Сердце в тысячу свечей

47

— A tüzes pokol legyen veled ! — но муж упрямо не отступал. Шел за мной по пятам, как приклеенный.       Согласно последним, найденным мной статистическим данным по количеству кровавых разборок в семьях, за первое полугодие две тысячи пятьдесят второго года от рук жен и мужей погибло впечатляющее количество человек. Только в США насчитывалось уже шестьдесят семь случаев расправы на бытовой почве. Галпин же рисковал зарезервировать себе место в документальных хрониках страны, как непомерно глупый и гнусный шестьдесят восьмой случай. Вы, наверное, привыкли к тому, что знаете — жертва хозяина никогда не посмела бы нарушить его прямых и непрямых приказов. Уэнсдей времен Невермора с вами бы согласилась, ее сорокасемилетняя, твердая и непоколебимая версия, готова была развенчать эту нелепицу. Я научилась давать отпор Тайлеру, несмотря на особенную привязанность друг к другу. Но вернемся в особняк родителей. Ноги были точно ватными; я решительно направлялась из комнаты в гостиную, увенчанную черными балдахинами под потолком и свечами из воска. По углам мать развесила веточки вереска — уж не знаю, для антуража ли, для успешного результата или чтоб потешить родственников. Но в целом, я находила атмосферу умиротворяющей, воспоминания в душе чересчур зыбкими волнами прошлись по моим внутренностям, а муж, плетущийся позади, не добавлял энтузиазма.       Итак, пока мои ноги, втиснутые в жутко неудобные туфли с острыми носками, вышагивали марш со ступеньки на ступеньку и приближали меня к кошмару наяву, расскажу вам о тренировках. И, быть может, приоткрою завесу тайны семейной жизни с Тайлером Галпином. Пролетевшие тридцать лет отношений с ним уместились бы мной в рамки единственной страницы. Страницы, посвященной некрологу. Ведь Уэнсдей Аддамс навсегда осталась семнадцатилетней тенью, девочкой призраком. Не приведи Князь Тьмы, романтизировать и клишировать собственные страдания и жизнь, как это делаю сейчас я. Мы не герои, сбежавшие из романов Энид. Но лучше бы я и впрямь оказалась призраком. Хотя в локальном понимании — я перевоплотилась в эту оболочку, как только произнесла вынужденно-сопящее «Да» сквозь зубы перед Священником демонического прихода. Мортиша настояла на том, чтобы мы принесли Темнейшему клятву вечной любви, коль решились связать себя узами брака. Итак, Тайлер. До церемонии, которую жаждет обычно подавляющая часть женского населения планеты, мы жили порознь. Три года, но виделись регулярно. Я училась обходиться без телефона, к которому прикипел Вещь и на которого уже не глядела волком я. Заново налаживала связи с многочисленным роем родственников, вернувшись из Невермора. Читала. Много. Едва ли не сутками напролет. Порой моя феноменальная память играла со мной по коварным варварским правилам — подкидывала образы Ксавье, прорисовывала детали его лица, застывшей мимики, утонченность и художественность рук, и тогда я выла, как натуральный оборотень. Плакать? Извольте, правила дурного тона и слабость. А вот вгрызаться ночами в подушку и усеивать иглами новые чучела из личной коллекции Пагсли, мне было в радость. Я перевернула вверх дном всю семейную библиотеку и библиотеки в Штате, но так и не нашла ответа на вопрос, как разрубить связь между хозяином и Хайдом. Три года пролетели буквально одним днем, а я нашла абсолютное ничего. Некогда желанная тоска и одиночество застали меня врасплох, и в ту минуту — закрытая на все тринадцать замков, отрешенная и подавленная собственным ульем из чувств, я решила ни за что, ни при каких обстоятельствах не приближаться к Торпу. В семнадцать лет это было почти пыткой. В начале двадцати лет — смирилась. Организм, приученный к привычному ритуалу выброса эндорфинов и дофаминов, пылал и туманил сознание. Я старалась очернить силуэт Ксавье перед глазами, вытянуть память о его прикосновениях клещами, зная, что через несколько лет мне было уготовано носить пафосное звание «Миссис Галпин». Поразительно, что кара настигла меня в тот вечер, когда я стала женщиной. Первый раз с Ксавье меня не впечатлил, буду откровенной. Пропасть в тридцать лет и прошедшие события тому подтверждение. Для меня секс послужил своеобразным исследованием возможностей моего тела, изучения реакций. Я помню себя скованной, робкой и не понимающей, какой шаг предпринять. Эта стратегия выводила меня из равновесия, а я ненавидела чего-то не понимать. А после случился Тайлер. Дорога от мастерской Ксавье до академии в ночи ощущалась мной как путь в Эдем. Привычная, понятная, пугающая. Ночь была беззвездная. Тусклый диск луны расцвел серебристой нитью над головой, и чья-то мощная рука зажала мне рот. В семнадцать лет данное происшествие меня интриговало, взбудоражило кровь и заставило покорно сдаться. Опять-таки ради чистоты эксперимента. Подробнее о проделках мужа я поведаю нескольким позже. Понимаете ли, ситуация складывалась щекотливая, впереди замаячили макушки Пагсли и отца, надо было спешить, потому слушайте дальше.       Путем бестолковых (хотя нет, очень толковых, сообщаю со всем прискорбием) манипуляций я стала обладательницей титула «Миссис Галпин». Семейное гнездо, которое облюбовали и берегли мои родители, для меня же воспринималось хуже воображаемой золотой клетки. Тайлер старался быть обходительным, трепетным, понимающим, скучным, в общем. Он быстро стал угасать, облик наводящего ужас монстра истерся вместе с той стряпней, которую я обычно выдавала за домашнюю еду. Тайлер любил и любит сейчас четыре вещи — свою власть надо мной, иллюзию счастливой ячейки общества, лесть и запеченные бедрышки в жгуче остром соусе. Единственное, что ему когда-либо готовила я. Признаюсь, готовка — не моя сильная сторона, когда в этом нет необходимости. Вкладывать свою энергию и силы в заведомо провальное мероприятие ради мужа-деспота я не рискнула. Не те ставки. А он оказался счастлив. Под личиной Хайда я видела Тайлера все реже — исчезли патриархальные условности, Ксавье — в виде прямого соперника, и Галпин сдулся, но зато прогрессировал в делах одержимости. Его жажда обладать достигла космических масштабов. И, к сожалению, супруг в этом добился определенных результатов. В двадцать лет Тайлер был еще хорошо сложен и приторно улыбчив, поэтому предложил вместе проводить тренировки. По укрощению стороны Хайда. Якобы от нее можно было в теории избавиться. Звучало абсурдно, хуже, чем новость о женитьбе Пагсли, но я зацепилась за эту идею. «Избавившись от Хайда навсегда, мне ничего не стоило уйти от Галпина», такие мысли стали частыми гостями в моем сознании. Начались дни тренировок. Тайлер выматывал меня до седьмого пота боем на мечах, шпагах без защиты, кулачных боях без правил. Да, мы обернулись завсегдатаями бойцовского клуба «Семь смертных грехов», где разрешалось все и даже больше.       Люди по своей сути те еще глупцы, отдающие жизнь ради одноминутной славы убийцы. Агрессия, вызванная Хайдом внутри меня, выплескивалась фонтаном, дробила кости и выламывала барьеры приличия. На ринге даже около самого внушительного бойца, какого-нибудь кровавого мясника миниатюрная копия Уэнсдей Аддамс становилась чудовищем. С выпученными глазами, искривленным провалом рта, с гниющими зубами и жесткой шерсткой. Тайлеру нужна была марионетка, я добровольно пошла на сделку с совестью и Дьяволом, позволяя ему это. Он управлял мной на ринге во время схватки, подсказывал, под каким углом наносить удары, когда совершить тот самый роковой, как глубоко расчленить внутренности новой жертвы и открыть ящик Пандоры. Тайлер учился укрощать меня, следил за собственным состоянием, пока я кромсала людей, как ферзей на шахматной доске. Руководила их жизнями, даровала им смерть. Сколько их было в тот период — не счесть. Он стал по-настоящему опасным, когда до меня дошло, что ничем иным, кроме как оружием массового поражения, я больше не являлась. По щелчку пальцев устраняла любого недоброжелателя мужа, стоило ему прошептать унизительно ласкающее слух: «Твой выход». Его монструазный облик не проявлялся, пусть бы Галпин и не занимался мной. Супруг переключился на жесткую форму контроля. А я ненавидела себя и вместе с тем физически расцвела — выносливость, прекрасное самочувствие и сила были моими постоянными спутниками, до тех пор, пока Тайлер это разрешал.       