Сердце в тысячу свечей

47

      Веревки плющом оплетали мои руки, исчезали где-то под ребрами и уходили за спину. Морские узлы, с которыми я справлялась в семь лет, оказались на редкость крепкими. Их вязал знающий человек, виртуозно умеющий плести брам-шкотовые узлы . Такими обычно перетягивают тросы на груженых кораблях, чтобы они выдерживали любые встряски и меняющийся курс. Утомлять вас профессиональной лексикой мореплавателя слишком прелестно, чтобы я могла отказать себе в удовольствии, к несчастью, обстоятельства этим вечером складывались не в мою пользу. Некогда использовать извилины не по назначению. Ксавье рассказал вам ту лирическую сторону истории, в которую сам же и поверил. «Эффект иллюзии правды» в действии — он, глупец, настолько сильно погряз в неопределенности, несоизмеримого масштаба любви ко мне, что вытеснил из сердца других любящих его людей. Моя же сторона намного мрачнее, таинственнее и кровожаднее. Пожалуй, будь я хоть самую малость умнее, чем он, я бы отвергла его еще тогда, в десять. Ксавье застрял в мире иллюзий, где любовь — чистое, светлое чувство, борющееся с вечно недремлющим злом, а сам же оказался по локоть в паутине лжи, тлетворства и измен. Из года в год повторяющихся измен. Я же застряла в чувствах к нему.       Судите сами — даже начало моего повествования определенно не то, чем стоило бы гордиться — я обнаружила себя накрепко примотанной всем телом к стволу дерева и мысленно перенеслась во времена Невермора, когда неугомонный Роуэн сыпал угрозами и затем был жестоко истерзан когтистыми лапами моего мужа. Эта страница биографии давно истлела в моей памяти, но проблема оставалась нерешенной, меня позорно обездвижили. Такое случалось всего четыре раза в жизни: первый я вам только что напомнила; второй, когда неуловимый Сталкер решил, что мне пора свести счеты с жизнью на крыше Офелия-Холл. Я честно ждала его появления — таинственного вымогателя правды и информации, который контролировал каждый мой шаг, испытывал терпение. Некто привязал меня к острию крыши на самой верхушке, заставляя часами ждать рассвета. Это было финальное послание сталкера: «Я способен обыграть тебя в твоей же погоне. Не пытайся быть ловкой там, куда не допрыгиваешь». Прикрепленный к сообщению файл-картинка, на которой мой череп эффектно разлетается, являя миру оригами из мозгов, мне понравился, а вот горечь поражения не отпустила спустя тридцать лет. Стоит ли упоминать о том, что это единственный случай, который отзывается глубоко в душе невосполнимой скорбью? Ладно, не буду лукавить, рано или поздно доберетесь до истины все равно: второе поражение я не смогла вынести от замужества сестры. Об этом позднее. А пока свыкнетесь с мыслью о том, что Сталкер оказался на поверку стальным и непробиваемым — связал меня, отправил послание и исчез. Наутро меня обнаружил комендант общежития; отряд спасения снизошел до того, чтобы снять мое изможденное жаждой, но больше разочарованием несостоявшейся стычки, телом; об инциденте немедленно доложили родителям, а меня передали в ледяные (то, что было нужно), дрожащие руки Ксавье. Стойкое ощущение, что меня обвели вокруг пальца с помощью Гордиева узла, усилилось. Третий раз я очнулась связанной Тайлером. Унизительно и не подлежит детальному описанию, не стоит потраченного времени, однако…если вы подумали о плотских обязанностях, под которыми понимается брак, спешу вас огорчить. Брак в классическом понимании слова, такой, как у Мортиши и Гомеса, абсолютно точно, никогда, никак не о нас с Галпиным. И четвертый раз мне довелось оказаться связанной сегодня — с той лишь разницей, что мне не семнадцать, как все предыдущие разы, а сорок семь и, кажется, я только что свалилась на самое дно своей самооценки, если не найду способа избавить запястья от туго сжимающих пут.       Курсы самообороны, которые я с блеском окончила за три месяца благодаря хитростям дяди Фестера не прошли даром, и я стала раскачиваться из одной стороны в другую, чтобы тело, лишенное опоры под ногами, набрало скорость. Рывок, затем другой, и вот я, подобно маятнику или висельнику, болтаюсь туда-сюда, а склоненные ветви деревьев натужно скрипят под моим весом. Ветер обдувал мои волосы, проходился по линии скул, губам, ласкал тело. Дьявол меня раздери, обнаженное, абсолютно обнаженное тело. Я была нага, как некогда Лилит, перед тем, как покинуть пределы Рая и править Адом. Черт с ним. Вокруг не было ни души, но я отлично знала это место — небольшие фермерские угодья, что прятались за кромкой лесистых насаждений, а за ними, ровно на отшибе стоял особняк родителей. В