Сердце в тысячу свечей

47

      Мои руки целиком увязли в россыпи каштановых волос Торпа. Я отважилась на это спустя бесконечно долгие семь лет. В последнюю нашу встречу всё закончилось томительно и, по правде сказать, катастрофически. Не в той коннотации слов, в какой вы привыкли видеть меня довольной. Катастрофически невыносимо. Но сегодня. Рассвет мягкими пастельными мазками ложился на пригород, подсвечивая желтизной мои до безобразия дрожащие пальцы. Только представьте: где-то внизу по периметру первого этажа бродил мой рассредоточенный, явно не питающий восторгов от происшествия последних часов муж. В комнате буквально через стену, подкрепившись травяным отваром после изнурительного ритуала, сопела дочь моего любовника, по совместительству — моя племянница. Да, открыто признать, что Торп всю жизнь был моим любовным интересом, который, похоже, не иссяк даже через семь лет, могло значить только одно — я нарушила обещание, данное самой себе в семнадцать. Я полюбила, стала более похожей на мать, чем предполагала изначально. И эта мягкость под кончиками пальцев казалась мне чертовски упоительной, возносящей меня к небесам. Я зарывалась ногтями в густую шевелюру, едва ли не охая от того, насколько спокойствие поразило меня. Как будто норовила вырвать скальп Ксавье. Он не сопротивлялся; в глубине души, на ее поверхности, в глазах, в том, сколько он мне позволял — я уже знала ответ. И вы, глубокоуважаемые читатели, знаете. Почему я привечаю вас подобным образом? Не стройте воздушных замков, ореолов святости вокруг моего имени, не травите меня или нас нимбами, разгадка очень проста — мало тех, кто осмелился бы дойти до восьмой главы повествования о неправильных, кое-где куртизанских безумствах. Я далеко не та Уэнсдей Аддамс, с которой вам довелось познакомиться, например, в комиксах 1938 года или киноверсиях 1964, 1991 годов. Мой образ претерпел существенных изменений даже с 2022. Тогда я убеждала зрителя даже больше, чем Мортишу в том, что я никогда не полюблю. Никогда не выйду замуж. Никогда не заведу детей. И все три пункта, вынуждена со скрипом и неохотой признать, полетели в бездну, как если постепенно вскрывать замки, один за другим. Так, щелк-щелк-щелк. Ксавье окутывал меня ароматом зрелого апельсина, бережно, словно мои кости, как минимум наполовину, состояли из фаянса положил руки на талию и заставил опустить плечи, которые по привычке я держала в напряжении. — За десять лет, я смотрю, — выразительный хлопок ладоней друг о друга вынудил меня и Торпа потрясенно повернуть головы. О синхронности мы не говорили. — Мало что поменялось в этой жизни. — Отец, — озвучил мужчина, стоящий рядом, несколько смешно дергая носом. — Не хотел бы Вам мешать с Миссис Галпин, — кашлянул в кулак Винсент и провел тростью по воздуху, как бы отгоняя мух от своих неприлично дорогих туфель. — Но внизу все ожидают Вас на церемонию чаепития. Ксавье выразительно напрягся. Мои ладони съехали вниз, скользнули по выступающим лопаткам, которые он развел, отчего ткань рубашки натянулась. Все это я чувствовала и видела невооруженным глазом. Ровно, как и Винсент, который, не сказать, что поддерживал наши духовные и местами не очень отношения. Торп-старший не вмешивался. Позволял неизбежному случиться. Никак не комментировал. Не протягивал руку помощи, однако и не клеймил меня статусом бесчестной потаскухи. — Вам двоим нужно много льда растопить к утру. — Адресовал Винсент завуалированным тоном и подбородком указал на лучистые проблески восхода. — И не только вам. Для своих семидесяти пяти Винсент Торп неплохо сохранился — на гладко выбритых по последней моде щеках змеилась улыбка Дьявола, серые, как сталь клинка, глаза сверкали излучиной доброты вперемешку с насмешливостью. Седина гармонично вплеталась в остриженную голову