Сердце в тысячу свечей

47

      В комнате воцарилась такая оглушающая тишина, что я стал про себя насвистывать считалочку. Рассказ о прошлом оказался чересчур утомительным, словно из меня высосали все соки через трубочку, но не утомительнее самих событий, которые мы наворотили. По глупости ли, по влюбленности, из ревности — теперь не разберешь. Кровать, собранная из темного дуба, взвизгнула под моим весом, когда я постарался придать телу расслабленности, а на лицо напустить безмятежный вид. Ни одна мысль, ни один осуждающий взгляд дочери не шел ни в какое сравнение с тем, какое теплящееся чувство обосновалось в моей груди — свобода. Я не гордился тем, сколько мне пришлось лгать, чтобы огородить Камелию от, скажем, не очень правильных действий в моей жизни, но это моя жизнь, а те годы — неотъемлемая часть меня. Уже одно то, что я наконец осмелился озвучить правду ровно в глаза дочери, мне нравилось. Пусть хоть загипнотизирует, возненавидит, обидится — мой груз вины останется при мне, однако не будет больше так наседать на грудь. — Мерзко, — поморщилась Камелия, двигая крыльями носа, словно это поможет избавиться от устойчивого шлейфа духов Уэнсдей. Сочетание морозной мяты и лесной хвои спустя огромное количество времени. — Я не понимаю, как из вас, — она осеклась, подбирая слова: — ВАС! Получилась семья, пап. — Мы к этому долго шли. — Звучало как нелепое оправдание. — Ты уверен, что мама тебя не любила? — Короткий вздох распорол ее грудную клетку, дочь потупила глаза в пол. — Это всё, что ты хотел мне рассказать? Мы сидели в спальне, спрятанной за семью замками от посторонних. В полумраке комнаты угадывались очертания мебели, выполненной в стиле викторианской Англии. Преобладающие тона — серый и черный. Чего еще следовало бы ожидать от обители Аддамсов? — Офелия никогда не говорила мне таких слов. — Смешок, пропитанный острой болью, зревший в моем горле так долго, вырвался наружу. — Ты дурак, па, — потерла большим пальцем переносицу Камелия, рассматривая мое озадаченное выражение лица. Я упустил момент, когда из подростка, нашпигованного гормонами, дочь превратилась во взрослого осмысленного человека. Более того, похоже, разбирающегося в тонкостях человеческих взаимоотношений гораздо лучше меня. У меня не было намерений продолжать гнуть линию о счастливой, беззаботной семейной жизни с Офелией. Мы действительно кирпичик за кирпичиком прокладывали дорогу друг к другу годами, и во мне лучилась надежда, что пятно на сердце под именем Уэнсдей Аддамс, однажды сотрется. Как бы не так. Об этом увещевал Винсент, назидательно настаивала Миссис Аддамс. Я заигрался в чувства и тогда сильно запутался. Настолько, что проще, наверное, было бы умереть. — Даже слепой увидел бы, что ты не равнодушен к Уэнсдей. — Поделилась соображениями Камелия, выхватывая глазами мою неловкость. Никогда бы не подумал, что ребенок будет учить меня жизни. Мудрость ей точно генетически передалась по женской линии. И Уэнсдей, ну вы знаете, и жена очень эрудированы от природы. — А она к тебе. — Скривилась. — Мгм… — я взглянул мельком за неплотно запахнутые серые шторы и с удивлением обнаружил, что на улицу опустились вечерние сумерки — синева расцвела в небе. — Тебе есть, что мне рассказать или ответить хотя бы на один из вопросов, пап? — Невинно брошенный взгляд зеленых глаз, который вынуждал меня млеть и помалкивать. Камелия натренировано вела допрос и в будущем сошла бы за «хорошего» полицейского, в чьи лапы угождают обычно преступники. Они бы здорово лоханулись, если бы доверились этому милейшему образу. — Любила ли меня твоя мать? Кивок. Дочь просеменила к полкам, до отказа набитым книгами разного толка — от изданий по врачеванию, до оккультных наук. Она избегала смотреть на меня, и в этом я ощутил укол вины: ей было почти больно услышать то, что слышать ей никак не хотелось. Я и Офелия. Я и Уэнсдей. Ситуация вырисовывалась в поганой перспективе. Я остался сидеть на кровати, сцепив руки в замок. История, разумеется, только набирала свои обороты, и я несказанно счастлив, что этот разговор случился без свидетелей. Приватная обстановка — самое правильное для такого рода объяснений. Исповедь моя заключалась во многом, и я желал покончить с многолетней паутиной лжи.