километре отсюда, если мой внутренний компас не дал сбой вместе с памятью. Я зажмурилась, и тотчас спиной врезалась в шершавую кору дерева, оттолкнулась ногами, отчего веревки стали трещать. Этот звук воспринимался мной раньше, как «Ноктюрн №20 до диез-минор» Шопена, когда я пытала Пагсли. А теперь все мои внутренности сжались комом и ждали рокового часа. Я подняла голову вверх и оцепенела — чьи-то руки, скрытые в тени ночи, полоснули ножовкой по стянутой веревке. Холодный металл блеснул в свете далеких фонарей, рассекающих черноту на близлежащем шоссе. Я приложилась затылком к земле и сплющилась оттого, что не успела вовремя сгруппироваться. Голая, загнанная на другой конец улицы, растерянная, я прониклась к себе такой лютой ненавистью, что из глаз брызнули слезы. Подобравшись, я практически выпрямилась и ошеломленно уставилась на перерезанные веревки. Тот же Гордиев узел , та же техника вязания и тот же почерк. Кто-то связал меня и вызволил одним ловким броском об землю. И пусть на затылке к утру расцветет шишка, я знала одно — Сталкер вернулся, а я ни черта не помню после того, как покинула свой любимый подвал — место уединения, моих сил и презрений. «Финальный раунд близко» — гласила надпись, нацарапанная по дереву криво-косо, и я торжествующе улыбнулась — плевать на все, адреналин решил все за меня. Меня похитил (а похитил ли?) Сталкер. Пожалуй, стоит вам немного рассказать о том, что в доме Аддамсов всегда у каждого члена семьи было и есть укромное местечко — место силы, откуда мы черпаем на протяжении столетий энергию и вдохновение для своих злодеяний. У меня эдакой «землей обетованной» стал подвал в поместье родителей — ни один гараж Тайлера, мастерская Ксавье не сравнятся с мрачностью того места. Когда муж разыграл паршивую драму перед лицом всех родственников, ноги сами понесли меня туда. Я пряталась, придавленная грузом ответственности за прошлое и сожалением о том, что повернуть время вспять было нельзя. Гори синем пламенем проклятый Невермор и та ночь, когда я сбежала от Ксавье после первого секса. След моего проклятия тянулся оттуда, змеился, наслаивался, но не исчезал, а преследовал. Из меня словно душу высосали, сколь черной бы она ни оказалась, поставили в один ряд с марионетками из «Astolat Dollhouse Castle» и транслировали всем подробности моей личной жизни. Скандалы — это то, что порицала моя мать, не понимал отец, избегал Пагсли и страшилась Офелия, чтоб ее. И притягивала я. Смятение, стыд жгли мои ребра, боль искала выход в саднящем горле, белые пальцы так сильно вцепились в метки на стенах, что стали на миг прозрачными. А потом мне отшибло мозги. Наверняка. Меня выключили, подменили и случилось то, о чем я избегала говорить, запретила себе думать и всегда стремилась изгнать из себя — я приняла оболочку Хайда. Вы не ослышались: на протяжении тридцати лет я тщательно скрывала личину Хайда. Обращалась в редких случаях. Ни один препарат, заговор Мортиши, сила Офелии, курс лечения не принесли результатов. Галпин хвалился тем, что превратил меня в монстра, в разгар особенно безумных ссор плевался ядом и напоминал о том, что породил во мне животное — кровожадное, не знающее слабости и границ жестокости. Я не помнила, сколько человек пострадали от моих загнутых крючком когтей, но однажды пришла в себя среди моря крови и обагренных ею тел — ошметков тел. Сила, которую мне не удалось обуздать, вырвалась наружу и сегодня. Потому что боль от этого вечера, этой обстановки послужила гребанным катализатором, и Хайд одержал верх над несокрушимой Уэнсдей, которую вы, если не боготворите, то принимаете. Меня не нужно принимать, упаси Князь Тьмы, любить, сочувствовать или доказывать, какая я хорошая или, напротив, плохая. Я — Хайд, который вышел замуж не по любви, а из ненависти и отчаяния. Просто потому что мои когти могли бы однажды войти в плоть Ксавье, сомкнуться на его шее, и я осталась бы вдовой. Он бы умер, если бы знал. Без вариантов. Не от моей руки, но от руки Галпина — в ту ночь, тридцать лет назад, когда семнадцатилетняя девчонка во мне, уставшая, закаленная болью, смотрела в глаза Тайлера, он предупредил, что не оставит от Торпа и праха. Его тело станет дуршлагом, а глаза — превратятся в натуральное дополнение к коллекции моих чучел. И привести приговор в действие ему ничего не стоило. Подробности я поведаю позже, сейчас мне стоит вернуться в особняк и разобраться в том, кто все-таки этот Сталкер, не дающий мне встретить смерть достойно. А еще ритуал, Камелия, Ксавье, мама…голова шла кругом. — Уэнсдей пропала! — Голосил Фестер и летал вокруг особняка, как ведьмы на метле, разражаясь проклятиями. «Протеже с косичками» вмиг обернулась в «дьявольское неугомонное отродье», а «вставлю спички вместо ног» ласкали слух. Что творилось внутри дома, я знать не знала, да и не хотела, моей целью было найти одежду и остаться незамеченной.       