мужчины. Как я относилась и отношусь к Винсенту? С опаской. Он не из тех, кто за улыбками и миролюбивыми жестами не прятал уготованную склянку с ядом. Сильнейшего медиума, который некогда спровадил сына в Невермор, недооценивать во все времена было опасно. И я, вопреки истории моей жизни, дурой себя не назову. С уважением. Потому что то, с каким рвением и зубоскальством Винсент шел по головам, дабы заполучить все то, что у него имелось на сегодня, достойно громких оваций. Его методы ведения боя, пусть и не всегда честные, я приемлю. А умение Винсента держаться в стороне от интриг, указкой-тенью направлять семью, лишь добавляло очков в копилку моего хорошего отношения к этому человеку. — Идем, — выдохнула я, понимая, что волшебные чары рассеивались, реальность пробивалась сквозь толстенную призму обстоятельств. Я все еще была Хайдом. Всё еще окольцована. Всё еще с доброй частью тайн, которые хотели быть наконец раскрытыми. — Уэнс, — отдаленно я слышала, как шаркал подошвой Винсент, как мама раздавала внизу наставления штату прислуги. Пальцы Ксавье сомкнулись на моем запястье. Я хотела сбежать. По причине того, что вообще не оказалась готова рассказывать о том, что сломило меня вконец несколько лет назад. Сорок попыток. — Уэнс, позволь сказать мне.       Миновали годы. Не один, не пять, а десятилетия. Я не умею слушать, мне не выпало стать центром психологической помощи всем нуждающимся, я откровенно терпеть не могу болтовню, которую обычно люди пускали мне по ушам. Я столько раз пресекала на корню задушевные беседы с Офелией из-за того, что ее изнеженная натура видела все в более розовом цвете. Она порой вела себя, как Синклер, а я…я страшилась обратиться разочарованием для Офелии. На ее фоне моя диковато-необузданная манера говорить и держаться в социуме выглядела апокрифично. Сестра куда больше вписывалась в каноны Аддамс, несмотря на сверкающую застенчивую улыбку, белизну волос и человечность. Она казалась порхающей бабочкой, легкой, стремительно взбирающейся ввысь, в то время как во мне умер мотылек, еле-еле выползающий на свет. Женственность, жертвенность, мораль — об Офелии; бескомпромиссность, жесткость, скверный нрав — о вашей непокорной слуге. Завидовала ли я сестре? Да. Однозначное, высеченное на груди да. Но не настолько, чтобы опускаться до кровных расправ. Убить за нее — могла бы, прикончить ее — ни за что. Но настоящее не всегда совпадает с нашими ожиданиями, будем рассуждать, как зрелые, умудренные жизненным опытом личности. Итак, собеседник из меня, прямо скажем, никакой, и слова Торпа всколыхнули во мне все внутренности. Я прямо-таки ощутила, как селезенка подпрыгнула и врезалась в печень, а реберная клеть захлопнулась вместе с чувствами. Бежать. Бежать без оглядки. Мне не нужны были разговоры. Пожалуйста. Во имя всех мертвых и живых. Я дернулась. Неопределенно качнулась и вперила на него свой решительный взгляд. Он заставил меня нос к носу столкнуться с тем, что я стояла в его объятиях и таяла, как пломбир, оставленный ребенком в знойный день. Всеми правдами и неправдами я хваталась за то, что Торп ни в жизнь не стал бы взваливать на мои плечи белиберду с чувствами, которых во мне хватило бы на весь земной шар. Только заминка в том, что громкие речи о любви не имели смысла, опостылели мне давным-давно, отпечатались на сердце исключительно в виде его писем. Чертовых писем, которые распахнули ящик Пандоры и Ларец лжи. Ловкие пальцы Ксавье пробрались под пиджак, легковесно забрали в сторону ткань на платье и безошибочно нашли тонкие ребра. Мужчина развернул меня, заставляя переместить локти на перила балкона. Он прижался сзади, и я практически уверовала в то, что нам, черт его дери, не по сорок семь, а вновь семнадцать, и мы, как полагается подросткам, распаленные добела, совершим акт