24

      После поездки в Данию Офелия переехала ко мне. Отец против не был — у него с Аддамсами сложились на редкость теплые, добрососедские взаимоотношения, и родство с людьми с хорошей родословной, повысили статус жены в глазах Винсента. Но на его мнение мне тогда уже было глубоко, как вы понимаете. Я занимался активно нюансами семейного бизнеса, практически перестал писать картины, не пропадал ночами в мастерской на цокольном этаже дома. Мортиша и Гомес не возражали против выбора дочери, всячески выказывая поддержку. На тот момент я не мог объяснить себе, что меня так тяготило в их поведении, но их излишнее понимание и любовь доводили до грани. Они были рядом с Офелией, поднимали на ноги Пагсли, заботились об Уэнсдей, я ошарашенно следил за ними год-другой. До первого решающего разговора с тещей. Он состоялся многим позже событий, представленных мною в предыдущей главе. Я ушел не туда, дорогой читатель, отматываем пленку чуть назад. Когда мы на первых порах начинали вить семейное, так сказать, гнездо в стенах отцовского поместья, Винсент выказывал Офелии магическое добродушие, загадочно улыбался, как и Мортиша, и всегда, подчеркиваю, на регулярной основе увиливал от моих вопросов. Чтобы Винсент Торп — звезда первой величины США, медиум и холодная расчетливая сволочь, был настроен доброжелательно? Да скорее Аддамс нарядится в розовый и станет слушать Джастина Бибера. В первый вечер, когда чемодан жены оказался в моей спальне, набитый вещами, я осознал, что моя жизнь изменилась на сто восемьдесят градусов. Уэнсдей была права: я отныне нес ответственность за двоих, добровольно согласился с тем, что имею и отпустил таким образом прошлое. Неверморское прошлое. Мы неделю назад вернулись из Дании, я честно рассказал о наших приключениях с Аддамс жене, и вопреки самым гнусным предположениям, увидел в глазах Офелии понимание. Настолько глубокое, цепляющее и выворачивающее наизнанку, что мне поплохело. В любой нормальной семье все завершилось бы грандиозным скандалом, выяснением отношений на две-три тональности выше — только не у нас. Наша семейная жизнь не вписывалась в границы общепринятого брака изначально. Офелия просто отправилась готовить ужин, управляясь ножом так ловко, что я потерял дар речи, пока не вспомнил, кто родители моей новоиспеченной супруги. Овощи отправлялись в пузатый котелок, кухня полнилась ароматами рагу, а я сидел напротив нее и просто охреневал, буду честен, от того, насколько мила и обходительна моя новоиспеченная супруга. Удобной у меня язык не повернулся бы ее назвать, потому что мы пошли на это оба. Никаких подводных камней, сложностей, молчаливых уходов без видимых причин. — Ксавье, — произнесла, выделяя по слогам мое имя Офелия, не глядя. — Я влюблена в человека, которого убила. Этого я представить не мог — вы помните, да, то, как зародились наши отношения, где мы оказались в итоге и с какими последствиями столкнулись. Я уже тогда думал, что Офелия испытывала симпатию к этому чудику, что погиб в пожаре, но чтоб настолько… — Это отменяет наш брак? — Дай мне закончить, пожалуйста. — Я махнул рукой, не перебивая ее. Руки Офелии начали дрожать. Я вздохнул и поднялся. Лезвие ножа угодило точно в центр разделочной доски, а мои пальцы крепко ухватили ее ладони. — Продолжай. — Мое проклятие, как ты знаешь, напрямую связано с тем, что все мои… избранники обречены на смерть, особенно если я выйду замуж. — Я счастливчик, Миссис Торп. — Хохотнул тогда я и перевел взгляд на пузырящееся варево в кастрюле. — Не представляешь насколько. — Она вырвала свои руки из моей хватки и я отступил, возвращаясь на место. — Проклятие не распространяется на тебя, потому что я не люблю тебя. Ты спас меня, мою репутацию, имя моей семьи, спасибо. Что обычно говорят люди в таких ситуациях? А кто-то говорит спасибо вообще? Кто-нибудь оказывался в настолько смехотворном положении? Я промолчал, со снисходительной улыбкой одаривая жену взглядом. Офелия продолжала кружить по кухне со знанием дела и невольно про себя перед глазами воскрес образ ее сестры, которая слыла настоящим дилетантом в вопросах готовки. — Я никогда не полюблю тебя, Ксавье, потому что, в первую очередь, твои рыцарские порывы с этим браком могут свести тебя в могилу. Я этого не хочу, ты мне дорог. — Как ни в чем не бывало высказывалась Офелия, пробуя на вкус приготовленное. Поморщилась. Обожгла язык. — А во вторую очередь? — Градус напряжения необходимо было срочно снижать. Мы не привыкли общаться так. Эта, пожалуй, прерогатива оставалась за Уэнсдей. — А во-вторых, потому что я не могу отменить свои чувства. Я это говорила! — На губах расцвели очаровательные ямочки от едва проскользнувшей улыбки. — Ну, и…потому что ты любишь Уэнсдей. — Ты знаешь, — я поник, веселость улетучилась, как и желание говорить об Аддамс. — Почему она замужем? — Я не могу рассказать. Прости. Это не моя тайна. — Вы бы видели мое лицо в тот момент. Естественно, семейные клятвы были священными между сестрами, но я прямо-таки задыхался от того, насколько далеко мы зашли в своих глупостях с Уэнсдей. — К чему этот разговор, Офелия? — Я хотела сказать тебе, что не против ваших встреч с Уэнс. — Я поперхнулся воздухом, хотя мог и не делать этого — брак по расчету оказался для меня сюрпризом из сюрпризов. — Ей самой решать, как поступать с Тайлером. Ты мне обеспечиваешь безопасность и имя, это очень много для меня и мне достаточно. Никакого сближения, хорошо? Мне здорово хотелось встряхнуть ее. Просто, потому что в обычном мире так не принято. Потому что Аддамсы продолжали меня удивлять своей непосредственностью, странными, радикальными взглядами на этот мир. Мы попрощались с Уэнсдей на берегу Балтийского моря, расставили все точки над i, и когда я твердо решил создать семью без измен, мне четко дали понять, что этому не бывать. Это ли не парадоксально? Я как будто очутился в мире, где спать на потолке и ходить на руках — нормально. — Если у тебя появится кто-то, дай мне знать, как и то, если тебе понадобится развод. — Что-то внутри засвербело, засопротивлялось, но в словах супруги была доля истины. Не на это ли я шел, соглашаясь на брак? Она подсунула мне документ, отпечатанный на трех страницах. Соглашение. Брачное вроде бы. И, честно говоря, в тот вечер я не мог распознать по лицу Офелии, расстроена ли она или испытывала колоссальное облегчение после того, как призналась в том, что ее мучило. Мое «что это?» было встречено ею легким изумлением. — Уэнсдей поставила подпись, я тоже, теперь твоя очередь. — Офелия буквально под нос всунула мне нотариально заверенный документ с крупной красной печатью снизу и выжидающе глядела. — Что это? — Повторил. — Договор, согласно которому ты можешь состоять с Уэнсдей в той форме отношений, в которой пожелаешь. Я не против. Вы все еще придерживаетесь мнения, что это нормально? Я посерел на несколько тонов одномоментно. Мной распоряжались, как надоевшей игрушкой из рук в руки, а я боролся с моральными принципами и угрызениями совести. Под глазами залегли черные круги, на лице пробежала судорога, кулаки сжались. Клянусь, выходка обеих сестер вывела меня из равновесия — каким бы я ни казался дерьмом, никто не вправе был распоряжаться тем, с кем мне спать. Наглость, достойная Аддамсов. Поэтому, когда слова полились из моих уст, я не узнал собственного голоса. Его исказила ярость. — И Уэнсдей подписала это? — Да. — Я сам разберусь, кого и как мне любить, Офелия. — Ручка в моей руке треснула пополам, чернила окропили синими кляксами столешницу. Жена пораженно уставилась на меня, расширенными глазами провожая до двери. Уэнсдей привыкла играть мной еще с академии, возможно, обесценивать чувства, но что на такое пошла Офелия, вылилось для меня в удар под дых. Итак, читатели, классно я облажался? Стал разменной монетой в семье Аддамс. И в этом был виноват я сам.