Не хочу, чтобы меня обнаружили, не хочу оставаться объектом внимания на поминальном ужине, приуроченном памяти Офелии. В другой части я вам поведаю о том, кто она для меня и как много значила, а сию минуту, пожалуй, следовало бы тайком пробраться в комнату и принять душ. Тряпки, в которые превратилось платье, восстановлению не подлежали — еще один побочный эффект превращения в Хайда. И вообще, как переменчива жизнь, будто колесница: вчера я готова была искромсать Тайлера на кусочки за то, кем он был от рождения, а сегодня составила бы ему конкуренцию в том, сколько человеческих жизней отняла. Нет ничего прекраснее смерти избавленческой, но от страдальческой меня всегда тянуло вырвать себе скальп. Отрадно знать, что мой, атрофированный перевоплощением в чудовище мозг, решил сбежать в безлюдное место и никто меня не застал в том виде, в котором я бегала по особняку сейчас. Сталкер определенно нашел меня без сознания, когда я вернулась в обличье классической Уэнсдей Аддамс, как бы сошедшей с полотен Тициана. Тем лучше.       Ввалилась в свою детскую комнату и резво отскочила чуть влево по касательной — по центру дверь превратилась в щепки. В свое время я нашпиговала комнату огромным количеством ловушек, сорок четыре досконально продуманных механизма только и ожидали, пока кто-то наивный угодит в пасть моей изобретательности и коварства. Тридцать три из них находились непосредственно здесь и только одиннадцать в ванной. Прохожусь глазами по нетронутым шкафам, кровати, пыточным устройствам, установленным неподалеку и вовремя вспоминаю расстановку сил — шаг на тридцать один градус на юго-запад, и мою ногу пришлось бы штопать заново. Медвежий капкан, спрятанный под деревянными досками. Настроение приумножилось вместе с найденными вещами в закромах шкафа. Знаете, что я нахожу увлекательным? Мое умение маскироваться и адаптироваться под любую ситуацию, и пусть двумя часами ранее мне стоило нечеловеческих усилий уйти с невозмутимым лицом, я вдохновленно ликовала. Неужто, — думала я в гостиной, — этот вечер оказался скупым на радости? Но нет, появление сталкера вдохнуло в меня давно забытый вкус жизни и крови. В ванной мозаичный пол, выделанный в стиле крохотных бисеринок, встретил меня прохладой и ощущением умиротворения, будто я укрылась от всего мира. Стекло зеркала содержалось, если не в идеальном состоянии, то в превосходном — мать отменно справлялась с ролью хозяйки, чего я не могу сказать о себе. Мне неинтересно домоуправление, и Тайлера это до зубовного скрежета бесило. Настраиваю воду до комфортных семи и босиком забираюсь внутрь душевой кабины. О, не могу не поделиться с вами тем, что стала предпочитать ее ванной только потому, что использую ее, как электрический стул — благодаря подведенным проводам, запитанным током с внешней стороны корпуса, меня изредка било током в зависимости от выбранного температурного режима и напора воды. К сожалению, муж никогда не разделял мои пристрастия, кроме убийств. Прохладная вода стекала по спине, каплями рассеиваясь по ключицам, пояснице, ягодицам, и терялась в водостоке вместе с отлипшей грязью. Ее было так много, словно я вновь занималась раскопкой могил. Приятное чувство запульсировало под кожей и обосновалось острием в области сердца. То ли разряд тока прошелся от макушки до кончиков пальцев на ногах, то ли я слишком сильно задержалась в ванной, но до моих ушей донесся окрик Камелии. Ее «Уэнсдей», «Уэнсдей» резало мои ушные перепонки, как шуруповёрт, который закручивает саморезы в стену с противным электрическим взвизгиванием.       Я честно старалась ее полюбить, привыкнуть и впустить в семью. Тайлера малышка Камелия (звучит отвратительнее, чем сахарные имена, которые Энид дала своим змеенышам) признала сразу, а отношения со мной у нее сложились не очень. Прямо скажем, отношения с Камелией Ариеттой Торп — это такая громоздкая амплитуда колебаний вверх-вниз, под стать показателям землетрясения на многочисленных сейсмологических датчиках. Дочь Торпа приближалась — я слышала это за шелестом капель, которые разбивались сквозь мутный разрез стекла, я вдавливалась в стену. Словно хотела облаком раствориться вместе с новым электрическим разрядом. Голова прижималась к кафелю, черные волосы спадали паклями на мое лицо, а память…память я свою возненавидела