моего грехопадения. Мне в позвоночник словно влили несколько тонн бетона, насколько прямым и неестественным казалось мне его положение. — Уэнс, — шепот, вгоняющий меня в первородный страх. Около кромки уха. Теплый воздух опалил мочку. Дьявол. — Я должен был сказать это тебе давно и… — пауза, которая стоила мне дрожащих коленок. — мне по-настоящему не страшно. Я люблю тебя. — М? — неразборчивые хрипы, рвущиеся из недр моего горла, были призваны заглушить вспыхнувшие чувства. — Я всю жизнь вел себя как школьник. С неуважением отнесся к твоему выбору партнера. — Дразнящий укус хрящика подвел меня к краю пропасти. Я зажмурила веки. — Занимался с тобой сексом, зная, что ты принадлежишь другому мужчине, а я, как бы то ни было, другой женщине. Не совсем считался с твоими чувствами, да и с чувствами Офелии, и своими, даже дочери. — К чему ты клонишь? — о Вездесущий и Всемогущий, это был мой голос? — Уэнс, я не хочу быть глупым школьником. Я не хочу секретов, не хочу тайн, не хочу остаток жизни провести в любви к женщине, которая, вероятно, счастлива с мужем и которая обозначила свои границы еще тридцать лет назад. Я эгоистично пользовался твоими страстями…и — Торп, — обозлилась я, понимая, что все сворачивало не в ту сторону. Бубнеж о светлом и великом мне надоел еще с подачи Галпина, поэтому остудить пыл Ксавье следовало немедленно. — перестань сейчас же извергать эту грязь из своего рта. Я так понимаю, ты хотел ясности? — Да. — Отсутствие прологов в твоей речи существенно сэкономило бы нам время. — Я хотел сказать, — Ксавье опять развернул меня лицом к себе, и я уловила во взгляде щемящую сердечную мышцу нежность. Настолько щемящую, что мой пульс сократился до, казалось, невозможных тридцати ударов. — Что, если ты запуталась, выбирай себя. Не Тайлера, не меня, а себя. Это единственный верный вариант. Я готов тебя отпустить, если так будет необходимо. Я готов не сходить с ума от головокружительной мяты и хвои. Я готов считаться с положением. В подростковом возрасте я не преминула бы использовать рукопашную для того, чтобы отпугнуть горе-любовника, а сразу после ни в жизнь бы с ним не встретилась. Ксавье получил очередной карт-бланш с моей легкой руки, и все же скрываться я была не намерена. — Я всегда выбирала себя, Торп. — Правда. С каждой встречей и желанием насолить Галпину, оторваться за все мучения дома, я выбирала себя. — Я шла к тебе не потому, что ты этого хотел. Потому что этого хотела я. Я обманывала, пряталась, изменяла, зная, что мне так лучше. Хоть это и аморально. И если хочешь, — губы мелко дрожали, я осмелилась уверенно посмотреть на мужчину. — Я выбрала тебя. И я… — в сорок семь, знаете ли, произнести три слова, для кого-то значащие слишком много, невероятно сложно. Не легче, чем в семнадцать, когда помогали гормоны. Но не признайся я в этом сейчас, вряд ли мне хватит смелости пересечь черту и пойти дальше. Я хочу все закончить. Немедленно. Тайлера, брак, ложь, утраченные годы на страх — всё. — Я люблю тебя. — Жестко, по слогам. Как приговор. Чтобы не выказать свою слабость и неумение управлять проклятым языком. — Ксавье. — Ни черта не понимаю, — выругался под нос он, запуская свободную руку в волосы. Он был растроган, растерян и, возможно, не осознавал услышанное, ведь признание вырвалось из моих уст впервые за три десятка лет. Мужчина сгреб меня в охапку, словно спрятал от всего мира под своими непомерно огромными ладонями, и оставил единственный, невероятно уверенный поцелуй. Говорящий больше тысячи слов. — Я не стану больше молчать. Пойдем, нас ждут. — и выволокла его с балкона, направляясь к ожидающим нас людям. Потому что в эту ночь не без своеобразного благословения сестры я точно, на сто процентов поставила себя в приоритет, а не раболепие перед мужем и боязнь за жизнь Ксавье.