Во время очередного визита в «Семь смертных грехов», когда муж заманил в клуб Энид Синклер — ту самую, отдаленно напоминающую мне подругу из Невермора, я вызверилась. Человеческая часть меня протестовала и упиралась, как только девчонка заметила мое появление. Уж не знаю, какими уговорами и проклятиями завлек ее Галпин, но судя по шоку, разукрасившему ее разноцветное лицо, округлое и миловидное, как всегда, она находилась в смятении. Искушенный читатель наверняка подумал бы, что я краснословлю, но нет. Как только мы с бывшей соседкой очутились на матах под ревущий шум толпы, в глазах Энид заплескалась паника, а после пришло осознание. Ее не выпустили с ринга. Тайлер проследил за этим по всей строгости тамошних законов. Оборотень заняла стойку. Я повела плечом и вскинула подбородок. Прострелила затылок Галпина убийственным взглядом, самым болезненным, на который только была способна. Не помогло. Завязался бой. Мне предстояло убить Энид Синклер с хладнокровием и жестокостью мясника. Она напала ожидаемо первой, я же еле успела выставить блок. Бои без правил предписывали любые противоправные действия со стороны участников — пришедшие подписывали бумажку о неразглашении и согласии на то, чтобы уродовать, в редких случаях, доводить до летального исхода соперников. Это показалось мне до колик в животе безумным. Сияющий образ Энид никак не вязался с огнем софитов, что ослепительно кружили у нас над макушками под раздражающе басоватую музыку в центре ринга. Разномастная публика множилась и воодушевлялась. Синклер настигала меня, сыпая редкими ударами, точно выясняя мои слабости. Один точный взмах ее кулака пришелся мне по скуле. Второй — избороздил нос. Во рту стало металлически вязко. — Уэнс, — сказала мне тогда предостерегающим тоном, — не надо. Это не для тебя. Да что она знала? Я сидела на плотном крючке из обязательств и невыносимо однообразных домашних потворствований Тайлеру. Поэтому я обозначила себя призраком — в двадцать у меня не было воли, чтобы ему противостоять. Сущность Хайда прочно укоренилась во мне. — Что ты здесь делаешь? — По всем законам логики бойцовский клуб с любителями кровавых игрищ — последнее место, где ей пристало быть. — Тайлер, — запыхавшись от долгого прицеливания, Синклер увернулась от моего ответного удара. Я особо не метила, честно сказать. Ее история оказалась интересней. — Пригласил меня. Сказал, тебе нужна помощь. — Как самонадеянно с твоей стороны, — хмыкнула я, играя желваками. Чертов садист. Ненавижу. — Ты ошиблась. Мне стало ее жаль. Настолько, что под ложечкой засосало, а желудок взялся морским узлом. Настроение толпы переменилось на требовательное, и я заметила боковым зрением, что Галпин выпалил еле слышное: «Твой выход». Провал. Оглушительный, неутешительный и делающий меня аморальной по всем канонам. Хоть в Библии, хоть в Книге заповедей Ада. — За три года ты изменилась, Уэнсдей. — Столько укоризны и разочарования накопилось в нотках голоса Энид, что впору было пить ее боль, как мартини. — Ксавье бы точно не хотел для тебя такой судьбы.       Последние слова моей некогда подруги перед началом конца. Мы не виделись с Торпом с семнадцати, и услышать знакомое сочетание звуков оказалось сродни сорванной чеки. Нет смысла в красках описывать то, в какое месиво и суп из крови превратилось лицо замертво павшей подруги. Хайд не поскупился на количество ожесточенных, несовместимых с жизнью ран. Я перевоплотилась за мгновение, пока Энид в ужасе застыла перед моими глазами. Кровавая поволока тянулась далеко за пределы ринга и, если остальные торжествующе улюлюкали, я била, полосовала, остервенело разрывала пульсирующую плоть Синклер клыками. Как вампир. Как нечто, которому путь был заказан. Так имя соседки по комнате навсегда гранитом врезалось мне в память. Но не будем забываться. В двадцать лет — перед той самой поездкой в Мадрид по случаю нашего с Галпином медового месяца — я обуздала себя, приструнила. И, как сказала Вам — дала ему отпор. Впервые. В тот вечер мы пришли домой обозленные. Тайлер канючил о том, что я могла бы бережнее прикончить то, что осталось от Энид, я же угрюмо помалкивала. Кости после изнуряющего боя болели неистово, будто я лично провела несколько минут в «Железной деве». Никому же не нужно объяснять ее происхождение? Погодите… — Уэнсдей, — отец приглашающим жестом распахнул свои объятия передо мной, и мятный флер лацканов на его пиджаке вскружил голову. — Моя маленькая мессия, с возвращением. Все ждали тебя. Все готово для ритуала. Похоже, с рассказом о том, что произошло в двадцать лет, придется немного повременить. В гостиной действительно остались самые заядлые любители духов и поклонников смерти, а также моей сестры. Она заслужила немного внимания в этот знаменательный день. По лицу Тайлера поползла тень смущения, которую густо разбавила своим появлением Камелия. Повзрослевшая девчонка все также отправляла мне открытки ко Дню рождения «U so dark». Я их бережно складировала последние семь лет. Больше не уничтожала, нет. — Рассаживайтесь, — певучим голосом протянула Мортиша, раскуривая благовония с удушающим ароматом разложения. Для того, чтобы Офелия чувствовала себя комфортно в нынешнем положении. — Уэнсдей, будь зла и беспощадна, займи место около Ксавье.       Тайлер напрягся, но, в общем-то, ничего сделать не посмел бы. Он мог упиваться тем, как я убиваю людей, но его приказам подчиняюсь лишь наполовину. Что-то во мне выросло, сдерживало лють и блокировало часть его желаний. Лишь по этой причине Торп оставался в живых. Ксавье оказался вновь рядом — локоть к локтю, и в отличие от меня, не брезговал изучать мое лицо. Должно быть, тщательно замаскированное равнодушием и предстоящим ритуалом. Я глядела строго перед собой, когда его пальцы нашли мою ладонь. Где-то под складками темно-фиолетовой мантии, выданной матерью по случаю сеанса. Привлекать внимание мне не хотелось — ни вздоха, ни крика, потому я упрямо сверлила глазами площадь, где Аддамсы продолжали раскуривать благовония до тех пор, пока сизый дым полностью не затмил наши лица. Ксавье очерчивал большим пальцем левой руки линии, пересекающие мою ладонь. Доводил до приятных покалываний. Шептал что-то, чего я разобрать не бралась — бархатная хрипотца над ухом и касания целиком обескуражили. Он действительно пошел на этот риск и заигрывал со мной на глазах дочери и мужа, расположенных в шаговой доступности. Смелый шаг, как когда-то мой. Совершенный в пропасть. В двадцать лет. Меня пробрало гипнозом. Голова призывно закружилась, дымовая завеса обволакивала тело, движения Торпа по руке стали не просто невинными, а и настойчивыми. Геенна огненная, как же хорошо. Настолько, что предлагаю Вам вновь окунуться в водоворот воспоминаний, отмеченных двадцатисемилетней давностью. Вернуться в ночь смерти Энид Синклер, в частности, в наш с Тайлером дом. — Ты не понимаешь, Уэнсдей! — в сумятице вскричал муж, работая усиленно локтями, будто бы отгоняя невидимую армию призраков. — Это я не понимаю? — мой же голос полоснул его подобно зазубренным лезвиям бритвы. Спокойный, лишенный напускной самоуверенности. — Я убила много, много человек, Тайлер.       