вместе с лавиной чувств, которые, подобно открытой ране, разверзлись и не давали сделать вдох. Если Камелия окажется в моей комнате, то непременно станет жертвой одной из расставленных сетей. Мне бы этого…не хотелось. Не хотелось. Когда-то давно, когда наша обоюдная ненависть не достигла апогея, а ее мозг был не больше ореха, мы сносно ладили. Девчонка чересчур ловкая и смышленая. Ногтями провожу по плитке, скрежет слегка заглушил гнетущее ощущение растерянности, плечи ссутулились, и я ляпнулась на дно кабинки задницей, обхватывая колени руками. Побойтесь кошмаров с моим участием, дорогие читатели, мы не в подростковых мелодрамах Энид, до слез я не опущусь, но выпустить пар мне необходимо до тянущей ломоты в костях. Сбежать, содрать колени в мясо, исчезнуть, как призраки, да что угодно. Лишь бы не нашли, лишь бы не видели моей позорной слабости. Особенно Ксавье или Камелия. Мы очень долго не видели друг друга, и багаж накопленной энергии мешал функционировать, как человек. В голову врезались строки из писем Ксавье. Да, я знаю их все. Бесспорно наизусть. По-другому, увы, не умею — мне бы их все сжечь до последнего, похоронить, как и все из тех беззаботных моментов, но мне не хватило сил. Верите или нет, плевать. Я читала их, когда приезжала к родителям. Искала вдохновения, ответы, оправдания тому, что мой выбор пал на Тайлера. И всякий раз засыпала под утро со скомканным листом в руке. Галпин не знал о них. И меня это устраивало. Отрывок из письма Ксавье просочился в мой мозг молниеноснее, чем Камелия успела выкрикнуть мое имя в третий раз, и тело, покрытое стеной воды, скрючилось от воспоминаний и текста письма.

31

Я помню, что тебе нет равных в игре на виолончели, но, должен сообщить, Аддамс, на моих нервах ты играешь куда утонченнее. Когда я до тебя доберусь, я лично выверну тебе шею и буду наслаждаться хрустом каждой косточки. Ты обожаешь жестокость, беспощадность, с ума сходишь от фильмов про убийц и фриков, я же натурально помешался на тебе. Но сегодняшний вечер стал исключением. Впервые в жизни я признаюсь тебе, стерва, что мне все равно, где носит твою задницу, важнее всего, где Камелия. Мой ребенок — сейчас целиком и полностью твоя ответственность, Аддамс, и клянусь, я прошью тебе лоб пулей самого внушительного калибра, если с дочерью что-то случится. Ты можешь возмущаться, убивать своим филигранным взглядом каждую клеточку моего мозга, но я помню, что детей ты на дух не выносишь. Готова растворить их в кипятке и борной кислоте, если потребуется. Это я тоже помню. И прошу лишь об одном: если в тебе осталась хоть капля человеческого, а Галпин не растерял остатки чести, ответь на мой блядский звонок. Мои ноги вязнут в грязи, дождь смывает все границы. Он барабанит так сильно, словно вдалбливает мне, что Камелия в опасности. А я и доверяю тебе и не доверяю одновременно. И если мне придется тебя придушить голыми руками, твоя смерть будет ознаменована выдохом с моим именем на губах. Поэтично и мучительно. Как ты любишь. Честно, в моей голове не укладывается до сих пор, как Офелия могла бросить дочь только затем, чтобы отправиться на шоппинг. Никогда не понимал этого, как и ты сама. Вот почему я считал и считаю тебя исключительной, вот почему трясусь, как щенок, стоя у трапа самолета. Он увезет меня в Румынию вслед за тобой и Камелией. Мне нужны ответы, Уэнс. Как ты провезла чужого ребенка без разрешения родителей в другую страну, как ты справляешься, как ты согласилась на это, и где вы обустроились, а главное почему и зачем Румыния? Ты упрямо сбрасываешь каждый мой звонок, пока мое сердце пропускает удар за ударом, а глаза неизменно возвращаются к иллюминатору. Знаешь, ты мне сама когда-то сказала, что необходимо нести ответственность за семью, как будто я этого раньше не знал, и только в тридцать один принял окончательно. Отцовство впиталось в меня вместе с рождением Ками четыре года назад. Ровно столько мы не виделись и не виделись бы, наверное, еще больше, если бы не твое внезапное исчезновение с моим ребенком на руках. О Румынии мне сообщила Мортиша. У нее был сочувствующий взгляд, морщинка залегла на лбу. Не к добру, знаешь ли. Уж ты в курсе, какой убедительной может быть моя теща. Она буквально впихнула мне в руки билет до Румынии и вопила, что Камелия в опасности. Мне немного спокойнее от того, что дочь с тобой, я вспоминаю, что ты сама кому угодно глотки перегрызешь разными способами, но в груди царапает беспокойство. Там поселилась паранойя. Мозг переполнился фрагментами из жизни Камелии — от первого зуба и произнесенного слова до травящего душу взгляда.