***

      За время нашего отсутствия предусмотрительные кухарки и немногочисленные служанки в безупречно белых передниках с черной бахромой привели гостиную в порядок. Они бесшумно лавировали между членами семьи, отвешивали робкие поклоны и ставили угощенья на стол. Семья в полном составе расселись по местам. За исключением Камелии. Я молча обвела взглядом присутствующих и, проходя мимо Пагсли, с пониманием задержалась. Холод моей ладони рассек его плечо, и я знала, что он по достоинству оценил эту поддержку. Нам предстоял долгий и, безусловно, тяжелый разговор. Брата я люблю, как и его четырехгодовалого сына. Как и немногословную Ноэль, сидящую рядом с Пагсли. Камелию. Невзирая на наше недопонимание. — Червячок наш кольчатый, — Гомес сиял ослепительной улыбкой в усы. Наверняка перебрал с клюквенной настойкой. Или кедровой. — Присаживайся. Ты отвратительно выглядишь. — Благодарю, отец. — И все же, что послужило следствием твоего смятения, Уэнсдей? — Мортиша, как и всегда, являла собой пример стойкости и хладнокровия. На острых коленях, скрытых тканью, покоилась расшитая черными нитями салфетка. Где-то над ухом сладко чавкал печеньем Фестер. Ксавье занял место напротив меня. И не прекращал пытку глазами, будто если он вдруг моргнет, я передумаю говорить. Бабушка предпочла остаться в кресло-качалке с ароматным гранатовым соком в руках. Долго настраиваться, означало оттягивать неизбежное. И все же я промокнула губы чаем из травяного сбора матери, с аппетитом приложилась к чуть подгоревшему по краям печенью из имбиря, и начала свой рассказ. Выставила локти вперед — совсем не по этикету, набралась воздуха, словно перед прыжком в воздушную гавань с высоты птичьего полета. — У меня условие, — я многозначительно покосилась на Тайлера, который взирал на меня и готов был сожрать. Я знала этот взгляд, но отныне не играла по правилам. — Никто. Ни при каких обстоятельствах. Никогда. Меня. Не. Перебивает. Ясно? Одновременности реакций семьи можно было только позавидовать. Впрочем, не стану вас томить ожиданием. Добро пожаловать в ту ночь, когда я пала жертвой. Превратилась в Хайда. И вынуждена была лгать Торпу и всем на свете о своей любви к Тайлеру Галпину. Добро пожаловать в мои семнадцать лет.

17

      Прохладные пальцы прошли как будто сквозь меня. Чавкающие звуки, резко сменяющиеся на заунывное бормотание, не то кряхтение, мешали распознать, куда же все-таки меня вволок неизвестный. В неполные семь я уже досконально прошлась по теории Дарвина, еще через полтора месяца научилась определять сознательное от бессознательного и на зубок знала анатомию человека. А также состав всех известных химических реагентов и характерные запахи, витающие в мной оборудованной детской лаборатории. Кстати говоря, исследование черепной коробки крыс я провела все в те же семь. Но в минуту, когда некто заломил мне руки и закрепил их над головой на карабине, я не имела возможности принюхиваться. Сосредоточилась на звуках. Кряхтение, как будто зажевало пластинку, сменилось шипением, и я непроизвольно поморщилась — в голове возник образ змеи с раздвоенным языком, и я тотчас улыбнулась, что не укрылось от вида моего таинственного преследователя. Я полагала, что Сталкер наконец явит мне свой лик. Удача оказалась проворнее, и обскакала меня на повороте. — Очнулась, — Тайлер. — Он присел перед моим лицом, наслаждаясь безвыходным положением, в которое я вогнала себя по глупости. Черный мешок, предназначенный для трупов, отправился на пол хиленькой на первый взгляд хижины, в которую меня втащил Галпин. — Не думал, что так скоро. Раздраженный хмык с треском нарушил тишину, воцарившуюся в застройке. Мои затекшие конечности стали неметь, отчего пришлось пошатнуться, чтоб не ударить перед Тайлером в грязь лицом. Лязгание якорной цепи привлекло внимание чудовища. Он усмехнулся повторно, и я двинула коленом туда, куда думала, что дотянусь. Ожидаемо просчиталась. — Думать — это не твое. — Отпустила язвительный комментарий, а легкие