***

47

— Любила ли меня твоя мама, Ками? — Дочь не любила сокращенной формы своего имени, однако возражать не стала. Она взяла какой-то небольшой томик Мортиши и устроилась с ним на кровати. — Пап, я понять не могу, — вздохнула не без сожаления Камелия, болтая ногами. Нос покраснел от проступивших слез. Она всегда, когда переживала волнения, покрывалась пятнами. — в кого ты такой глупый, а? Я не питал иллюзий и даже прикинул, что вполне заслуженно мог схлопотать от дочери пощечины, тем не менее Камелия осталась сидеть с ровной спиной, перебирать большим пальцем узоры на обложке и выдвигать свои теории. — Ты так и не понял, да? Уэнсдей любила тебя, пап. И, возможно, сейчас. Она очень гордая, холодная… — она нетерпеливо всплеснула руками и притихла. — Не мне тебе рассказывать, но…уф, вы, мужчины, иногда бесите. — К чему ты клонишь? — Если бы тогда ей было наплевать на тебя, она бы не подписала этот договор! Ну и что, что она попрощалась с тобой в Дании! Тебе мама открытым текстом сказала, мол, иди и действуй, я против не буду! А ты что? Я больше, чем уверена, что Уэнсдей ждала тебя, пап. — Это говоришь мне ты? — Хотелось рассмеяться до потери пульса. Правда смешного было до талого мало. — Я изменял твоей маме с Уэнсдей. — Тебе надо было вытрясти с тети… — как непривычно звучало это слово, словно оно было занесено в запрещенный реестр слов дочери. — Признание, почему она с Тайлером. Мама…я не понимаю, как родилась я! Я точно от мамы, а не внебрачный ребенок? Буду надеяться, что мои прыжки во времени вас не запутали окончательно и бесповоротно. Напомню на всякий случай: я Ксавье Торп — отец, финансист, сорокасемилетний дурак, разговаривающий с дочерью о делах давно минувших дней в родовом поместье тещи и тестя. Сейчас я ей рассказал, скрепя сердце, о том, что мы с Офелией — моей женой, натворили, когда мне было двадцать четыре. Это вы могли прочесть и в прошлой главе. Теперь вернемся к вопросу: а чей же Камелия ребенок-то в итоге? Помните, где-то на первых строчках я упоминал, что у меня состоялся разговор с Мортишей? Она обо всем знала. О соглашении, нашей связи с Уэнсдей, браке по расчету. Она поощряла это, я вам скажу. А произошла эта беседа ровно через три года.