Не в моих правилах было сетовать на смерть, убиваться по поводу чужой отнятой жизни, если она принадлежала какому-нибудь пройдохе, влачащему существование среди жестоких беспринципных уродов. С недавних пор Уэнсдей Аддамс могла смело причислять себя к одной из них. Неважно, по милости супруга или по собственному незнанию. Незнание, как говорится, не освобождало меня от ответственности за украденные души. Супруг стягивал через голову толстовку, повернувшись ко мне спиной. По тому, как перекатились мышцы, я сообразила, что он был зол. Но не так зверски, как я. Я начала напирать на него, возвращая вместе с нахмуренным лицом крупицы гордости, которые растеряла, превратившись в мохнатое чудовище с образцово уродливым слепком когтей и лап. Тайлер замер, принюхавшись. От меня разило рвотными массами, кровью и потом. Времени на то, чтобы разбираться с внешним видом после совершенного убийства на боксерском ринге не осталось от слова совсем — необходимо было убираться восвояси. Когда мы покидали залитый светом и шумом холл, я бросила последний взгляд на обескровленную сторону тела бывшей подруги — того, что от нее осталось. Хотелось вспороть себе кишки перочинным ножом, притупить растущую боль растерзанием глотки Галпина, однако идти против Хайда, сыто урчащего и расслабленного, мне было не по силам. В Неверморе Тайлер обвинительным тоном вещал о том, что он оказался жертвой и убивать, вопреки здравому смыслу, ему понравилось. Мне же было противно. Я не искала себе оправданий, тем не менее помимо гнусного отвращения не чувствовала ничего. К себе. Убивать тоже нужно было уметь. Искусство убивать — целая наука, выведенная сотнями лет эволюции человечества. И я бездумно плевала на ее законы животным рыком, терзающим грудь по приказу этого кучерявого идиота. — Я убивала банкиров, которым ты, — я решительно ткнула ему пальцем в грудь, отчего Галпин пошатнулся. — Задолжал. Я убивала политиков, которые препятствовали твоему продвижению по службе. — Ах да, мой муж занимался бюрократическими ужимками — стал подающим надежды политиком местного значения. Баллотировался на пост мэра и проиграл. — Уэнс, — его лицо заострилось, кустистые брови намеренно сдвинулись. Муж раздумывал. Мой выпад был встречен им со всей неожиданностью, ведь никогда прежде я не шла против его воли. А раньше могла и как хотела. — Молчи, — я извергла на него всю нерастраченную ярость за три года не оправдавших себя отношений и нескольких месяцев брака с пометкой «По расчету», расчет был разный, конечно. — Я убила твою мать, Тайлер. Неужели ты совсем осатанился? — Уэнсдей, — грудной вздох распорол ему живот и подкатился к горлу. — ты молодец. Спасибо, я очень ценю то, что ты сделала во имя нашей семьи. — Мне жаль оскорблять Дьявола, глядя на тебя. Ты… — пробормотала я презренно, невзирая ни на заляпанную кровавыми разводами рубашку, ни на желчь во рту. Душа нарывала, требовала отмщения. — Теперь Энид. Зачем? — «Я не верю ни в Ад, ни в Рай, но я верю в месть». Так, кажется, ты говорила? — Дружелюбный тон мужа патокой растекся по ушам и резанул меня почти физически. Пришлось отступить на шаг. — Что стало с твоими нерушимыми законами, Уэнсдей? — Потеряла по дороге в ЗАГС. — Огрызнулась, даруя ему самый ненавистный взгляд по шкале от одного до ста. — Тобой движила месть? — Проницательно, Миссис Галпин. Не могу простить, что меня уделала девчонка. Раны пришлось залечивать долго.       Не знаю, что произошло, но мои мышцы налились свинцом, как будто лаву запустили по венам, завели мой утихший кратер эмоций на максимум. Помнила только, как стала возвышаться горой тренированных мышц над изумленным мужем, как сделала бросок и выпад вперед, а на корке сознания крутилась идея фикс — убей. Хайд отбросил оковы сна, разверзся настолько широко, что Галпин перекувыркнулся через поодаль стоящую кровать и попятился к выходу из комнаты. Мой внутренний зверь напомнил, что месть — самое желанное, коронное блюдо, которое я могла отведать спустя столько времени. За всех: Энид, каждого несчастного на том ринге, свекровь, которую Тайлер только успел отыскать и мгновенно потерял из-за детских травм. Я в один прыжок сократила между нами расстояние, и мордой уткнулась в его грудь. И опоздала. Успела полоснуть мужа по лицу, оставляя кровавый след на правой щеке. Он тоже менял обличье. Хайд против Хайда. Излюбленный художественный прием всех переоцененных киномастеров. Бойня вышла натурально дикой — он задними короткими лапами оцарапывал мое мешковатое брюхо, приложился по затылку, тряс, как истинную марионетку. В ответ мне пришлось лишить его зрения хотя бы на мгновение. Я кусала, царапала, вырывала на загривке когтищами волосы, чтобы принести Тайлеру как можно больше страданий. Дом превратился в помойку из обломков мебели, кучерявых облаков пыли и новых увечий со всеми вытекающими. Но нам было плевать. Для меня существовали лишь разъяренные, подернутые красным, глаза Тайлера, его упорно работающие лапы и мощь. Схватка завершилась моей капитуляцией — Галпин воспользовался моей заминкой и пригвоздил к полу аккурат около кровати. Дышали мы оба тяжело, но хватка оказалась железной. Я стала уменьшаться в размерах, пока не распласталась под ним крошечной девочкой. — Уэнсдей, — Тайлер повторил за мной, и его завитушка со лба защекотала мне нос. — теперь ты понимаешь, что тебе меня не победить? Я убил свою мать твоими руками. Уничтожил твою подругу. И если я узнаю, что Ксавье снова появится в твоей жизни, убью и его, — я беззвучно закричала, точнее, стиснула так крепко челюсти, что они должны были раскрошиться. — Убью и Ксавье, твоими руками. Он меня поцеловал — всю залитую грязью с ног до головы, вкладывая свои неуемные амбиции и больное представление о реальности, в этот поцелуй. Затем снова и снова рычал, если я не подчинялась. Мы переспали прямо там — посреди хаоса, липкие, взмокшие, не дошедшие до кровати; Галпин старался сменить гнев на милость, дышал мне в шею, пытался заглушить чувство тревоги, имел меня, как личную шлюху, дающую ему с поводом и без. Я не пасовала перед трудностями, не отступила и перед лицом супруга — все внутренности свернулись в клубок вместе с каждым проникновением, каждым невыполненным обещанием, лестной ложью. Я начала отключаться от реальности, в которой меня трахали с учетом собственных удовольствий, слыша сквозь натужное биение сердца шелест погружающегося в меня тела. Меня замутило — черные пятна окаймили потолок перед расфокусированным взглядом, ресницы затрепетали. Стало одновременно плохо, и хорошо, и снова плохо. Я положила руку на предплечье Тайлера чисто по инерции, хотя не находила себя, а словно блуждала во тьме среди проплешин света. — Ксавье! — выкрикнула я и запоздало сообразила, что натворила. Послеоргазменная усталость отхлынула, а Галпин застыл. — Ксавье! — Выпалила я, и тут же прикусила язык. В абсолютной тишине мой крик ощущался как нечто однородное. Он прекратил шевелить пальцами по моей ладони и уставился на меня с немым вопросом, как и все остальные. — Ксавье, — совладала с обуревающими эмоциями и немного вытянулась. — Ты прижал мою мантию.       