***

      Перелет в двенадцать часов, преодоление почти пяти тысяч миль дался мне на удивление легко. Уэнсдей, ты как самая настоящая заноза, выбесила меня до красного, опасного уровня и я, как тот вулкан на грани извержения, готов был показать тебе весь спектр моей ярости вперемешку с радостью от встречи. Я псих? Ты знаешь, что да. Не мне тебе рассказывать. Дорога от Бухареста, залитая полуденным солнцем, тянулась невероятно долго. На кой черт тебя потянуло в деревни, пусть и скованные горной грядой Карпат? Что на этот раз тобой двигало, какими соображениями ты руководствовалась? Жудец Прахова располагался черт знает где, и навигатор таксиста заглох и сдался, как только мы подкатили к вывеске с названием этого захудалого городишки. С рюкзаком наперевес я пустился дальше пешком. Ты никогда не отличалась сочувствием, но что ты скажешь, если я свалюсь от усталости, как только найду вас? «Уезжай обратно». Серьезно, Уэнсдей? Все, на что ты способна, это отправить меня на все четыре стороны, когда я был практически рядом? У тебя отменное чувство юмора. По мере того, как я двигался по пыльным, узким, желтым дорогам Прахова, люди шарахались все больше да и встречались все реже. Указатель «Дофтана» развеял всякие сомнения. Скажи мне, Аддамс, что творилось у тебя в головушке, когда ты тащила ребенка на другой континент в бывшую румынскую тюрьму? Я очутился в Дофтане — небольшой, в несколько улиц, деревне, вплотную прилегающей к Карпатам. Население, как я потом узнал, не превышало отметки в четыреста человек, подавляющее большинство, черт возьми, бывшие политзаключенные и пожилые люди. Мне удалось встретить один из красивейших закатов в своей жизни — небо подсвечивалось желтыми брызгами уходящего за горизонт солнца, воздух напитался жарой, а раскаленные дороги, все в трещинах, медленно остывали, чтобы к утру нагреться вновь. Низкорослый, обрюзгший дед с косматой бородой, перекрестившись, пальцем указал на маленький домишко, в котором поселилась чума с ребенком. Хорошая и точная характеристика, как для той, что намеревалась посетить тюрьму, пусть заброшенную. Я коротко поблагодарил его, и что есть мочи, бегом добрался до порога.       Домик, отмечу, ухоженный. Аддамс, по части стерильности ты виртуоз. Чуть накрененный от времени забор из лозы, дорожка, вымощенная грубым серым булыжником, соломенная крыша и сам дом, покрытый известью и побелкой. Честно, я как будто оказался героем «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Тебе-то, Уэнс, с твоим энциклопедическим складом ума не стоит объяснять, о чем речь? О творчестве многих мировых классиков я наслышан из курса университета, прошу не подкатывай глаза так сильно. Меня до глубины души потрясло увиденное, а то, что случилось потом, навеки отпечаталось на сетчатке моих глаз. Подкова на двери смутила, но использовать ее в качестве звонка в дверь, оказалось делом забавным. Уэнсдей открыла, как всегда недовольная, насупленная и враждебно настроенная, но при виде меня ее глаза сделались чуточку больше. Как будто не она мне отправляла смс: «Уезжай обратно», как будто не до конца верила, что я действительно пересеку океан ради дочери и ее. Впустила уверенно, грубо, запирая дверь на все засовы, точно в домике было, что красть. Я выгнул бровь от удивления, обвел взглядом скромную комнатку с разделением в виде недостроенной стены из обожженного кирпича, Аддамс повторила за мной. Руки были скрещены на груди, глаза источали непонимание, щеки налились персиковым оттенком. Твои несменное белые матовые щеки, Аддамс, даю руку на отсечение. — Что привело тебя так далеко, Ксавье? Она прошла чуть дальше, а я нахмурился: Камелии нигде не было. Что за фигня? — Привет, Уэнсдей, — с горечью выдохнул и стал панически дрожать внутри. Минута тянулась за три, молчание, с которым Аддамс не спешила расставаться, казалось удушающим. — Не подскажешь, где моя дочь? — В США, — отозвалась она, и я перестал соображать окончательно. Пальцы на ногах от ходьбы налились мозолями. — Я оценил шутку, Аддамс, — я старался храбриться. Уголки губ Уэнс едва приподнялись, черные глаза ловко переметнулись с моего лица под лавку, на которую я от усталости плюхнулся. Орнамент еще такой, чудаковатый — в кривую цветастую полоску а-ля «вырви глаз». Уэнсдей смягчилась. С последней встречи она не