием Уэнсдей. — Я скоро вернусь. — Камелия, надо поговорить. Я обычно использовал суровые интонации в голосе, когда она в чем-то провинилась, а не наоборот, однако у судьбы, повторюсь, отменное чувство юмора. Дочь со вспухшим от слез лицом бросила на меня взгляд, полный разочарования. — Когда это было?.. — Когда нам было по двадцать. — Тайлер, может быть, и думал над тем, чтобы устроить взбучку, его голос оставался низким и резким, но сдерживался на людях. Уэнсдей растворилась в темноте особняка, а я, проигнорированный Камелией, застыл у дальней стены. — Ксавье, — выдавила из себя Камелия, вытирая тыльной стороной ладони тушь и слезы. Отлично, она перестала называть меня папой. Браво, Камелия Ариетта Торп. — ты говорил, что вы познакомились, когда тебе было двадцать, а маме семнадцать… — Надо поговорить. — Повторил я, уставившись в пол. — Дорогой, — вмешалась Мортиша, воспользовавшись заминкой. — Можете воспользоваться нашей с Гомесом спальней. Там звукоизоляция на всякий случай. — Спасибо. — Развернулся я и поблагодарил тещу. Прежде чем все узнать, я хотел бы, чтоб вы поняли, что Мортиша почему-то была не против наших с Уэнсдей тайных встреч, невзирая на устои о святости брачных уз. Это для меня оставалось загадкой, но грело душу. Камелия догнала меня в два прыжка, показательно прошла мимо, стискивая платье до побелевших костяшек.       Не буду взваливать на вас необходимость знать, в каком настроении мы поднимались на второй этаж, что мне пришлось внутренне пережить, оттого, как изменилась дочь, каким дерьмом я себя чувствовал тогда и как тишина комнат давила на все мое тело. Расскажу вам все начистоту, в строках, тем более что время пришло. В прошлой главе я оборвался на мысли, что Офелия — моя будущая, ныне покойная супруга, могла быть сталкером. Она же находилась в Испании вместе с семьей, когда мы с Уэнс творили все, о чем вам довелось узнать. Теперь это многое проясняло, но тогда я не мог ничего знать, я и о ее существовании-то не догадывался. В Неверморе на родительских выходных мне выпала честь познакомиться с Пагсли как следует, с родителями «тучки» я был знаком, имел хотя бы представление, а об Офелии ни слова. В то утро, когда на Коста-Брава Уэнсдей ускользнула от меня (насладившаяся, с дьявольским запалом в глазах), мы поставили точку и крест на этих отношениях. Я пообещал не искать с ней встреч, не предаваться воспоминаниям. Соглашение имело смысл, имело место, учитывая кольцо на пальце и я, смирившись с положением аутсайдера, вернулся в США следующим утром.       С Офелией я познакомился в бизнес-классе рейса «Мадрид-Вашингтон». Наши кресла, как вы поняли, считались соседними. Разговорились, хотя мне до этого кусок в горло не лез. Обменялись парочкой песен из плейлиста. Она скромно поведала о том, что ее сестра не так давно вышла замуж и сейчас у нее проходил вроде бы как медовый месяц. Да, знаем мы, как проходил ее медовый месяц. Да, горячо, под стать палящему солнцу Мадрида. Офелия с грустью уточнила, что ей не удастся попытать такого счастья в жизни, однако счастье сестры она разделяла как свое собственное. Она летела отдельным от семьи рейсом, потому как у них были дела, а климат Испании ей не подходил. Но тогда, если бы я только уточнил имя… Офелия представилась, но не назвала фамилии, да и внешне совершенно не походила на Аддамсов, как инородный предмет в отлаженной системе: блондинка, улыбчивая, с очаровательным пристрастием к жизни, желанием изведать Землю вдоль и поперек. Эдакое семнадцатилетнее чудо, ангел, спустившийся с небес. Глаза, да, разрез глаз и цвет были похожи на те, что и у моей бывшей, но разве это могло натолкнуть меня на мысль? Потому я смотрел в глаза Офелии и узнавал в них чертовку Аддамс.       