***

      Итак, мне двадцать семь. Мы с Офелией перебрались в свой дом. Я обзавелся мастерской и на радость вдохновению, снова принялся за кисть. К вопросу о договоре, который так и остался не подписанным, мы больше с женой не возвращались. С Уэнсдей Офелия общалась на ура, но каждый раз меня не было рядом. Не пересекаться стало нашей с бывшей негласной традицией. Я был в разъездах по инвесторским делам, она, кажется, увлеклась написанием дебютного романа-детектива. Ей, со слов Офелии, прочили известность и, конечно, я ею все равно гордился. В общем, наши с Уэнсдей контакты свелись к нулю. Моя семейная жизнь выравнивалась. И я, сам того от себя не ожидая, умудрился влюбиться в Офелию. Признаться я ей в этом не мог, иначе бы вызвал просто дикий ужас на ее лице и, упаси Господь, развод. Наши отношения развивались вдумчиво и постепенно — это была та крохотная частичка чувств, которая при должном обращении, могла бы распуститься и перейти в настоящие глубокие чувства. Заноза в сердце притупилась и, следуя поговорке «Out of sight, out of mind» , я, казалось смирился с тем, что я и Уэнсдей — две прямые, которые никогда больше не пересекутся. Я остался точкой «X» на плоскости «O», она принадлежала плоскости «Т». Да, мы проводили с женой очень много времени вместе — ездили к ее родителям, заглядывали в гости к самостоятельному Пагсли, который почему-то мрачнел, стоило мне появиться в обнимку с его старшей сестрой. Соседи, которые искоса когда-то следили за Офелией, больше враждебность не демонстрировали: она обернулась прекрасным лебедем, а не ведьмой и даровала мне любовь, терпение, умеренность, смирение и усердие прямо как из заповеди о семи добродетелях. Но держалась Офелия с опаской — по понятным причинам, из-за проклятия, природу происхождения которого я так и не узнал. Я сросся с мыслью о том, что если мне суждено сгореть в Аду, то этот огонь я бы посчитал очищающим, поэтому с улыбкой воспринимал тревоги жены. — Ксавье, — остановила меня однажды Мортиша, когда мы уже собирались уходить домой в один из таких вечеров. — Нам необходимо поговорить. Будь так любезен, пройди за мной. Я тогда весь внутренне сжался под тяжелым проникновенным взглядом тещи. Мы миновали лестничные пролеты и оказались в их с Гомесом спальне. Мама Уэнсдей предложила мне крепленного вина, настояла на том, чтобы я сел и начала напутствие, что удивительно, прямо в лоб: — Милый, — ее аномально ледяная ладонь коснулась моей руки и я вообще выпал из реальности. Тело задребезжало, мышцы спины напряглись, — тот выбор, который ты сделаешь сегодня, будет иметь последствия. Хорошие или плохие — решать тебе. Тебе предстоит многое пройти об руку с Офелией или с Уэнсдей. Пожалуйста, не позволяй пыли ослепить тебя. Не обманывайся. Мортиша говорила серьезно, а я леденел от страха. Она продолжала выводить узоры на моей кисти, заглядывать по ту сторону моей души, которая билась о ребра. Сосущее чувство тревоги вспыхнуло, опалило вены, распространилось везде, куда бы я не посмотрел, и идти домой резко перехотелось, говорить об Уэнсдей — тем более. Мы не виделись с ней от слова совсем три года, что могло нас связывать? Я встал тогда и единственное, что сумел обронить, уходя: — У вас было видение? — Да, милый.       Дорога домой прошла как в тумане. Офелия под действием вина щебетала над ухом, как соловей, это действовало несколько утомляюще, однако приказать ей замолчать я не мог. О чем шла речь с тещей за закрытыми дверями, Офелия не спрашивала, а я всячески возвращался к словам Мортиши. Взвинченный, обескураженный, не понимающий ровным счетом ни черта. Мое состояние достигло критической точки кипения — я метался, разрывался от чувств к Уэнсдей, которые подкатили к горлу и встали поперек. Они дали о себе знать ноющей болью в сердце. Долбанная мышца, чье значение безбожно переоценивают. «Тебе предстоит многое пройти об руку с Офелией или с Уэнсдей», что значили эти слова? Смотрел на Офелию и захлебывался от всепоглощающей нежности. Офелия — это что-то о невинном, светлом и чистом, тогда как Уэнсдей — о черном, магически тайном и сбивающем с ног. И в тот вечер я впервые за все свои годы выбрал свет. Ночь с Офелией прошла как-то по ощущениям быстро — наш полноценный супружеский долг впервые за три года в этом статусе. Надо ли говорить, что Офелия удивилась не меньше, чем я сам, и испугалась не на шутку, когда все произошло. На рассвете мне пришлось успокаивать ее истерику, прижимать трясущиеся плечи к себе, вытирать дорожки слез, слушать по кругу белиберду о том, что я обречен на мучительную смерть. А через девять месяцев на свет появилась Камелия. В двадцать семь лет я стал отцом. И тогда я понял, о каких последствиях предупреждала Мортиша. Назад пути были отрезаны. Я и Уэнсдей канули в бездну прошлого, но… не волнуйтесь, письмо я ей написал. Привычка отражать в строчках все и общаться с Уэнсдей письмами, зная, что она их никогда не прочтет, у меня осталась. Так я компенсировал отсутствие наших встреч.       Когда Офелия рожала дочь на другом конце земного шара, я находился по работе в Польше. К двадцати семи годам я стал преуспевающим финансистом-инвестором, который вкладывался в искусство. Современные картины. Скульптуры. В арт-искусстве я разбирался на отлично, даже совершенствовал собственный стиль на досуге. В общем, жизнь занесла меня в далекий Гданьск — шестой по площади город Польши на берегу Балтийского моря с внушительным портом и большими улочками. В среднем я провел в этой стране неделю и за эти семь дней натурально сошел с ума.