изменилась ничуть, чего, наверняка, нельзя было сказать обо мне. Поставила кастрюлю закипать на плиту и повернулась ко мне. Мы молчали — я от того, что забрел в тупик, Камелии здесь я и правда не нашел, а девушка — потому что рассматривала меня, как на рентгеноскопии. — Привет, па-а-а-п, — безэмоционально протянула «А-а-а-а» дочь, сверкая светлой макушкой. Вылезла из-под лавки, как маленькая ловкая обезьянка. Я, казалось, забыл то, чему учился все тридцать с небольшим лет. От восхищения, хлынувшей в вены дозы спокойствия, злости. Достал Камелию оттуда и усадил на колени, носом перебирая ее кудряшки, которые почему-то сегодня оказались вовсе не кудряшками. Моя дочь пахла в точности, как Уэнсдей — хвоей и мятой. — Что с прической? — Поинтересовался я, кидая на Аддамс вопросительные взгляды. Она показательно отвернулась, чернее, чем обычно. Холодная, надменная, молчаливая бомба, не приведенная в действие. Камелия выпуталась из кольца моих рук и спрыгнула на пол босыми ногами. — Объятия делают нас слабыми, папа. — Весь воздух перекочевал из моих легких и встал поперек горла. Она никогда так не разговаривала. Так точно, четко, льдисто, как… как Уэнсдей. Должно быть, на моем лице промелькнули все оттенки RGB-системы, потому что Аддамс вынула из печи чан и поставила аккурат в центре комнаты. Больше места не предполагалось. С дерзкой ухмылкой, разрезающей ее вишневые губы. — Я захотела прическу, как у Уэнсдей, — дочь прибилась к ноге Аддамс, пока я напрягал мозг, пытаясь вспомнить, когда они успели сдружиться. — У твоего ребенка, — не отрываясь от размешивания воды заключила серьезным тоном бывшая, — феноменальные речевые особенности. Она эрудированна. — Спасибо? — выдавил я и тут же опомнился: что они обе тут забыли? Разговор предстоял долгий. А когда у нас с тобой, Аддамс, бывали другие? — Почему Румыния? — Почему ты приехал? — Почему эта деревня? — Почему ты мне не доверяешь, Торп? Наша словесная перепалка была похожа на игру в пинг-понг под взглядом заинтересованного судьи в лице моей дочери. Уэнсдей присела перед лицом Камелии, взялась ладонью за крохотные пальчики и вздохнула. Примерялась с ролью матери? Раздумывала над тем, как сострить или спрыгнуть с темы? — Ксавье, выйди. — я чуть не подавился от такой наглости и с места не двинулся. Положил руки на стол, глядя на поддернутое пеленой суровости детское лицо моего четырехлетнего ребенка. Дело — дрянь, авторитет Аддамс за какие-то двое суток вырос до небес, тогда как мой… как она это делает со всеми? Заноза, зараза. — Папа, я тебе потом покажу что-то… — заговорщески перебила мои мысли Камелия, и я повиновался. Аддамс указала на выход. В течение пятнадцати минут я петлял около дома и не находил себе ни места, ни объяснения увиденному. Ожил и пришел в себя тогда, когда на плечо легла ладонь Уэнсдей, а она сама присела на крыльцо. Как и я. — Офелия поехала не на шоппинг, — начала Аддамс. Я знал, что ей трудно давались любые откровения. То есть, ты хочешь сказать, что моя жена лгала мне? — Она сама тебе расскажет, Ксавье, когда придет время. Я оглянулся назад: в комнате горел небольшой светильник, обтянутый красным абажуром. — Что ты здесь делаешь, Аддамс? — чувство тревоги нарастало в геометрической прогрессии. — Позавчера издатель согласился печатать мою книгу, если я привезу ему эксклюзивный материал о жизни политзаключенных и возьмусь за новую книгу. Опять и опять все сводилось к ее литературной хандре, упиралось костьми в работу. Ты всегда была такая, Уэнсдей — уповающая на патриархат, независимая, состоятельная и далекая. Я не удивился. — Почему ты не оставила Ками с Тайлером? — Не хотела. — Буркнула она и спрятала глаза. Уэнсдей смутилась и затем нацепила маску суки. Как всегда, когда не хотела, чтобы кто-то пробил брешь внутри нее. Что-то о уязвимости, слабости и силе духа. — Как ты провезла ребенка в другую страну? — У меня свои методы. — Призналась Аддамс и двинула смешно кончиком носа. В воздухе стоял медовый аромат полевых цветов. Ее губы практически соприкасались с моими. Я бы застыл в этом мгновении на вечность, но Уэнсдей решила иначе. — Как надолго ты сюда? Я могу взять Камелию и уехать завтра же. — Да, отлично. — Сталь зазвенела в голосе. Я поежился и прищурился — ребенка нигде не было. — Я не знаю, сколько буду здесь. Тебя это