Не знаю, каким образом мы вынесли тогда этот сумасшедший девятичасовой перелет с многочисленными зонами турбулентности, но приземлились на одной волне. Я практически смирился с неудачей. Отношений, естественно, я избегал и планировал посвятить свою жизнь рисованию и подсчетам по прихоти отца. Курс терапии к тому времени завершился, пора было вступать в общество на полную ногу, восстанавливать общение с Аяксом и милашкой Энид Петрополус. Телефонами мы обменялись.       Четыре года общались в соцсетях, кочуя из Инстаграма в Фейсбук и Твиттер. Породнились в качестве друзей, нашли много общих тем, но на расстоянии заводить разговоры о семьях не приходилось. Общение можно было считать если не частым, то регулярным. Я рассказал ей о своих болезненных отношениях с Аддамс, не вдаваясь в детали, об Аяксе, о профессии, о рисунках, показывал ей каждый новый, кроме тех, что пестрили Уэнсдей; она, в свою очередь, не утаивала о том, что тоже изгой. Изгой-ведьма. Ее проклятие. Офелия отличалась от нас тем, что на нее сполна обрушился гнев человеческий. Она стала затворницей, вынужденной и печальной. «Мой дар, ‒ призналась Офелия мне тогда в трубку телефона по громкой связи. — приговаривать людей на смерть. Я могу коснуться их руки и увидеть, как они рассчитаются с жизнью, во сколько сделают финальный вдох. Это происходит спонтанно и срабатывает не со всеми. Голоса в голове сводят меня с ума. Много голосов с потустороннего мира». Сожаление затопило меня с головой в тот момент. «Хуже всего то, ‒ продолжала она, а я нервно заламывал пальцы на крыльце у дома, прислушиваясь к сердцу. Стояло лето в зените. Вечер выдался засушливым и долгим, — что я озвучиваю и дату, и причину. И люди меня бояться. Забрасывают камнями, несколько раз пытались убить. Проклинают».       В общем, вы поняли, что участь моей жены была та еще дрянь. Я хотел ее обнять. Она не выходила из дома, почти не показывалась на улице, а все парни, которые ее окружали и предлагали романтику, рано или поздно умирали. Все в огне. Без исключения. В народе ее стали называть «черной вдовой», говорить, что она никогда не выйдет замуж. А после пришла осень. Мне было уже двадцать четыре, я начал работать финансистом, заколачивать приличные суммы и развиваться в направлении живописи — Уэнсдей на моих рисунках мелькала все реже и я было решил, что отпустило. С Офелией мы общались тесно, но на расстоянии, пока однажды она не позвонила мне со слезами на глазах и истошным криком в горле. Я примчался за час вместо положенных трех часов. Вспотевший, грязный, испуганный до чертиков. Не было времени даже оценить то, как она изменилась за все четыре года, что мы не виделись вживую. Она просто припала к моей груди носом и, не в силах связать несколько слов, понеслась на крыльцо дома на каком-то захолустном ранчо, а через несколько минут прогремел взрыв. Нас обоих отбросило на приличное расстояние. Как результат — у меня ушибленные ребра и ссадина над бровью, а у нее черепно-мозговая травма и испуг.       Как рассказала мне потом Офелия, ее последняя попытка обрести счастье в лице какого-то болвана провалилась. Они поссорились на громкой скандальной ноте. Угрожал, набрасывался с ножом, называл ведьмой, облил ее волосы бензином из канистры. Когда Офелия сбежала из дома во двор, по пути набирая мой номер, придурок все еще гнался за ней, разбрызгивая бензин повсюду. А дальше вы знаете: слезы, радость встречи, взрыв, осколки стекла в волосах, пожар и тюрьма. Ее очередной парень погиб в огне. Иронично, не так ли? Нас взяли до выяснения обстоятельств. Я верил, что Офелия не виновна, прочитал это в глазах, увидел в них знакомую борьбу за честность, и сердце оборвалось от тоски и сожаления. Мы сидели на скамье за решеткой, ждали, пока мой отец внесет залог и вызволит нас. Так и хотел их познакомить, но если в моем случае все обещалось пройти гладко, то Офелия была в девяносто процентах обречена. Ее обвиняли в убийстве. По неосторожности, преднамеренном, не помню. Факт налицо. Аддамсы заулюлюкали бы от подобного и вытаскивать ее не спешили. Офелия отчаялась, прижимаясь ко мне, запутываясь ладошкой в