Мужчина приподнял бровь и вздохнул — ума не приложу с облегчением или расстройством, но просьбу выполнил и отодвинулся. Сквозь облака назревающего дыма — сизо-черного, что стеной витал вокруг нас, я не видела лиц Тайлера и Камелии, но едва ли их можно было назвать радостными. Вкратце расскажу о том, что произошло дальше после двадцати: Галпин оказался не в состоянии сдерживать Хайда, который после обращения в спальне своевольничал яростнее, чем можно было себе представить. Мы обратились за помощью в клинику «Пуэрта дель Сюр» в Испании, отправились в нечто, подобное медовому месяцу, и в итоге, Хайда купировали. К несчастью, моим Хозяином муж быть не перестал даже после длительного курса лечения. И тогда, там, в Мадриде, я совершенно бесповоротно решила не отказывать себе в желаниях. Мнимая свобода рядом с Торпом чувствовалась бьющей жаждой жизни, снежной лавиной желаний, которую укротить или предотвратить я не бралась. К черту устои. К черту семью, в которой не было места взаимоуважению. К черту манипулирующего Тайлера с манией возвеличивания власти надо мной. Мне нужен был Ксавье, чтоб из призрака стать Уэнсдей Аддамс. Уэнсдей Аддамс — восставшей из пепла. — Можем начинать, — оповестила Мортиша присутствующих и грациозно сложила курительные трубки в футляр из обсидиановой крошки. — Что…что надо делать? — Камелия дрогнула, и Торп мгновенно материализовался рядом. Прижал ее к своей груди, пальцами путаясь в светлых волосах. Какая трогательная сцена. — Для ритуала воскрешения духа почившей необходима Адова книга с молитвой. — я указала немногословно в сторону лежащего манускрипта в самом центре комнаты. Там же стояла чаша-кубок из серебра и лежало украшение из латуни. Бусы Офелии. — Что еще? — Не дожидаясь слез дочери, поинтересовался Ксавье, прикладывая губы к ее виску. — Собранность и спокойствие, — декламировала я, довольная тем, что этот слезливый поток не снесет меня. — Чаша и бусы Офелии. — Что за чаша? — Ритуальный кубок, в который мы добавим кровь, чтобы установить связь с Офелией. — Перехватил инициативу Гомес, опускаясь на колени, а затем усаживаясь на пол подле остальных. Мы разместились таким образом, чтобы образовался круг. Темно-фиолетовые мантии с капюшоном находились на плечах каждого члена семьи без исключения — важная часть ритуала. — Бусы для обмена энергией, — добавила Мортиша, заправляя серебряную нить волос за капюшон. Да, родителей годы не пощадили. — Мы преподнесем Офелии их, взамен она отдаст нам что-то из потустороннего мира. Сделка состоится при успешном выполнении плана и наличия всех компонентов.       Ларч в полном безмолвии, по традиции просеменил мимо озабоченных тревогой и предвкушением лиц, и задернул металлические жалюзи, добавляя мрака шторами, не пропускающими свет. Комната мгновенно погрузилась во мрак, словно солнце навеки потухло. Я проводила дворецкого взглядом и вцепилась в ладонь Торпа так, будто от него зависело, умру ли я сегодня или через несколько лет. Протянула руку своему мужу, лица которого рассмотреть не представлялось возможным — глаза не привыкли к черной гамме и игре теней. За Тайлером разместилась Камелия, затем Торп. А, нет, спустя минуту в наш тесный круг ворвался взволнованный Пагсли, родители, Винсент с Фестером и бабушка. Для полноты картины недоставало только Вещи. Но они с Ларчем выполняли другую миссию — наблюдали за ходом и правильностью ритуала. Мы не разрывали хватки, уставившись все как один в центр расчерченной пентаграммы, выведенной мелом. Мортиша и Винсент на правах сильнейших медиумов современности затянули обрядовый мотив-молитву. Слова рвались с их языков, как снаряды, орошающие землю во время войны. Они отскакивали от стен. Эхо от песнопения поднималось все выше к потолку, над куполом клубились унесенные ввысь клубы не то пара, не то дыма. Я обратила свой задумчивый взор вверх, и тотчас ощутила, как перевернулось все внутри — пар уплотнялся, приобретал форму, хоть и мерцал, как выведенная из строя лампочка. Свет от него исходил зеленоватый, по запаху напоминал горечь полыни, отравляющей пространство. — Главное не размыкайте руки ни при каких обстоятельствах! — Адресовал реплику погруженный в транс Винсент Торп, бормоча под нос три постоянные строки: — As vedu in Forno est. Al udo in Cremni Death. Valles. Я принимала участие в таком же ритуале после смерти кузена Итта около двадцати лет назад — атмосфера отличалась хорошо подобранным настроением и жутковатостью. Сегодня же мне стало любопытнее в разы — наконец предстояло увидеть сестру. Мортиша распахнула глаза одним рывком, раскрыла рот и задрожала, пропуская электрические разряды через себя. Зрелище завораживающее, мне даже не пришлось давить улыбку, она искренне расцвела на устах. Затем глотнула воздуха, наполненного до краев терпким ароматом все той же полыни — травы ведьм; таковой считалась Офелия. — Камелия, милая, — подначила ее мама, глядя вполне осознанным взглядом. — Нам нужна твоя кровь. Совсем немного. — Зачем? — Написанное на лице Мисс Торп волнение как нельзя лучше зеркалило ее состояние. Только бы она не разорвала круг. Зрачки, тронутые осенне-желтым оттенком, расширились. — Нужна твоя кровь, ты родной человек для Офелии. Кровный. — Пришла очередь Винсента нарушать психику внучки. — А…а бабушка? — Сглотнула, сотрясая своей слабостью и некомпетентным отношением к делу, Камелия. Я еле сдерживалась, чтобы не отпустить пару особенно ядовитых фраз, припасенных как раз на такой случай, но боялась спугнуть фортуну. — Давайте я, — вежливо, бесстрастно. — Какая разница? — Мне и впрямь оказалось трудно усидеть на месте в шаге от совершенного ритуала. Тучи под куполом сгущались, переливались и искрили редкими черными молниями. Хаотично расползались по гостиной. — Нет, Уэнсдей. — Голос Мортиши был похож на категоричный отказ. Это меня покоробило — почему, собственно, нет? — Ты не подходишь. Только Камелия. — Ты можешь отказаться, Ками, — напомнил ей на ухо Торп, однако в тишине расслышали все, даже Тайлер, который подвел глаза к небесам. В точности я, когда реагировала на эту демонстративно сахарную идиллию. — Но тогда Офелии нам не увидеть, — прошептал по другую сторону Галпин, отчего я сдержала себя, чуть не взорвавшись от хохота. Эти двое словно сошли с полотен Иеронима Босха — как ангел-хранитель и демон-искуситель, перетягивающие на свою сторону. — Я согласна, — вне себя, белая, как полотно, Камелия встретилась глазами с Мортишей и прикусила губу. — Я согласна. — Переверни ладонь так, чтобы все равно не разрывать хватки Тайлера.       Вещь, выполняющий роль надзирателя, ловко подскочил к дрожащей девушке и без церемоний — метко и аккуратно, пронзил ладонь Камелии острием фамильного клинка. Лезвие вошло в плоть, как намасленное, кровь тут же заполнила собой всю руку. Племянница заскулила, как раненное безобидное животное, однако стойкость ее не прошла для меня незамеченной. Всё-таки уроки, которые я преподносила этой чертовке, возымели свои плоды. Ларч поднес к истекающей кровью Торп чашу в форме кубка и, выждав пару минут под заунывный переспев молитвы, перевязал ей руку. Но образованный круг не оборвался, к счастью. Я думала. Много. Напряженно. Подобно расстроенной струне на каркасе виолончели. И пока Офелия не торопилась выйти в свет перед многочисленными взглядами скорбящей семьи, пустилась в собственные мысли, вскачь перенесшие меня туда, где мне вновь было тридцать четыре, все судьбоносные решения, принятые мной, происходили под небом Англии. Позвольте вам рассказать нашу с Торпом историю. К слову, письмо он, конечно же, посвятил этим трем прекрасно-трагическим дням с налётом жизни и ржавчиной испуга, но его я процитирую чуть позже, чтобы дополнить Ваше представление о нас. Тридцати четырехлетних влюбленных недоразумениях, повязанных общей тайной и поглощенных грехами. Я презирала любовь всем своим существом. Сама по себе, если помните, считала себя прямым антонимом этого слова. И ни одна лексема, ни одно упоминание его в текстах, ни один совершенный во имя любви подвиг не в силах был изменить этого. До четвертого июля две тысячи тридцать девятого года в пригороде Лондона с кричащим названием «Thorpe» в графстве Суррей. Там я поняла, что люблю Ксавье. К ужасу для себя и радости для него. Полноценно и, похоже, серьезно. Эта болезнь витым плющом захватила мои легкие, а иначе, как объяснить, что дышать мне было невмоготу, когда мы встретились? Снова спустя три года. Не в Румынии, но в Англии.