не касается. Мы стали чужаками. И если тем вечером, где-то на задворках сознания гуляла мысль о том, что Уэнсдей не такой безэмоциональный сухарь, какой выставляла себя перед всеми, что она умеет перевоплощаться и быть домашней и чуткой, как ее мать и сестра, то она разбила вдребезги все. И я пустил все на самотек — была маленькая Камелия, и что я за отец, который не провел с ней времени. Аддамс осталась сидеть и пялиться на силуэт тюрьмы, которая возвышалась впереди, я же вернулся. Камелия рисовала за столом. Попеременно меняла черный карандаш, красный, черный, красный, и так до тех пор, пока не оторвалась. В ее глазах замерла нежная зелень. Ножки напряглись, руки перестали выводить рисунок. Она сидела, точно кукла в антикварном магазине: с вышколенной осанкой, учительской строгостью и черной пижамой. Естественно. — Папа, — я просиял скромной улыбкой, не зная, радоваться мне или плакать. Это так было похоже на семью. Без прикрас и притворства. Без выстроенных идеалов. — Смотри, что я нарисовала. Я признался Офелии в том, что люблю Уэнсдей. Сказал об этом, не ожидая ничего. Она приняла, проглотила слезы, даже успокоилась. То был самый честный разговор из всех в моей жизни — пока моя жена старалась меня избегать и разлюбить, я старался разлюбить Аддамс. Но вновь мимо. Сны с ее участием, воспоминания, мечты — я сам не хотел ее отпускать, да. Это я сообразил многим позже. Они дробили мой мозг, а с этой встречей в Румынии я обрекал себя вообще на круговерть страданий. Камелия протянула ко мне листок, с интересом хищника наблюдая за моей реакцией, я подхватил ее на руки — те же хвоя и мята. Уэнсдей лично купала мою дочь и не обрекла на вечные муки. В душу заполз слизкий червяк, который запретил мне думать об этом так недоверчиво. — Что это? — спросил я как ни в чем не бывало, хотя на деле едва не повредился умом. — Тюрьма за окном, правда красивая, пап? — рассмеялась Камелия, а меня бросило в холодный пот, Уэнсдей, замершая на пороге, улыбнулась, одобрительно кивая.       На следующий день мы не уехали. Аддамс потащилась в тюрьму, а я разрывался между тем, чтоб отгородить ребенка от этой катастрофы и не мог допустить ее нахождения там в одиночестве. Я бы с удовольствием оставил ребенка дома да только не с кем. Процессию возглавляла Уэнсдей. Мы поднялись по склону, достигли развалин некогда тюрьмы с полусгнившими бараками, черными глазницами окон, металлическими конструкциями что скрипели при малейшем движении наших ног. В небе плавно кружили вороны. Ну, натурально ужастик, воплощенный в реальность. Камелия шла со мной за руку и переступала ямки, торчащие из земли куски арматуры гораздо раньше, чем это делал я. — Что ты тут ищешь? — прервал молчание. Уэнсдей унеслась далеко вперед. В руках у нее оказался блокнот и ручка. — Конспектирую. Запоминаю отсеки, чтобы достоверно перенести на бумагу. Не хочу вводить читателя в заблуждение. — Что это? — Пролепетала не без тени живого интереса дочь и ткнула пальцем в небо. — Вороны. — Я заметил, что Уэнсдей ответила, не поднимая головы под разрушенным отрезком крыши. Птиц действительно было много. — Уэнсдей, ты такая же темная, как вороны. Я остановился, крепко хватая Камелию за ладонь — не хватало еще, чтоб она свалилась. Аддамс никак не отреагировала или сделала вид. Прогулка в окрестностях тюрьмы выдалась бы еще лучше: девушка держалась на расстоянии от Камелии, хотя та к ней льнула, я только и успевал ловить и рассказывала. Много. Про то, что тюрьму Дофтана называли «румынской Бастилией», про то, что здесь держали фашистов и коммунистов, про то, что в этих стенах отбывали наказание лидеры Румынии — два президента. — А почему ты сказала, — голос Аддамс стал похож на бесцветный, редкий, неуверенный. Мы уже подходили к домику. Потратили целый день на этот поход. — что я похожа на ворона? — Ты черная. И серьезная, — не задумываясь, выпалила Камелия и сонно потерла глаза. Ответ пришелся Уэнсдей по душе. Я не знал, что будет завтра, что выкинет Аддамс завтра и как будет вести себя моя дочь, одна из них весь день сторонилась вторую. Когда перед сном я зашел в дом, насладившись чистым горным воздухом, то там у двери и застыл: Уэнсдей, тихо поглаживая Камелию по голове, не ощущая ни робости, ни ненависти, читала ей наизусть стихотворение Эдгара Аллана По «Ворон».