волосах. — Слушай, супруги ведь не могут давать показания друг против друга? — Не знаю, — нахмурился я. — Этому делу дадут ход. — Призналась она сдавленным голосом. — Сегодня отпустят, а завтра… — Не думаю, — усмехнулся тогда я, глядя в изрешеченное небо над головой в камере, кишащей вонью и вшами. Было нифига не романтично и не стерильно. — Я помогу. Мой отец внес залог за нас обоих, натравил людей куда надо и не надо и дело замяли. Офелию никто ни в чем не обвинял. Однажды вечером опять же по телефону по происшествии двух месяцев, она призналась, что хотела бы вытворить нечто бунтарское, такое, чтоб дух захватывало. И дала знать, что всю нечисть не боится ни на грамм. Вот так просто. Поэтому впечатлить ее мне было трудно. Мы встретились снова и снова, раз за разом открывая то, что нам…уютно, тепло. Я не влюбился, хотя пытался, потому как четыре года воздержания и ни одного упоминания об Уэнсдей практически залечивали, но с Офелией было хорошо. — Выходи за меня замуж. — Решился я. Ну, оно-то конечно может и глупая затея, но Офелия не видела во мне врага или парня. Хотела замуж, чтобы показать родителям, что она ничуть не хуже сестры и ее не следовало бы опекать в двадцать один и никакое проклятие не станет у нее на пути. — Я согласна. — Дыхание в трубке прерывистое, голос настороженный. — Только заключим договор. В целом, мне этот брак показался спасением. Офелия не дурна собой, приветлива, отдушина, а не заноза и я намеревался ее полюбить всей душой. Она же, становясь Миссис Торп, навсегда была под моей защитой и больше не являлась угрозой для окружающих — никаких угроз, смерти и камней, пакетов со свиной кровью в душевой. Но я вам говорил, насколько я везунчик по шкале от одного до десяти, да? Мы поженились быстро и без шума. Офелия в своем ритуальном белом платье с пайетками. Красивая, легкая, воздушная лесная фея. И все было прекрасно, пока я не услышал роковое «Офелия Аддамс». Аддамс — как пожизненная печатка моей принадлежности другой Аддамс. Как клеймо, выбитое в застенках концлагеря. Я пожизненно был обречен умирать в концлагере чувств к Уэнсдей. А далее пошло все по накатанной: свидетельство о браке, поцелуй с Офелией с привкусом карамели, знакомство с родителями в Дании.       Аддамсы какого-то черта отправились туда, и мы ехали к ним. По пути я выкурил очень много сигарет, осознавая, во что вляпалась моя глупая башка. Но отступать я не привык, да и обещание, данное Офелии, про защиту и остальное, нарушить не мог. Мы сошлись на том, что как-нибудь вспыхнут и чувства, и все будет обязательно, но не сейчас. Глупо, да? А в двадцать четыре эта затея показалась, как гребанный джекпот Кролика Роджера. Дымил одну сигарету за одной, всматривался в заснеженные поля, укутанные белой кромкой леса Дании, и прожег дыру в свадебном платье жены. Списал все на волнение, естественно, оно и было. А потом…

24

Ну, что, заноза, вот я снова пишу тебе письмо. Четвертое. Если я дойду до Десяти, можешь смело меня четвертовать или подвесить на любимой дыбе. Я всегда за твои эксперименты. Вместо десяти Библейских заповедей тебя ждут десять утомительных писем, ты готова ТАК промучиться, Аддамс? Как ты думаешь, откуда я тебе пишу? Да. Правильно. Остров Борнхольм. Мы в Дании. И знаешь, что самое смешное, неприкаянная твоя душа? На этом острове так мало места, что куда бы мы ни пошли, то обязательно встретимся. Жизнь нас лбами сталкивает, Уэнс, это ни черта не весело. Пока ты спишь за стенкой в обнимку со своим кудрявым рыцарем, а моя жена смывает остатки сегодняшнего вечера в виде усталости, я царапаю тебе письмо. Сам не понимаю зачем. Не уверен, что отправлю тебе их. Все круто поменялось, Уэнсдей Аддамс. И я, наверное, понял, что мы обречены. Игра в любовников прекрасна, когда хотя бы у одного есть шанс, но мы оба…ты понимаешь и все. Назад пути нет. Я не дам Офелию в обиду, она сама не даст — она же Аддамс по крови. Но я стал бы ее защищать также, как и тебя.       