34

— Уэнсдей, — слабый, больше похожий на комариный укус, толчок в бок привел меня в чувства. Я гневно выпрямила съехавшую в сторону каретку печатной машинки и с укором уставилась на подросшую копию Торпа. — Что ты делаешь? В руках огромный, местами облезлый, серый плюшевый медведь, на лице — святая невинность и энергия, ключом бьющая в жилах семилетней. Феноменально идентичные зеленые глаза с проблеском желтизны смотрели на меня снизу вверх. В них отражался океан любознательности, присущий детям ее возраста. Камелия после случая в Румынии обходила меня стороной, что, естественно, было мне на руку, ведь к детям я относилась с опаской, в особенности к этой белокурой любительнице приключений поострее. Я не могу отыскать вразумительного ответа, почему ребенка оставили наедине со мной. — Пишу роман-детектив. — Сухо, односложно. Детям, как правило, не нравились подобные обращения со стороны взрослых, а я в няньки не нанималась. С моим-то маленьким секретом посиделки с племянницей грозились перерасти в поминки в любую минуту. — А что это? — выпавшие молочные зубы спереди слегка обезобразили улыбку непоседливой Камелии, превращая ту в оскал. Мило. — Пишу книгу, — проще было сказать так. Выстраивать причинно-следственные связи в семь лет Камелия Ариетта Торп так и не научилась. Утомительно. Девочка в воздушном платье со смешными белыми рюшами и рукавами-колокольчиками вскарабкалась на второй стул, стоящий на мансарде, точно напротив. Я настраивалась на волну вдохновения — в сюжете необходимо было прописать кульминационный момент: Хью наконец выяснила, кто стоял за похищением родовой субмарины. Но Камелия волчком вертелась около меня, что приводило в раздражение. Три года назад девчонка Торпа испугалась вполне объяснимой вещи, о которой я никому поведать не в состоянии. Вороны накинулись защищать ребенка от моей второй ипостаси — сущности Хайда. Тогда, чувствуя смятение от услышанного, меня одолела бессильная злоба, она росла и распространялась по организму, как токсин. Еще бы чуть-чуть, и Ксавье, и Камелия могли бы стать трупами. Поэтому режим тишины в отношении дочери Офелии меня более чем устраивал. Все изменилось, когда сестра заявилась к нам на порог дома. Она оказалась непреклонна, а я придерживалась принципа: «Если не можешь изменить ситуацию, извлеки из нее максимальную выгоду». Так, Офелия сообщила, что в планах семьи было подготовить дом к празднованию Четвертого июля, а малышка Камелия слишком сильно вроде как мешала. Тайлер отсыпался после работы, а мне нужно было пространство для творчества. Так мы с Камелией очутились в загородном доме Торпов-Аддамсов близ Лондона второго июля. За два дня до празднования. Отрезанные от цивилизации. В самом лоне природы. — Главная героиня эксцентричная Хью…, — осторожно начала я, почти принимая, что ребенок не даст мне закончить написанное. — Что такое «эксцентричная»? Камелия сидела спокойно, подпирая ладошкой подбородок, изучая глазами особенности построения пишущей машинки. Благо никаких чересчур активных игр и шалостей, не то пригвоздила бы в детской. — Необычный человек, со странностями. — Прямо как ты, Уэнсдей. — Заключила Камелия и сделалась серьезной. Ни намека на шутку. Мне понравилось это наблюдение. Дочь Торпа не казалась бестолковой и поверхностной. — А что она любит? — Рыть могилы. — В пособиях для молодых мамочек было сказано, что честность — помогает детям раскрыться, смотреть на мир более осознанно. Кто я такая, чтобы перечить науке. Впрочем, девочка поправила голубую ткань и едва уловимо поморщилась. — А зачем? — Чтобы убить человека, который принес ей боль. Плохого человека. Он убил ее маму. — Ого, — с придыханием вырвалось у нее, и глаза заблестели от восторга. Да, точно ее можно было спасти. — Как она это сделала? — Промокнула в растворе хлороформа платок, — перечисляла я, пускаясь в рассказ о персонаже, на проработку которого у меня ушло без малого четыре предыдущих месяца. — Выкопала заранее могилу и… На протяжении всего повествования Камелия, подхваченная вихрем событий, вставляла комментарии, восхищенно вздыхала и на поверку оказалась неплохой компанией. Нам предстояло провести бок о бок без малого сорок восемь часов, которые больше не выглядели способом четвертования клеток моего мозга. Я учила ее стрелять из лука, натягивать тетиву, прицеливаться, следить за направлением ветра, мастерить чучел из мотка ниток и пуговиц, решать логические задачи на скорость. Мы посетили озеро, расположенное неподалеку от дома, наведались к устью реки Борн. Лакомились лесными ягодами и отпугивали своим видом местных. Вместе сидели за продумыванием сюжетных линий в романе. Было…терпимо, пока на второй день в Англии наше размеренное существование не разрушил Торп, приехавший в Торп.