занесло огненной лавой. Сперва я не придала значения этому феномену. — Да-да, давай, Уэнсдей, злорадствуй. — Упивался смехом Галпин, выбирая оружие разного калибра. А он готовился. К нападению, засаде, серии новых кровавых преступлений. — Побудь в моей шкуре. — Я не настолько животное, Тайлер. Карие глаза парня взялись новым блеском, от которого весь страх свалялся в комки и ухнул куда-то на дно желудка. Мы не виделись с ним несколько месяцев; по заверению шерифа Тайлер отбывал наказание и лечение в одной из психиатрических клиник Штата, проходил комплексно усиленный режим, находился под наблюдением персонала, и вот так сюрприз. Не прошло и года. — Уэнсдей, ты знаешь, что делают в психлечебницах с такими, как я? Или, например, ты, — он вперил совершенно безумный взгляд, я же со всей дури размахнулась и постаралась с мясом вырвать застежки, которые прочно удерживали конструкцию. — Надеюсь, кастрируют. Таким, как ты, по определению размножаться запрещено. — Знаешь, — задумчиво прислонил к моему подбородку дуло пистолета. С такого ракурса, увы, выяснить серию и тип оружия мне не удалось, однако я задумалась. Возможности психопата ничем не ограничивались. Осложняла ситуацию скользкая поверхность, на которой мои ноги в таком положении то и дело разъезжались. — Убить тебя мне не хочется. Это было бы слишком легко. — Как ты отделался от Торнхилл? — Этот вопрос взаправду волновал мой непоседливый ум. Хайд обязан был иметь хозяина по преданию Дневника Фолкнера. — В смысле, — опомнилась я, выигрывая время. Один конец цепи уходил под потолок и держался на ржавых гвоздях. Чудно. — Она ведь выжила. — Нападение пчел Оттингера действительно не прошло бесследно. Насекомые хорошо поработали над ее телом, я избавил Мэрилин от страданий. — Как? — Убил ее же оружием. — Яд Белладонны, — озвучила я догадку и, вырывая руку, стянутую узким железным кольцом, взглянула на Тайлера. Он щелкнул затвором. Я перестала дышать. Выстрела не последовало, парень рассмеялся, я услышала вой и вопль. После поняла, что звуки вылетали из собственной глотки. Умереть настолько обыденной смертью впрямь чудилось унизительно. — Я свободен, Уэнсдей. — Поделился сокровенной радостью Тайлер, я же мечтала запустить в него арматурой, торчащей из дальнего угла сарая. — Я принадлежу сам себе. — На Рождество обязательно закажу конфетти в твою честь. — Смешно, — обида просочилась в каждый отзвук голоса Галпина, и он подбоченился, принял по-настоящему боевую стойку; я же впервые в жизни не смогла совладать с ногами. — Чего ты добиваешься, Тайлер? — расположить монстра к себе озвучиванием его имени было глупой затеей, однако я это сделала. — Ты будешь принадлежать мне, Аддамс. Каждой клеточкой своего тела, втиснутого, должно быть, не в самый удобный холщовый костюм, Тайлер не походил на того, кого мне довелось помнить. Не было ни завитушек у лба, ни чуть саркастичного взгляда, ни пренебрежительной улыбки, уродующей губы. Злость. Вселенская, бесконечная злость, поднимающаяся из груди. Хлыстом рассекающая мою левую щеку. Галпин нанес мне удар — первый, используя сподручные средства. Я распахнула глаза. Образ блюстителя, который не страшился применять насилие, не вязался с тем мальчиком, который жался на стуле в мастерской Торпа и хныкал, взывая о помощи. В Тайлере истончилась человеческая грань, остался монстр, который дирижировал его оболочкой. Какое количество транквилизаторов могли сотворить с ним подобное? Грусть затопила мне сердце по невероятным причинам, тем не менее сразу схлынула, как только одна моя рука вырвалась из оков. — Каким же образом? — Дело оставалось за малым — высвободить вторую руку. Галпин возился с инструментами, демонстрируя мне спину, обернутую в мятую ткань, как будто в обертку от конфеты. Левая рука не поддавалась. — О, — вырвалось у него с придыханием. — Уэнсдей, давай я тебе расскажу, зачем ты мне. — Давно пора, — шикнула я, испытывая колоссальное дежавю от беспомощности. Совсем как тогда перед каникулами, когда Лорел