Ты была упоительно совершенна сегодня в платье цвета ночи: оно чем-то напоминало платье с Вороньего бала, и я замер. Неловко переминался на пороге бревенчатого домика на Юго-западе острова. Втайне я молился, чтобы Офелия оказалась другой Аддамс, не причастной к твоей семье, но фортуна лишний раз указала мне на мое место. Сделал шаг, затем еще и еще, проглатывая шок, обиду и вспыхнувшее волнение. Вырядился еще как кретин — в черный светский костюм, свадебный, чтобы впечатлить новых родственников. Реальность превзошла все ожидания — мало того, что меня любезно приняли в качестве зятя, так еще и засыпали сотней вопросов, восторженными восхвалениями о том, как все так удачно сложилось и недвусмысленными вздохами. На тебя я смотрел украдкой. Я думал, что разучился определять степень твоего раздражения, Уэнс, но по тому, как ты гримасничала, как трепыхались твои ресницы и аккуратный нос, я посчитал, что тебе неуютно. Дурак. Тайлер вел себя вполне прилично, даже пытался подружиться. Кретин ликовал от того, что желанный приз в виде тебя достался ему. Почему я сравниваю тебя с вещью? О, все до скучного нудно: муж твой обращался с тобой так, словно ты неодушевленный предмет. Пока Офелия приговаривала родителей к подробностям нашей свадьбы, Галпин без передышки касался тебя, а я давился безвкусным рисом и злостью. Как бы мы ни были далеки от друг друга, но поглаживать край твоего белья при родителях, при мне…этого я не смог вынести.       Не следовало тебе идти за мной — распаленной, сбитой с толку, пышащей злостью, возбужденной чужими касаниями. Наш разговор прижился в моей голове смутно: что-то на сомнительном, на резком и до одури обвиняющем. Сначала у береговой кромки Балтийского моря, затем у колонны местного музея, у бара под названием «Пинта пива». Когда ты выплескивала все накопленные слова, то очаровательно дергала руками, переходила на изученный не так давно датский и тыкала мне пальцами в грудь. Ощущалось мерзко, как будто пуля застряла в моей груди. Не знаю, сколько мы отсутствовали, все часы и временные рамки не имели для меня значения. Я был не в состоянии различить калейдоскоп нахлынувших ощущений — не то радовался внезапной встрече, не то купался в горечи, которая заполняла мои вены при виде на тебя, Аддамс. Мы ругались, награждали друг друга такими немыслимыми упреками, что в голову невольно закралась мысль о том, что живым мне с острова не уехать. Сперва на запруженных людьми улицах, в тишине скал Стивелен, где только эхо было нам ответом. Мы умудрились нарушить покой мирной рыбацкой деревни. Истоптали все близлежащие улицы и все это под несмолкающие тирады.       Сколько бокалов вина разбавляли твою черную кровь? Красную, черную, какая разница? Я выпил немногим меньше, потому трусливо сбежал, как поджавший хвост скунс. Я годами старался выбросить твой образ из головы, вытравить аромат хвои и мяты из носовых пазух, однако ни одна сладкая карамель Офелии, ни один взмах ее ресниц оказался не способен уничтожить бросающую в жар свежесть, исходящую от тебя. Ты — проклятие, невозможное проклятие, Аддамс.       Не нужно было смотреть на меня, идти за мной, выяснять отношения так, будто это мы с тобой птицы-неразлучники, окольцованные и объединенные клятвами. Единственная клятва, которую я помнил досконально, уверен, что и ты тоже, не встречаться. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Мы ее нарушили. Как мы забрели в потемках в окрестности шумного озера Опалсо, я не представляю. Честно, Аддамс, я хотел побыть в тишине, смириться с мыслью, что мы родственники, но тебе было плевать, что тогда, что сейчас. Ты как привидение, неугомонная черная дыра отравляла мою кровь. Под сенью ночи твои глаза меня покорили в миллионный раз. Стояла, что-то шептала себе под нос, словно бы призывала все самообладание на выручку и проиграла. Не стоило Тайлеру провоцировать в тебе зачатки беснующегося внутри желания. Я не железный, не каменный, огражденный от тебя лишь одним аргументом — я женат, ты замужем. Офелия, хоть и сказала мне прямо о том, что это брак по расчету, но как же моя цель полюбить ее и забыть тебя? Обрамленное гранитными скалами озеро, стало нашим временным прибежищем. У огромного валуна случился очередной поцелуй. Жадный на кислород, обнажающий звериный оскал.       