47

      Оболочка воспоминаний растворилась, стоило Камелии взвизгнуть. Я с интересом распахнула глаза, отгоняя наваждение, и увидела перед собой статный силуэт Офелии: она парила на черно-зеленом облаке, выстланном под ногами женщины, на небольшой высоте. С распущенными струями светлых волос, украшавших ее голову, с ленивой полуулыбкой, несколько пренебрежительной, и хищным прищуром. Мрак гостиной рассеялся. Все потрясенно ожидали ее первых слов, но первой опомнилась я. Как будто в призраках было нечто удивительное. — Здравствуй, Офелия. — Привет, — слегка размытый по краям образ дрогнул и тут же проявился: нашли мою ритуальную коробку? — Да, ты оказалась не слишком избирательной в вещах. — я хмыкнула, Офелия поддержала. Понемногу семья стала выходить из парализующего оцепенения, разглядывая светлую рясу сестры, смахивающую на ночнушку из хлопка. — Я всю жизнь не умела выбирать, ты же знаешь, — она проглотила улыбку и недвусмысленно взглянула на Ксавье, он дернулся, но ободряюще усмехнулся. Пришлось подойти к ней и протянуть заранее приготовленные бусы — те самые, которые Офелия обожала при жизни. Они обладали мощным энергетическим свойством и слыли магическим атрибутом. Рука девушки просочилась сквозь меня, и я почувствовала молниеносный озноб, пробежавший вдоль линии позвоночника. — Спасибо, — пошевелила она одними губами, и я покорно кивнула. Что я чувствовала при этом? Интерес. Сугубо научный или паранормальный, тем не менее интерес. — У меня для тебя тоже кое-что есть. Я нахохлилась, провожая долгим нетерпеливым взглядом действия сестры. Откуда-то из-за пазухи своего невообразимо длинного платья она достала заламинированный документ и вручила мне. — Возьми, Уэнсдей. Это для тебя. Только для тебя. — Я непонимающе уставилась через плечо на обескураженного Ксавье, настороженного Тайлера и лишенную дара речи Камелию. — Спасибо? — я стушевалась. Она изменилась. Из экспрессивной девушки, которую мы знали, превратилась в пылающую мудростью личность с ясным взглядом. Я не решалась бросить взгляд на сверток в руках. После. Все это будет потом. — Время раскрывать свои тайны, — проскрипела она, все-таки некоторые колебания в воздухе создавали помехи в голосе. — Мам, — обратилась Офелия. — Пап? — В другую сторону. – Может, хватит хранить секрет моего деторождения? — Тебе решать, дорогая. — Смиренно раскинула руки Мортиша, сияя скорбящей улыбкой, тронувшей губы женщины.       И Офелия пустилась в пространные объяснения. Вы никогда не задумывались, пока читали, почему в роду Аддамс, где поголовно превалировал темный цвет волос, вдруг родилась белокурая Офелия? Отныне мы знали ответ — Мортиша и Гомес ее удочерили в возрасте трех лет, когда мне исполнилось семь. Зачем они это сделали, упорно умалчивали, однако Офелия любезно поделилась. Дело в том, что Гомес был смертельно болен. Его донимали постоянные, не отпускающие головные боли, тахикардия в груди агонией высасывала из отца жизнь. Мать не представляла своей жизни без главы семьи, как и не мыслила, чтобы оставить меня сиротой, ведь исключать риск летального исхода, было нельзя. Они обратились ко всем знахарям, шаманам, ведьмам, целителям — тщетно. Гомес таял на глазах. Как сахар под лучами солнца. Пока одна из провидиц не указала на девочку, забирающую смерть. Через трое суток Офелия д`Аржанкур вошла в нашу семью ее полноправным членом. Ритуал избавления отца от недуга провели в кратчайшие сроки: теплая крохотная ладонь девочки с пленительно зелеными глазами вбирала в себя весь негативный поток. Девочка питалась ею, вдохновлялась, розовела, как наливной персик. В качестве благодарности, сравнимой по силе со священным Граалем, Мортиша и Гомес приняли сироту как родную дочь. Ни в чем не отказывали. Понимали и поддерживали, никогда не делили и не сравнивали с Уэнсдей и новорожденным впоследствии Пагсли. — Но ритуал не прошел для меня бесследно, — с щемящей тоской на сердце вынесла вердикт Офелия, обводя мужа несоизмеримо виноватым взором. Словно прожигала в Ксавье дыру. — Проклятие «Черной вдовы» стало платой за мои способности. У всего есть баланс, который я нарушила своим существованием. — В смысле? — подошел неторопливо Ксавье, останавливаясь от меня по правую руку и всем видом источая воинственность. Тон его был бескомпромиссным. — С возрастом, — она поманила Торпа призрачно блеклым пальцем и в воздухе провела ладонью над его головой. Мужчина вытянул шею и напряженно выправился. Дышал через рот, преодолевая гигантское количество эмоций. Настоящий ураган. — голоса тех, кого я по неосторожности убила, стали меня преследовать. Они приходили в ночи, пробирались во сне, мешали жить. Так постепенно стала сходить с ума. Понемногу. Хор голосов заглушал все остальные звуки. И однажды… — Что? — шокированно вытряс из себя Торп, хватая руками воздух. В намерении заключить сестру в объятия. Но вместо отчуждения и ревности я ощущала боль. Чистую, хмельную, ядовитую боль. — Я чуть не удушила тебя во сне, Ксавье, — призналась сестра, подбирая слова. — Я стала опасной для своей семьи. Чуть не сожгла малышку Камелию, когда готовила завтрак первого июля. Просто в какой-то момент мне взбрело в голову посадить ее на открытый огонь вместо подставленной кастрюли. — А лечение? — Вмешался не менее потрясенный, но собранный Пагсли. — Ты же проходила… — Да, братик, — шаловливо подозвала его к себе Офелия, усмехнувшись с неподдельной грустью. — Ни на какой шоппинг я не ездила. Перед ней выстроился ряд желающих обнять. Только я, видимо, соображала, что она — сгусток концентрированной энергии, направленной на нашу частоту. Камелия шаталась, как от алкоголя, поддерживаемая хваткой Тайлера. — А куда? В игру вступили Мортиша и Фестер: — Мы ездили в Тибет к монахам. Они с помощью тантрических практик пытались избавить Офелию от проклятия. Классическая медицина бессильна перед диагнозом. Минимум, что ждало ее, закрытое лечебно-исправительное заведение. Максимум — смерть в муках. Я сжалась, понимая и чувствуя себя еще большей сволочью: так вот почему Офелия пришла к нам с Тайлером, вот почему настояла на отъезде в Британию, вот почему молчала, когда… я задохнулась от пробивающего виски осознания и готова была соскребать свою гордость с пола. — Камелия, — совершенно любовно и ласково шелестящим голосом обратилась сестра, в уголках глаз которой собрались слезы. — Подойди, пожалуйста, родная. Офелия держала около себя Ксавье, словно в последний раз наслаждаясь его обществом. Не уверена, что она могла вдыхать аромат его парфюма, даже не чувствуя плотности ткани подушечками пальцев. Она хотела видеть Камелию и Ксавье рядом с собой, опять стать семьей. Я отступила в тень, глотая непрошеные, пусть и редкие слезы. Галпин, вооружившись улыбкой на миллион, подвел плохо соображающую, почти теряющую сознание Камелию к матери и присоединился ко мне. Издалека дышалось легче. — Меня никто не убивал, — разжевывая прописную истину, Офелия постаралась напустить на себя улыбку, которая тут же померкла, стоило Камелии разразиться истошным воплем. Нервы ее сдали окончательно. — Я сама выпустила пулю в висок. — Зачем…? — еле различимый всхлип. — За что, мама? За что?! — Потому что иначе ты могла погибнуть, Ками. — А подробнее? — осмелился выразить мысль Галпин, глядя то на меня, то на Офелию, не оставляющую попыток дотянуться попеременно то до Ксавье, то к дочери. — Демоны стали нашептывать мне прикончить Уэнсдей. За все. Ее убийство стало моей идеей фикс. Я помешалась. Стала разрабатывать план мести, нашла письма, — речь лилась из ее уст так слажено, что меня передернуло, Торп побелел. Стал похож на обескровленный, затянутый в костюм мешок костей. — да-да, Уэнсдей, те самые. Но потом ко мне пришел, — она запнулась, я и Ксавье затаили дыхание. — Кто? — севшим голосом одновременно выпалил Тайлер и Камелия. — Парень, тот…которого я любила, люблю до сих пор. — Глаза Торпа заблестели в свете горящих, плавающих в воздухе молний. — Мы поговорили. Представляете, я разговаривала с призраком! — Она рассмеялась, и у меня закрались подозрения, что сестра крепко повредилась умом. — Что он сказал тебе, моя удавочка? — скорбным тоном вопросил Гомес, плюхаясь в кресло поблизости к Винсенту. — Что мы можем быть вместе. Так и должно было быть. Я должна была погибнуть вместе с ним при пожаре. — Мама, нет. — Вновь разошлась Камелия, уткнувшись в ворот рубашки Ксавье. Ее трясло настолько сильно, что мне казалось, она лишиться чувств. Девушка кулаками била по воздуху, утопала в истерии, колотила Торпа, не жалея сил. — Что заняла место рядом с чужим мужчиной, — продолжала Офелия. На мой взгляд, она переборщила с драматизмом, и на душе заскребли кошки. — Он подал мне заряженный пистолет, убедил меня, что ты будешь в безопасности. — Взгляд, нацеленный на распухшее от слез лицо Камелии. — Оставила все письма на столе и выпустила пулю. Все закончилось быстро. В комнате Уэнсдей. На какие-то несколько минут мы утратили способность говорить. Каждый переживал услышанное по-своему, только подрагивающие плечи девушки служили сигналом бедствия. Время сеанса завершалось. Образ Офелии стал тлеть, рассыпаться снопами искр. Камелия завизжала с неистовой силой, рухнула на колени и принялась обнимать воздушную оболочку. — Уэнсдей, — женщина гладила незримо дочь по растрепанным волосам, выискивая меня среди родственников. — позаботься о ней. Ксавье… — она улыбнулась ему своей ослепительной улыбкой: — ты тоже и…спасибо. — О каких ты секретах говоришь? — не унимался Галпин, зарывшись пальцами в свои волосы. — О всех. — Запинка. — И, сестра, — опять обращение адресовано мне. — пора рассказать о сорока попытках. И простите, что помешала тогда… Я люблю тебя, Камелия. Будь счастлива так, как счастлива я. До встречи. Вселенная схлопнулась, послышалось дребезжание стекол, лязгание оконных ставней, и комната озарилась мягким оранжевым светом, исходящим от свечей. Офелия растаяла, а вместе с ней и моя уверенность. Никто не решался первым нарушить обет молчания, и опередила всех бабушка: — Паучишка наша хитрющая, — прокряхтела она, отпивая гранатовый сок. — А что тебе дала Офелия? Я вспомнила о зажатом в руке свертке из плотного картона. Медленно развернула его и застыла: свидетельство о разводе на мое имя и имя Галпина, а также свидетельство о его смерти. У меня отнялся язык.