скомандовала Галпину привязать меня в склепе. — По твоей вине, Аддамс, я стал тем, кем стал. — И тебе это не нравится? — поддерживала беседу краем уха; шипы на застежке впивались тонкими остриями в кожу на запястье. — Винить нужно процесс деторождения и генетические штормы. — Лорел пробудила во мне Хайда из-за тебя. Она ждала твоего появления, готовилась… — Прямо как ты сейчас, — поддакнула я, захлебываясь в желчи. Ловкость пальцев отчего-то не помогала, ни один из известных мне механизмов освобождения не срабатывал. Паника расплескалась в моих глазах. К счастью, Тайлер наполнял какие-то емкости мутноватой жидкостью и не заботился о том, чем я занималась. — Она стала моим идейным вдохновителем, — подсказал Галпин и улыбнулся. — Ей нужен был я, чтобы держать тебя в страхе, заманить, как животное, в ловушку. Я также, как и ты сейчас, сидел на цепи, пока она ломала мне все кости превращениями. — Заплачь. — Я стал ее рабом в прямом смысле. — Разоткровенничался парень, а я приложила максимум усилий, дабы застежка, мешающая двигать кистью, ослабилась. — И теперь ты станешь моим, Уэнсдей.       Когда он повернулся ко мне, я резво набросилась на обескураженного Тайлера, который зажимал в руке ампулу с жидкостью неизвестного происхождения. Налетела ураганом, сбила с ног и принялась колотить по болевым точкам. Мы боролись друг с другом. Катались по полу, вгоняя занозы в пальцы, плечи, спины. Я встряхивала Галпина, старалась приложиться к его голове, пока он ерзал и управлялся со мной. Когда мое бедро врезалось в корпус полусгнившей лодки, для меня наконец прояснилось местоположение — лодочный сарай близ склепа Крекстоуна. В ноздри ударил удушливый запах рыбы и водорослей, зловонная морда Тайлера возвышалась над моим лицом. Он обращался. Из костей стали попеременно выбиваться проплешины мешковины, шерстью обросло и удлинилось в размерах мужское тело. Я постаралась дать отпор, но получилось едва ли впечатляюще. Хайд действовал вполне осознанно. Как куклу из театра взвалил себе на плечо. Кожу ниже груди ошпарило новым ударом — наверняка на животе образовался порез. О лице и говорить наверняка не стоило: изобиловало кровоподтеками. — Ты — моя, Уэнсдей. — Инновация. Звуки из пасти чудовища складывались в слова. Такому уж точно не могли обучить в застенках не то карцера, не то лечебницы, где Тайлер коротал время. Я наносила удары на его тугую от количества работающих мышц спину, колотила кулаками настолько сильно, что костяшки пальцев засаднили. Плюс еще одно увечье в коллекцию сегодняшней ночи. Тайлер не терял драгоценные минуты, а перенес меня куда-то в подсобное помещение с мерцающей, облепленной мухами, лампой. В окружении рыболовных снастей, сетей и громадных весел. Насадил меня как будто на кол. Крик-таки вырвался из моего горла, глаза заволокло кровавой пеленой, красные вспышки не позволяли мозгу отключиться. Монстр непоколебимо отодвинулся, прицениваясь. Я чувствовала себя нанизанной на шарнир, как обыкновенное, готовое к употреблению мясо. — АКЛ — то, в чем ты так нуждалась, Уэнсдей. Я боролась с подступающей тошнотой, с отсутствием равновесия, с острой болью в области живота. Дернулась. Приноровилась мешком болтаться и не шевелиться. Каждый вздох вспарывал мне грудину и линию живота. Головокружение, граничащее с финальной стадией лихорадки, здорово сохраняло мне жизнь. Голова запрокинулась вперед, кровь в ушах шумела водопадом, губы взялись кровавой коростой. Из моего тела действительно торчали зазубренные концы армированной колючей проволоки. Движения сопровождались неописуемой болью. Вероятно, если я стала бы измерять в килогерцах внутренние ощущения, то не нашла бы подходящих значений. Дышала я через рот мелкими глотками, точно рыба. Тем ироничнее казалось выбранное место. — Не двигайся, — почти ласково наставлял Тайлер, оценивая результат своих злодеяний. Если вы думаете, что мне было больно от удара клинком, то спешу вас разуверить — по сравнению с этой пыткой, вонзенное Крекстоуном лезвие