Она целовала так, словно зубами высекала свое собственничество, губы болели от вспышек агрессии, ее руки запутывались в моих волосах. Писать об этом в третьем лице легче. Рука не так сильно дрожит. Ты ведь не церемонилась на нежности, припадала губами к яремной вене, истязала мое терпение легкими укусами. Хотела большего, много большего. Придурок Галпин, сам того не сознавая, разжег в тебе нечто демоническое, от чего я буквально всегда терял голову. Изменять Офелии я мог. Она сама дала на это добро, тем не менее в отдаленном участке мозга сигнализировал красный свет, и твое бессовестно задранное кверху платье, белизна сведенных бедер одурманивали, но… Глаза воспаленные, затуманенные возбуждением, безжалостные. Могли напугать любого, однако я помнил, как тебя укротить, а ты помнила, каково это отдаваться мне. Холодная, не прогретая солнцем, поверхность валуна на берегу озера отрезвила мои мысли. Она сидела на нем, прижимаясь ногами к моей пояснице, соблазнительно вела большим пальцем, повторяя контуры моих губ, и опомнилась. Отстранилась, как от огня. «Почему наши встречи делают меня бесконтрольно одержимой?». Я тоже задавал себе этот вопрос, Аддамс, крутил его в голове на повторе, но так и не пришел к единственно правильному ответу. Возможно, таким образом мы наверстывали и вымещали всю ту страсть, те чувства, которые зародились еще там, в академии. Я не знаю, Аддамс. Мы отпрянули друг от друга со жгучим ощущением стыда. Уэнсдей всегда была последовательна в обещаниях, этот же случай поставил под сомнение все ее принципы. Волчок ужаса завертелся в моей душе. История повторялась, и идти нам никуда не хотелось, хоть сгори весь мир подчистую.       В баре «Пинта пива» Уэнсдей с трудом взобралась на высокий крутящийся стул за барной стойкой и потребовала пенного. Ужасно, Уэнс, никогда прежде не видел тебя настолько раздавленной и нерешительной. Говорят, в человеке могут уживаться несколько личностей в зависимости от владения языками, и ты, в совершенстве разговаривающая на датском, меня охренительно поразила. Ты, приглушенный мерцающий свет электрических ламп, ты, острый аромат пива и специй, подвыпившие голоса, не шли ни в какое сравнение с той утонченной версией тебя, которая могла дать отпор любому из них. Но ты была шикарна, все еще шикарна. И на удивление держалась меня. Пиво отдавало горчинкой и хмелем, весь вечер казался иллюзией. Мы получается вдвоем сбежали с ужина, и нас, возможно, могли искать. Черт бы с ним. Мне тебя было мало, Уэнс. Твоей компании, твоей немногословности, осуждающего, чуть разнузданного взгляда, растрепанной прически, горевших алым губ. Мы переговаривались негромко, держа в руках бокалы чисто для вида, я хотел смеяться во весь голос, когда ты…ТЫ заплетающимся языком старательно произносила некоторые слова на датском. Что-то о смерти, клятвах и воронах. Особенно про воронов. Это твои любимые птицы-одиночки, я запомнил. Как и все наши видения до и после Невермора. Пьяная Уэнсдей Аддамс — зрелище для избранных. Я сам мало что помню с той ночи, и знакомство с твоей семьей мгновенно вылетело из головы, ты вытеснила все мои мысли. Нести тебя на руках, пока ты практически не храбришься и не выставляешь себя всесильной, оказалось мне в удовольствие. На нас косились изумленные прохожие, но я не мог заставить себя перестать лыбиться. Ты висела мешком на моем плече, цеплялась за спину и бормотала нечто про «ненавижу», «Адову кару», «жертвоприношение во благо», «10 заповедей библейских» (ты их цитировала по памяти), а я плавился и заживо горел от наслаждения. Хвоя и мята снова окутывали меня с головы до ног.       