***

      Я протянула бумажки Ксавье и сбежала. Мне срочно нужно было подумать. Укрыться от десятка любопытных глаз. Тоска сдавила грудь тисками. Я всегда неоднозначно относилась к сестре, тем не менее абсолютно никогда я не соперничала с ней — даже за мужчину. Глупая и необоснованная ревность еще никому не доставляла удовольствия. Я влетела на балкон, рассматривая перечеркнутое кроваво-алым следом небо, как если бы кто-то протянул красную нить через всю воздушную гладь. Тишина стала мне другом. — Уэнс, — ровным голосом. — Замерзнешь. Нам не о чем было говорить. Торп выглядел не менее замученным, чем я сама. Меня вряд ли могло подкосить признание Офелии, если бы не… — Что там за сорок попыток? — значит, Ксавье не отпустил ситуацию и не пропустил реплику мимо ушей. — Камелия где? — Я не узнала тембра собственного голоса. Он дрожал под стать ветру, ласкающему мои оголенные плечи. Чего я добивалась, так это перевести тему. — Спит у твоих родителей в комнате. Мортиша дала ей отвар. — Хорошо. Через минуту я почувствовала на своей спине прикосновения, робкие, но уверенные, а после шорох ткани по платью и пропитанный парфюмом Торпа пиджак. Я не смотрела на него. Предательски опасалась. Зная, что он изучал меня со спины. Положа подбородок на мое плечо. — … я с тобой, потому что.. — слова давались мне сложнее дыхания. — Потому что влюбилась, как дура и почувствовала себя живой. — Что? — Торп, казалось, забыл, что значит шевелиться. Тихое сопение над моим левым ухом действовало лучше любого снотворного. — Продолжение той самой песни, Ксавье. О какой песне речь, поинтересуетесь вы? Вернемся к событиям четвертого июля, к графству Суррей, к живописной деревеньке Торп на Востоке Англии и к письму Ксавье.

34

Англия встретила меня удивительно ослепительной погодой. Солнечные зайчики, прыгающие по лужам, золотили верхушки деревьев, соскальзывали в воду и заставляли жмуриться. Второпях упаковывая чемодан, я позабыл о самом главном атрибуте любого лета — очках против сияния небесного светила. Жена ласково нашептала мне о том, что Ками отправилась в Англию вместе с какой-то не то служанкой, не то родственницей, я не разобрал. Решение провести с ребенком лишние пару дней отпуска пришло мне в голову спонтанным вихрем. Подменить кого-то незнакомого на родного отца — лучшая идея из лучших, да, Уэнс? Не совсем понимаю свои намерения, почему после стольких лет продолжаю, как школьник, написывать тебе, особенно не веря тому, что ты это прочтешь. Наверное, таким образом закрываю гештальт в наших отношениях. Я не интересовался тобой приличное количество времени. Поездка в Румынию, конечно, воскресила в памяти прежние времена, но показала нам, чего мы лишились. К твоему удовольствию, зараза, я начал понимать, что существование вне твоей плоскости возможно и не так уж плохо. А что до Офелии. Полюбить не смог. Но мне выпала честь стать хорошим отцом и я практически справляюсь, хотя в мыслях витает время от времени образ тебя, сидящей у постели маленькой Ками. А сегодня — за несколько дней до Дня Независимости США прибыл к дочери. С Вещью. Придаток барахтается где-то на дне рюкзака. Уснул вроде бы, и сам вызвался стать моим попутчиком. Четвертого июля мы полетим обратно в Штаты, а до тех пор я планирую рисовать и наслаждаться выпавшей мне возможностью. Кстати, Уэнс, ни разу не слышал твоего мнения относительно этой шутки — созвучности моей фамилии и названия деревеньки, где Офелия присмотрела дом. Я так был всего лишь раз. Райские кущи посреди шумного мегаполиса, вдали от выхлопных газов и рокочущих дымом фабрик. Тебе бы понравилось наверняка. Так что, считай меня гостеприимным хозяином, надеюсь, моя жена проведет тебе экскурсию однажды. Забором территории, принадлежащей нашей семье, служит живая, аккуратно выстриженная изгородь — такие причудливые травянистые фигуры, оформленные квадратом. Мы проскальзываем с Вещью бесшумно, точнее, это делает он, а я стараюсь своими медвежьими шагами не распугать дремавших на ветках деревьев птиц. Воздух наполнен головокружительным ароматом полевых цветов. Вроде бы здесь поблизости расположена и речка, и озеро, и поля. На веранде горит одинокая лампа над входом — еще не совсем вечер, но мой художественный взгляд, который не испугаешь ни одним расчетом финансиста, цепляет медово-золотистые оттенки розового летнего угасающего дня. Так у тебя, Аддамс, пылали щеки, когда мы наперегонки опустошали бочонки с пивом. Крадемся дальше. Дверь оказалась не запертой, и я легонько выношу ее плечом. Слышно лишь редкие перепевы птиц да шаркание наждачной бумаги по стене. Как в лучших традициях Агаты Кристи, а твою любовь к детективам искоренить невозможно, Аддамс. Повторюсь: тебе бы понравилось. Место уединенное, уютное. Шум я улавливаю не сразу, а когда понимаю, во что влип, то отключаюсь. Уэнсдей, нет, я был неправ — вот то, что тебе бы действительно понравилось — меня огрели сзади по голове в собственном доме. Очнулся я с тяжелой головой и бешено колотящимся сердцем. Первая мысль оформилась в голове сразу — «Где, черт возьми, дочь?», и тут как по заказу появилось маленькое семилетнее торнадо с криком: «Па-а-а-апа». Пытаюсь сесть да только кружащий волчком Вещь приказывает занять горизонтальное положение на диване в гостиной. Если честно, моих ног едва хватает. Он маленький, и в нем бы поместилась Камелия, Офелия, Уэнсдей, но никак не я. Ребенок тормошит меня, расспрашивает о Вещи, прижимает конечность к груди и несется наверх на мансарду с воодушевленным писком. — Здравствуй, Ксавье, — я проваливаюсь в пропасть и еще раз ударяюсь башкой. По-другому эти иллюзии я назвать не могу. Ты стояла, прислонившись боком к дверной панели, со скрещенными руками рассматривая мой потрепанный вид. В свободной рубашке, такой невыносимо белой, режущей глаза, как будто прямиком из рекламы линии стиральных порошков. Ее края доходили тебе до бедер, распущенные волосы аккуратно волнами ниспадали по лопаткам и плечам. Обнаженные ноги бронзового оттенка приковывали мой взгляд. Черт, Уэнс, что ты тут забыла? — Привет, — выдавил я.       