27

      Уэнсдей. С недавних пор я терпеть не могу среды, знаешь, да? Если бы ты это читала, я уверен, где-нибудь на крыше дома среди ночи под звездным небом, то сожгла бы эту часть вступления. Представь себе я в Восточной Европе. Тебе бы здесь понравилось. Наша последняя встреча произошла на берегу Балтийского моря, теперь я стою здесь один, Уэнс. Один. Вдали от семьи. Мы не общаемся очень много времени, а я до сих пор помню твой номер телефона. Разбуди меня и я тут же выдам наизусть точную последовательность цифр. Мне нужно было это одиночество — последние девять месяцев выдались напряженными. Офелия опекает меня больше, чем я мог бы себе представить, буквально душит заботой. Я не жалуюсь, просто, Уэнс, ты единственный человек, к мнению которого она прислушивается стопроцентно. Если бы ты только знала, а я мог сказать…ты ведь тоже уверена, что со мной ничего не случится, да? За последние три года я тринадцать раз мог сгореть заживо. Но Офелия об этом не знает и я ей никогда не открою эту страницу своей жизни. Первый, как сейчас помню, случай произошел, когда моя жена уехала к тебе. Я курил. Много. Очень много, Уэнс, чтобы не заснуть и закончить работу над документами. Глубокой ночью меня сморил сон. С сигаретой в зубах. Я проснулся от сообщения Тайлера о том, что жена останется у вас. Так твой муженек спас мне жизнь. Похоже, проклятие работает. Таких случаев за эти месяцы было не перечесть. К черту прошлое, Аддамс. Сейчас я сижу неподалеку от пирса, смотрю на обволакивающую голубизну волн с бутылкой пива в руках. Третья или четвертая. Голова невыносимо кружится. Я здесь первый день, а на душе так паршиво. Я оставил беременную жену в США, Уэнс. Можно ли назвать меня мудаком? Завтра я отправлюсь в Галерею современного искусства. Эти болваны хотят сбагрить втридорога какую-то халтурщину, а после отправлюсь по экзотическим местам Гданьска. Туристического маршрута у меня нет, но это не помешает мне… Не знаю, сколько промилле в моей крови решили тебе написать sms, я этого не помню. Обнаружил сообщение на следующее утро, когда проснулся. Офелия рассказала о своем самочувствии. Надеется, что до родов я успею прилететь домой, а моя голова винтом от того, что короткое «Уэнс, город Гданьск, ул. Грюндвальдская,74а », вообще имела место быть среди прочих. Короткий адрес без дополнений и примечаний. Пометка «Доставлено» и «Прочитано» отпечаталась на сетчатке. Впереди предстоял трудовой день, полный беготни и знакомств, которых бы я не назвал полезными. В отеле постельное белье пахло розами, и их аромат, казалось, въелся под кожу. Сплошные картины, улыбки, расточительные тетеньки, толстосумы с кошельками наперевес, важничали и расхваливали мазню, именуя все громким словом «Проект». Уэнсдей, ты бы видела этот кошмар, от которого волосы вставали дыбом. Живо представляю себе твое недовольное лицо, морозный взгляд, сковывающий льдами.       Ах да, ты видела. Пока я выслушивал рекомендации, перспективы вложения капитала в это предприятие, сравнивал риски, которые складывались на фондовой бирже, ты стояла с нахмуренным лицом и невозможно сдвинутыми лопатками от напряжения. Маленькая, бледнолицая. Королева недовольства. Застыла на пороге и глазела, не мигая, сквозь прозрачную витрину галереи. Тебя сторонились, бросали опасливые взгляды, негодующе фыркали, а ты смотрела и с корнями вырывала мне сердце. Я даже подумал, что мне померещилось из-за похмелья и недосыпа, представляешь? Крохотная, тоненькая, черно-белая, не изменяющая себе, одним своим присутствием на вытянутой руке переворачивающая во мне все к чертям. Все остальные события прошли, как мазком по холсту — небрежно, мимо для дополнения фона. — Теперь я вижу, какой черт тебя занес сюда. — Вместо приветствия, скрещивая руки на груди. Оценивающим взглядом без тени одобрения. — Здравствуй, Уэнсдей. — Обронил я. Мне показалось, что ты уменьшилась раза в три. Или это от того, что я тебя давно не видел. — Неделя, Торп. — Мне интересно, что ты сказала своему мужу. Взгляд категоричный, из-под ресниц, пробивающий любую броню. Близился вечер, и мы с Уэнсдей плыли просто по Грюндвальской Аллее, упирающейся в выход к морю — мимо суеты города, мимо торговых центров «Манхэттен», мимо трамвайных развилок, парков, мерцающих бриллиантовой зеленью деревьев. — Я здесь не из-за тебя, Торп. Усмешка, которая изуродовала мое лицо, должно быть, тебя позабавила. Хорошо, Уэнсдей, как скажешь. Очередное, будем считать, стечение обстоятельств. Я рассеянно мотнул головой, пока ты упрямо следовала в направлении отеля, в котором я остановился. Номер у меня был, конечно, двухместный, но с твоим прибытием мне почему-то стало тесно, защемило в груди. Давно остывшие, как сталактиты в скалах, чувства обострились. Мортиша была права — я три года обманывался. Питался иллюзией того, что если тебя нет рядом, то и чувств нет. И последствия оказались катастрофическими — на грани человеческого морального кодекса. Любил ли я твою сестру, Уэнс? Любил, люблю. Как близкого по духу человека, как верного друга, как