Все два дня нахождения на одном острове воспринимались мной вдохновляюще — с Офелией мы быстро нашли общий язык, изучали кучу местных достопримечательностей, рассуждали об искусстве и оккультизме. Тогда я понял, что вы, Аддамсы, точно не от мира всего, а все ночи напролет посвящал тебе. Мы вновь скрепили сердца тайной. Я поддался течению, Уэнс, и плыл по нему также, как и ты. Офелия засыпала, убаюканная усталостью, а во мне ее не оставалось: азарт и предвкушение свидания затмевали все. Не знаю, что ты говорила Галпину и родителям — мне все равно, но упрямо шла мне навстречу. Хотя свобода выбора у тебя была. Знаешь, Уэнс, я должен признаться, что компания жены мне доставляла ангельскую радость — я попытался, сидя на причале, сочинить для нее пару стихов, но…как ты понимаешь, не смог.       Мне на ум пришла наша безумная вылазка в ботанический сад и кража нарциссов — редкого ядовитого вида, от которых ты пришла в детский восторг. Никогда не думал, что буду способен совершить преступление, однако ты умеешь быть убедительной в своих желаниях. Не продают, значит добуду. Буквы закона для тебя не существовало, а для меня рядом с тобой переставал существовать весь мир. Он сжимался до размеров одного человека. Гребаные нарциссы в горшке, выведенные в теплице, были для тебя дороже меня. Ты скалилась улыбкой маньяка, отчего я с теплотой смотрел и…впервые в жизни захотел написать не картину, а стихи. Мне не хватит смелости произнести их вслух, не думаю, что когда-либо они найдут отклик в твоем сердце, но морозный декабрьский воздух натолкнул меня на эту мысль.       Это была наша последняя ночь в Дании, и волновала она меня куда больше, чем то, что скажут другие. Пирсы и пляжные променады городка Сванеке на острове, заповедный музей под открытым небом «Naturbornholm», Купель мастера Зиграфа — величайшее сокровище церкви «Aa Kirke», старейшей церкви в центре острова, я ощущал, как второй родной дом, куда хотелось возвращаться. И плевать на темноту, практически неосвещенные улицы. Ты плелась рядом, и этого мне было с лихвой. Тогда же я осознал, что пока ты будешь в зоне моей досягаемости, я ни за что не открою сердце другой женщине, сколь прекрасной она бы ни была. И тогда же я понял, как сильно опрометчиво поступил по отношению к Офелии и насколько мерзким являюсь. «Ты поможешь ей, Ксавье», высказалась Аддамс, вышагивая впереди с укрытой целлофановой пленкой корзинкой желтых нарциссов. А она не поможет мне…остановил свой немой крик я и тихо вздохнул. Уэнсдей была одета по погоде: черный берет, скрывающий высокую прическу, запахнутое на все пуговицы пальто и желтые цветы в руках. Она в шутку тогда сравнила себя с Маргаритой из «Мастера и Маргариты», однако произнесла это с таким ненавистным мне выражением лица, что внутри все занесло снежным пределом, отчаяние охватило меня. «Я не Маргарита, Ксавье. — Холодно. Не оборачиваясь. После длительных мучительных раздумий. — Я не брошу Тайлера, а ты, пожалуйста, — шепот, ком в горле и отрешенность. — Помоги моей сестре так, как она поможет тебе. Ты теперь женат и, думаю, понимаешь всю ответственность. Нет ничего лучше правды, а наша правда такова, что мы не можем». Да, Уэнсдей, понимаю, и расстаюсь с тобой на пирсе, где бьющие волны холодного Балтийского моря вымывали мои к тебе чувства, но кажется, так и не вымыли. Я ни черта не придумал стихи для Офелии, но вот для тебя…наверное, это лишнее, но…

I wanna take you somewhere so you know I care But it's so cold and I don't know where I brought you daffodils in a pretty string But they won't flower like they did last spring And if somebody hurts you, I wanna fight But my hands been broken, one too many times So, I'll use my voice, I'll be so fucking rude Words they always win, but I know I'll lose And I wanna cry I wanna learn to love But all my tears have been used up On another love, another love.