Следующие три дня мы провели, как в тумане, который обычно собирался над туманным Альбионом, но на этот раз погода благоволила нам. Нет, все-таки служанка в доме присутствовала — она жила в соседнем доме и приглядывала за нашим за отдельную плату. Я не был удивлен, что ты, Аддамс, своим появлением выставила старушку за дверь. Оставшийся вечер второго июля мы смотрели фильмы: дочь, устроившись на коленях Уэнсдей, весело щебетала о романе Аддамс, прям-таки захлебывалась в нем, перебивая даже самого автора, пока та плела строгие косы моему ребенку. Точно в Неверморе. Я задумчиво перебирал кисти и делал наброски для будущих полотен. Откровенно — изображал Аддамс, повернутую ко мне спиной, и дочь в таком же положении. На короткий миг я поверил, вернее, мое бурно разыгравшееся воображение, что это правда. Я, ты, семья. Вечер, соленый попкорн и лента со старыми фильмами родом из восьмидесятых прошлого столетия. Настолько убедил себя в этом, что выскочил во двор, принявшись обгладывать сигарету, как чертов леденец. А еще ты, не терпящая ни капли стеснения. В лаконичных трусиках и рубашке на голое тело. Что ты мне сообщила, Уэнсдей? «Чего ты там не видел, Ксавье? Мне душно, и я нахожу непрактичным надевать шорты, на которых ослабла резинка». Так просто. В одном ты оказалась права — я действительно видел все и даже больше, и от этого мне стало хуже. Я мог бы убедить тебя натянуть эти блядские шорты, но не стал. Проблема в другом — не хотел. Под конец сеанса, когда я вернулся в дом, слегка пошатываясь, Вещь ускакал в детскую, а Камелия уснула на кровати вместе с Уэнсдей. Которая, по обыкновению, спит невероятно чутко. Перенес ребенка в кроватку, предназначенную ей, помахал придатку и скрылся за дверью. Порядок, то бишь — упаковку от попкорна, газировку и фантики от конфет пришлось убирать быстро. Сон накатил как-то чересчур неожиданно. Вернувшись в спальню, понял, что Уэнсдей так и не просыпалась. Аккуратно занял свое место и отвернулся. Знаешь, тоже мог бы переночевать на этом жутко коротком диване, да только ноги затекли и отказали бы назавтра, а еще одна причина — я не хотел уходить и имел смелость это признать. Сквозь сон ощущал колючие мурашки, бегающие по ключицам, наивно полагал, что замерз. Каково же было мое удивление, когда вместо порывистого ветра, ныряющего в дом из-под открытой створки окна, встретился глазами с Уэнсдей. С тобой. Она покрывала поцелуями каждый дюйм моего тела, примагничивая меня к кровати, смотрела и, как Дьявол, пила мою душу. Я дрожал и забывался, словно в тяжелой форме лихорадки. Перекрыла мой вопрос долгим, вкусным поцелуем, сталкивала наши языки, боролась со мной за пространство небольшой кровати, мяла простыни кулачками. И стонала. Стонала. Стонала. Громко. Бесконтрольно. Жадно. Так, что от оргазма чуть не потеряла сознание, и мне пришлось омывать ее тронутые белизной щеки прохладной водой. — Нежнее, пожалуйста, Ксавье, — молила Уэнсдей, а я не мог собрать воедино ни одного слова. Уэнсдей и нежность — что-то запредельно уникальное. Я осыпал поцелуями ее алебастровую кожу, проходился губами по внутренней стороне бедер, смаковал ее соки, заходился вместе с Аддамс в одновременных оргазмах. Мы меняли локации в спальне, чередовали позы, и чем больше она горела в моих руках, тем сильнее я понимал, что мне ничтожно мало. Мне необходимо было запихнуть ее в сердце и никому никогда не открывать. — Ты и нежность? Правда? — Да, — ей хватило сил лишь на это. Рассвет мы встречали обнаженными на крыше дома в компрометирующем положении: Аддамс упиралась посиневшими от моих пальцев ягодицами к члену, насаживаясь глубоко и медленно. Своими криками мы вполне могли разбудить соседей окрестных домов, но адреналин плавил не только наши мозги, но и души. — Ксавье! — Я сбился со счета, сколько за ночь раз Аддамс обронила в экстазе мое имя. Я перенес ее на руках в спальню, где, укрывшись одеялом, не мог насытиться хвойным ароматом ее тела. Целовал мучительно и долго, целовал до голодного обморока. То же самое случилось на следующую ночь. Днем мы с Ками собирали полевые цветы, купались в реке Борн, слушали познавательные факты из жизни городка Торп: первое упоминание о нем датируется 1086 годом. Население на данный момент составляет около 500 человек в общей сложности. Блуждали по тропкам, прятались от знойной жары, измазывались косметической глиной, и даже Аддамс, несмотря на ворчание, подалась уговорам со стороны дочери. Восход солнца четвертого июля мы с Уэнсдей встретили все там же — рассыпаясь на мелкие кусочки в объятиях друг друга. Она ласкала, она отдавалась, она билась в конвульсиях от трепета, она раскрывалась и почему-то строго запретила мне применять какую бы то ни было силу. Но мне хватало и нежности. Трепетной, обезоруживающей. — Ксавье! — Я улыбнулся, когда Аддамс, привалившись ко мне боком, переводила дыхание. Она сияла. — Ксавье! Мы обомлели. На пороге застыла Офелия. Шок, сочитавшийся со смятением, выбил из моих легких весь воздух. Уэнсдей натянула на себя одеяло и не двигалась — бежать не имело смысла, скрываться тоже. — Ничего, — выставила вперед ладонь Офелия, избегая смотреть на нас. — Я подожду в гостиной. Я просто приехала на машине за вами. Думала, что Уэнсдей уехала еще вчера домой. Ладно. Все было бы еще более-менее нормальным, если бы через жалкую минуту мы с Аддамс, растревоженные и неловкие, как в первый раз, не услышали, одеваясь: — Папа, — и Камелию, вышедшую со второго этажа в детской пижаме с белыми динозаврами. — Папа… И она унеслась прочь, обращая в пепел все мои попытки окликнуть ребенка. Я не могу избавиться от Уэнсдей Аддамс. Как бы это ни казалось безумным, как бы меня не отталкивали года и обстоятельства. Я не могу. И, как я говорил, не хочу. Поэтому я вознамерился твердо выйти из роли изменщика и любовника. Застыл на пороге в гостиной. Камелия обеими ручками прижалась к ноге жены, а та, в свою очередь, негромко вела беседу с Аддамс: — Знаешь, как в песне: «Ты со мной, не потому что я тебе нравлюсь. Я знаю. Мне все про тебя рассказали». — Я не слушаю таких песен, Оф. — отстраненно оборвала Уэнс, расчесывая волосы. Она меня увидела и поспешила отвести взгляд. — Ты с ним не потому, что он тебе нравится, Уэнсдей. — горько усмехнулась Миссис Торп, поглаживая дочь по щеке. — А потому что тебе так удобно. Хотела бы, развелась бы с Тайлером. — Ты знаешь, почему я не могу. — Знаю, мне все про тебя рассказали. — Пауза. — Доберешься до США самостоятельно. Уэнсдей ушла, громко хлопнув дверью.

47

— Я напела тебе продолжение, Торп, — сказала я, с облегчением выдыхая. С сеансом наступило долгожданное спокойствие, перемежаемое редкими вспышками боли. За сестру мне все равно было обидно. — Ты слушала? — Да, — подтвердила я, оборачиваясь на Ксавье. — Не мой стиль музыки, но стало любопытно. Торп развернул меня к себе лицом и требовательно впился глазами на меня. Я оказалась прижатой между балюстрадой и его телом. — А теперь ты мне расскажешь о сорока попытках, Мисс Аддамс. Обратного пути не существовало.