дорогого человека. Любил ли я тебя? Да. На польском «я тебя люблю» будет «Kocham Cię». Так вот, Уэнсдей Аддамс, я люблю тебя. Как розу, которая готова выпускать шипы при каждом моем прикосновении. Как приговоренный к смерти любит жизнь в последние ее мгновенья. И поэтому когда ты сидела на кровати с немыслимо ровным позвоночником, и всем своим надменным видом показывала, как тебе плевать то, что я рядом, я улыбался. Определенно, ты подбирала в голове самые негуманные способы меня прикончить. Мы лежали на кровати. Пялились в потолок, вдыхая концентрированный запах геля для белья. Розы. Говорили по существу — о моей работе в Польше, предстоящей неделе выставочных ярмарок, из-за которых я здесь, о твоем первом романе. Беременность Офелии обходили стороной, словно каким-то седьмым чувством. — Офелия беременна. — Пальнула фразу ты, не заботясь о том, как безжалостно это прозвучало. — Да. — Поздравляю. — Тотальное спокойствие, граничащее с зашкаливающим равнодушием. Такими словами обычно отделываются от назойливых поклонников. Яд из твоих уст отравил всю радость, которая предполагается в этом пожелании. — Спасибо, Уэнс.       Ты нашла мои пальцы. Сама. Прошлась кончиками пальцев по мозолистым ладоням, повторила контуры линий, не глядя. Основываясь на ощущениях. Твои холодные касания дробили мне кости и уносили куда-то в заоблачные дали. Губы закололи. По всем законам жанра должен был состояться поцелуй, но разве нам писаны какие-то законы, Уэнсдей? Я не мог поверить, что ты реальна: лежала с забранными наверх волосами, распахнутой рубашкой, не застегнутой, точнее, на две пуговицы, в шортах — подпоясанных черных. Рядом со мной, раздери тебя черти! Твои глаза цвета топленного шоколада, забирающие мою душу с каждым взмахом ресниц, все еще действовали поразительно. С золотистой крапинкой посередине, с мерцающей чернотой. Натурально омуты. Они мне столько раз снились, выходили из-под моей кисти на полотнах! Дыхание на моих губах придало мне смелости и мальчишеского озорства. Ты, Аддамс, мои семь смертных грехов: мне хотелось без остановки обладать твоим телом, быть ужаленным твоими укусами, похотливо сжимать твои бедра, которые так удачно помещались всегда в моих ладошках, пропадать с тобой в постели все отмерянное нам время, но я прекрасно знал, чем отличалось наше трехгодичное «тогда» и теперешнее «сейчас». Дома меня ждала жена — любящая меня женщина. Носящая под сердцем моего ребенка. К которой я питаю нежность и благодарность, в конце концов. Твоя кожа на ощупь — как желе, таящее под моими руками. Сладкая, манящая, упоительно волшебная. Когда наши носы соприкоснулись, я забылся, но остатки самообладания визжали, что нельзя. — Штуттгоф. — Что? — Я приехала исследовать концлагерь Штуттгоф в тридцати километрах от Гданьска. Это нужно для книги. И именно это я сказала Тайлеру. Я еду туда завтра же. По спине пробежал холодок. Мы уснули в обнимку. Я, впечатленный словами Аддамс, проворочался в постели практически до рассвета и вырубился со свинцовой тяжестью в висках. — Сколько ты выпил позавчера, Ксавье? Вопрос, встретивший меня аккурат спросонья. Ты выглядела безукоризненно, точно экспонат из-за кулис художественной галереи. Сидела, сложа руки на коленях, прожигая дыру в моей груди глазами. — Может, бутылок семь или десять. — Аддамс, ты думаешь, я считал? Все, на что сподобился мой атрофированный алкоголем мозг в первый вечер в Польше, написать тебе. — Алкоголь убивает тысячи нервных клеток. — Аддамс. — подушка попала точно в цель и сделала твою прическу немного неаккуратной. Мило, знаешь ли.       Сейчас бывший концлагерь Штуттгоф представлял собой музей под открытым небом. Но при приближении к нему, мне становилось дурно не на шутку. Издали глаз цеплялся за атмосферу запустения, уныния и безысходности. Когда-то здесь тысячами гибли люди и их боль, казалось, навсегда просочилась в каждую затрещину, в каждую выбоину под ногами. Аддамс вытребовала обособленную экскурсию от остальных — не вдавался в подробности, как нас пропустили, но она просто задавила смотрителя информацией и он сдался. Она бы могла стать чудесным экскурсоводом. Почему могла? Уэнсдей им стала — персонально для меня. В своей убийственно строгой манере сыпала фактами. Вход на территорию состоял из железных ворот-перекрытий, выстроенных в ромбовидную полоску, над которыми возвышался форпост-сторожка из бревен. По мере шагов мне чудилось, будто своим разглядыванием и присутствием я оскверняю память тех, кому была уготована смерть. Ряд построек с черными глазницами окон нагоняли жути. Даже Уэнсдей не предпринимала попытки восхититься — обычно искусство, дарованное смертью, приводило ее в восторг.       