— … В скорби жгучей о потере я захлопнул плотно двери И услышал стук такой же, но отчетливей того. «Это тот же стук недавний, — я сказал, — в окно за ставней, Ветер воет неспроста в ней у окошка моего, Это ветер стукнул ставней у окошка моего, — Ветер — больше ничего. То был Ворон "Nevermore"».

      Я приник к стене и вслушивался в магический, пробирающий до костей, шепот Аддамс. На мой взгляд, стихотворение казалось для ребенка чересчур взрослым, но я не видел лица девочки, чувствовал охвативший меня трепет и тоску. Прерывать не решился. Аддамс рассказывала неторопливо, вдумчиво, с интонацией, но выдержанной и суховатой, без излишней ласки. Камелия слушала, слушал я. На дом опустилась глубокая ночь. Стихотворение о вороне «Nevermore», об утраченной любви. Слишком смелая ирония любви. Когда Уэнс притихла, а это не раньше, чем через полчаса, Камелия пробормотала. Она смотрела на Уэнс таким осознанно-взрослым взглядом, что колючки вперились в мой мозг. Она не могла быть настолько умной для своих четырех лет, чтоб и говорить, и рассуждать, и протестовать. Но она ведь Аддамс — феномен во плоти с даром рисования Торпов. — Ты любишь папу, да? — Аддамс вся истерзалась. Со спины было заметно, как она нервничает. — Спокойной ночи, Камелия. — Папа не любит маму, — настаивала дочь, и я прикрыл от досады веки. О чем я говорил? — Почему ты так решила? — решила подыграть Уэнс, желваки заиграли на ее лице. — Потому что у него глаза на тебя смотрят, Уэнсдей. — Такое детское рассуждение, но внутренности будто окатили бензином и подожгли. Стыд обжег мне уши. Дети ведь не должны становится причиной распрей родителей. Аддамс только хотела открыть рот, чтоб произнести хоть слово, ее вздох я услышал, как в стекло возле кровати со всей дури врезалась птица. Ворон. Затем еще один и еще, словно нашествие. Как проклятие. Камелия завопила звериным рыком, перепугалась до смерти, спряталась в одеяле до тех пор, пока руки Уэнсдей не подхватили ее и не передали мне. Она извивалась, кричала, горланила так истошно, что впору было застрелиться. Но к Уэнсдей дочь больше не подходила. Что это было, мы так и не выяснили ни через месяц, ни через год. И на каждый день рождения Камелия рисовала Уэнсдей рисунок, подписывая коротким, зловещим: «You so dark». Аддамс рвала их все на глазах подрастающей племянницы, и только я знал, где было посеяно зерно неприязни.

***

47

      Я привалилась всем телом к ледяной поверхности кабины и затряслась, отгоняя от себя навеянные голосом Камелии воспоминания. Непроработанные детские травмы — вовсе не моя проблема. Я выползла из воды кое-как, тело взял озноб такой силы, что мне хотелось немедленно оказаться на смертном одре, даже не удосужившись выяснить, кто такой Сталкер. Обмоталась я полотенцем, опираясь о раковину двумя руками. Дышать глубже, интенсивнее, увереннее. Три-четыре-семь-десять. — Я не писал тебе письма, — Галпин образовался, словно из воздуха, чем вогнал меня в ступор. Его мне здесь не хватало. Конечно, он обошел все ловушки, чертов садист. — Так может быть расскажешь, дорогая жена, — он оскалился, я втянула носом воздух. — что тебе написал Ксавье? — Мне некогда. — Сообщила я и отступила на шаг. Галпин об меня терся. Степень наших отношений сложно передать одним диалогом. Наберитесь терпения, я его не боялась, но опасалась. Не люблю быть в чьей-то власти. Он Хайд — хозяин Хайда, мой, черт побери. — Чем ты таким занята, Уэнс…дей? — с придыханием. Я знала, что меня искали. — Иду вызывать призрак Офелии, — ядовито улыбнулась я, стягивая с себя полотенце, и нагая вышла в комнату. Чего он там не видел, наконец? Пришло время Офелии Аддамс вскрывать свои секреты.