В тот миг ты показалась мне приплюснутой грузом прошлого, робкой, пришедшей сюда по ошибке. За кромкой радужки угадывался шок. Шок даже для той, кого не удивишь кровавыми подробностями костлявой. Ты смиренно вышагивала по уходящей вдаль дороге из песка и протоптанным тропинкам, поросшим травой. Комплекс строений, сохранившихся на удивление отлично, оставил неизгладимый след в моей душе. Бывшие бараки для заключенных, пронумерованных педантично — в немецкой манере. Третий барак, четвертый, седьмой, разделенных отсеками из обычного не запиленного до конца дерева. Вообразить невозможно, сколько заноз можно было вогнать под кожу за час пребывания здесь. Над нами сгущалась смерть. Она занесла косу и чувствовалась в застойном воздухе. Гниль, страх, серость и облупленная краска. — Почему концлагерь, Уэнсдей? — мой вопрос повис в воздухе, но не озвучить его я не мог. Подбивало спросить, что за ужасы рождались в этой голове. — Один из моих персонажей погибает в концлагере. Я привыкла к фактам, поэтому я здесь. — Понятно.       Мы остановились у входа в продолговатое здание, служившее некогда газовой камерой и крематорием. Аддамс обошла его со всех сторон, рассматривала с хирургической точностью, фиксировала снимки на телефон. Я же топтался у входа — опасался, что меня вытолкнет наружу одно то, что там находится. Даже пустые стены хранили в себе стенания людей, которые казалось кричали до исступления, молили о помощи свыше. Жизнь здесь остановилась в далеком тысяча девятьсот сорок пятом. Аддамс остановилась рядом, глядя то на меня, то на вход. Естественно, она вошла внутрь, а я за ней. Сквозь крошечные решетчатые окна лился дневной свет. Уэнсдей провела рукой по остаткам печей, занесенных пылью. Точнее, брошенных догнивать кирпичей с выведенным наружу дымоходом. Она впитывала и проносила сквозь себя эту боль, а я размышлял над тем, как сокровищна и бесценна наша жизнь. — Согласно официальным данным в Штуттгофе погибло порядка 65000 человек. — Голос выцветший, дрогнувший. Аддамс пересилила себя и посмотрела в мои глаза, словно они могли передать глубину ее ужаса. Хотя я сам стоял на ватных ногах. — Среди них около 4000 детей. Я вздрогнул и огляделся. На миг представил, как по стенам ползут тени детей, как они пятятся, сопротивляются зайти в газовую камеру, где удушье сожрет их в считанные минуты. Тени сгущались, тянули к нам руки, пока Аддамс стояла и рассматривала устройство печи, в которой ликвидировали останки. Я покачал головой — наваждение рассеялось, зато трупный запах пробрался в ноздри, меня замутило. Я вдруг понял, что мой неродившийся ребенок — подарок судьбы и неважно, в какие сложности мы влипли. Уэнсдей вышла следом. На лице промелькнула обеспокоенность. Маленькая ладонь коснулась моего правого плеча, а перед глазами материализовалась бутылка воды. — Ты как? — Нормально. Вдали слышались голоса других посетителей. Польская речь была нам еще непривычна. Я нахмурился. О чем они говорили? — Экскурсовод рассказывает о том, что не до конца истлевшую одежду и кости находят до сих пор. Обугленные черепа, глазницы — все разбросано на десятки метров. Кровь лилась рекой. На воздухе я смог хотя бы сделать вдох, легкие жгло спазмом. — Из человеческого жира здесь изготавливали мыло. Эксперименты проводились самые разные. Иначе все концлагеря называют «Фабрикой смерти». Я поежился, идти куда-либо еще не хотел категорически. Коротко поинтересовался у Уэнсдей, все ли она законспектировала для книги и пустился в обратную дорогу. На душе, мягко говоря, разразилась буря. Мысли терзали голову и не отпускали. Есть я не смог следующий день абсолютно. На выходе из Штуттгофа мы синхронно обернулись, как бы отдавая дань тем, кто когда-то здесь погиб. Уэнсдей остановилась и потянула меня за рукав кофты, я встрепенулся, переключил задумчивый взгляд на нее. Привычная заносчивость и ледяной нрав Аддамс исчезли. Она обвила мою шею руками, голову примостила на моей груди и умиротворенно прикрыла глаза. Не говорила ни слова и целую вечность обнимала. Лица ее я не видел, лишь потом догадался, что по щекам струились слезы. Немного, но они были. — Прости меня, Ксавье. Сколько мы пробыли там, я сказать не берусь — по ощущениям, рекордное количество времени. Мне пришлось перенести все мероприятия на следующий день. Аддамс рассказывала мне о деталях романа, ее волнующих, видимо, чтобы самой скорее пережить увиденное. Через четыре дня мне позвонила Мортиша и сообщила о том, что Офелию увезли в больницу — начались схватки. Уэнсдей, на удивление, не скривилась, а понимающе сжала мое плечо, помогла собраться и под неувядающий аромат роз (спасибо сотрудникам отеля), выпроводила до входа. Дальше мы прощаться не решились — и без того совершали одну и ту же ошибку несколько раз. Я сорвался, как бешенный пес с цепи. В голове пульсировала мысль: «Офелия рожает. Я стану отцом». — Спасибо тебе. — Громче, чем ожидала, сказала Аддамс и поспешила скрыться в лифте. Уэнсдей, поездка в Штуттгоф меня настолько впечатлила, что я понял, что нет ничего страшнее, чем потерять близкого человека. Хочешь ты или нет, я боюсь тебя потерять. Мы не будем вместе — сегодняшний день разделил мою жизнь «От» и «До», но то, что я влюблен в тебя, люблю тебя я отрицать не собираюсь. Что делать с этим знанием, не представляю, но лгать ни тебе, ни себе я не буду. Как и жене. Хотя она знает. Шаг с трапа после приземления в США.

Один миллион следов, что оставил на этой тропе. Хоть я влюблён, один на миллион, что мы будем вдвоем.

Еще шаг. Приближающий меня к семье, к новорожденной дочери. Подальше от Уэнсдей.

Ревущий фьорд внутри, а с виду как спящий каньон. Когда я вышел из комы, я был уже в центре шторма.

Меня переполняла разъедающая внутренности тоска, окутывала вселенская радость. Где-то под ребрами билось о грудную клеть клокочущее сердце. Я не в состоянии передать словами, Уэнс, свое самочувствие. Когда готов воспарить в небеса и прибить себя гвоздями к земле. Я сошел с ума?

Я тебя отпускаю, словно дерево листья. Я тебя отпускаю, словно волосы в плечи. Но твой запах всё едче, но твой запах всё едче.

Я тебя ни разу так и не отпустил, Аддамс. Я больше не хотел обманываться. Но, кажется, я готов взять на себя ответственность и стать отцом. Запах мяты, хвои и роз так и не выветрился. Я пропитался тобой, я чертовски околдован твоим очаровательным равнодушием.

Чёрт, когда станет легче? Эй, когда станет легче?

Я знал, что легче не станет и готов был с этим жить дальше. До больницы я добирался всеми мыслимыми и немыслимыми путями. Помню обрывками свой маршрут от аэропорта до двери родильного отделения. Взмыленный, толком не сомкнувший глаза, уставший до изнеможения, я взбежал в здание, и sms со знакомого номера вернуло меня в настоящее из клубка памяти. — Камелия . Хорошее имя для твоей дочери.

***

47

      Дочь сидела, затаив дыхание. Я тоже не проронил ни звука. Вкратце ей рассказал о том, чья она все-таки дочь и поделился переживаниями. Не уверен, что у меня остался выбор или право на это, но я не жалел об этом долгожданном разговоре. Удар обжег мне щеку, затем второй. Я насупился и вопросительно вскинул бровь. В спальне установилась абсолютная темнота, поэтому я мог догадываться о том, как выглядела Камелия в эти минуты. Разъяренная, удрученная, ничего не соображающая? — За то, что даже спустя двадцать лет ты так и не набрался смелости сделать выбор и убивался жалостью к себе, папа. Я слышал, что спесь исчезла из голоса Камелии и, возможно, ей стало стыдно, однако стыдно было мне, ведь она чертовски права. Во всем. И пока я открыл рот, чтобы выдавить из себя хоть что-то и увести ее к остальным, нас потревожила Мортиша. — Надеюсь, вы закончили. — Голос ровный, без единой усмешки. Ее фигура отражалась в свете тусклой лампы, освещающей коридор. — Уэнсдей пропала.