показалось мне приятным недоразумением. — Из тебя стал вытекать желудочный сок. Я затряслась непроизвольно. Внутренности разворошило невероятно. — Ты будешь принадлежать мне, не надейся, что умрешь. — Где-то далеко-далеко прозвучали слова Галпина в облике Хайда, прежде чем сомкнуть налитые свинцом веки. Сонливость брала верх. Я выдержала бы сто таких истязаний, но впервые мне хотелось, чтобы всё закончилось. Я мечтала о смерти. Введенная под кожу игла очистила мои мысли. Я дрогнула, напрягшись всем телом, и настороженно скосила глаза вниз — рана затягивалась магически быстро. Как будто не со мной проводили опыты, как будто не я истратила за несколько часов внушительное количество крови и не из меня сыпались кишки, как снежинки зимним вечером. Тайлер хлопал меня по щекам, сдавливал губы, нацеливаясь на челюсть. Зубами я желала вцепиться ему в палец. От досады, бессильной злобы и лютой ненависти. Чудовищу не место среди людей, и я вознамерилась стать его мессией. Но безоговорочно капитулировала. — В порядке, — прошептал Галпин. — В порядке. Он снял меня с поразительной легкостью со штырей, и я, подкосившись, волей-неволей схватилась за его плечо. О том, что немногим ранее мои внутренности исполосовали железки, говорили только окровавленные концы намотанной проволоки. Я перевела изумленный, полный непонимания взгляд черных глаз на свой живот. От раны практически не осталось и следа, но кожа зудела неимоверно. — Отлично, — повел головой Тайлер, выпуская меня из подобия объятий. — Эксперимент завершен удачно. — Что ты сделал? — голосовые связки напряглись, боль прокатилась волной. — Ты теперь такая же, как и я. — Я требую объяснений. — То, что раньше, как-то: запах рыбы, жужжание мух, растекающаяся по венам усталость, казалось катастрофой, на деле с этой минуты не имело значения. — Я ввел тебе свою кровь. И еще несколько реагентов и сыворотки для лучшей усвояемости организма. — Вздох, который прокатился вдоль всей постройки, показался мне искусственным. Тайлер блефовал. Невозможно. — Лжешь. На мою провокацию Галпин не повелся и продолжил невозмутимо: — У Лорел имелись формулы со всеми растворами и инъекциями, необходимо было знать, где искать. И я нашел. — Улыбка обезобразила его лицо. — Мне оставалось только все подготовить, выпустить много литров твоей крови, чтобы заполнить ее достаточным количеством своей, а также сопутствующих жидкостей. Теперь в тебе ДНК Хайда. А и еще… — парень испытующе коснулся своих губ пальцем. — Что? — не тон, а комариный писк, я попятилась к выходу. — По этой причине ты регенерировала. — Тайлер наступал, я же с недоверием глазела на человека перед собой, затем на свой истощенный муками организм. — Не думаю, что теперь есть причина встречаться с Ксавье. — Он заправил мне прядь волос за ухо, за что я оставила ему укус, сдобренный слепком от зубов. — А то что? — Признавать поражение сродни самоубийству, хотя внутри я понимала, что не смогу обречь Торпа на страдания. — Ты все равно будешь подчиняться мне. Налицо эксперимент прошел хорошо, а значит, ты теперь моя. — Зачем тебе я в образе Хайда?..

47

      А дальше я полгода, вплоть до лета, боролась с проявлением темной стороны, избегала компании Галпина, который не трогал меня от слова совсем. Естественно, временно. Давал возможность смириться с новой ролью. Проникнуться нечеловеческим мирозданием. Бросила Ксавье без промедления, как только мои зубы во время поцелуя нашли бьющуюся жилку на его шее, и глубоко в сознании промелькнула мысль растерзать Торпа, ощутить его кровь и беспомощность на вкус. Я отпрянула и как ошпаренная вылетела из мастерской в разгар июня. Мы как раз собирались покинуть Невермор. Покинула его я одна. Точнее, в компании Галпина, который дал мне кровное обещание не приближаться к Ксавье. Я пересказала практически все, минуя нелицеприятные детали, которые привели бы к необратимым последствиям. Тайлер сделался прозрачным и избегал прямых взглядов, нацеленных в его сторону. Я страшилась того, что особняк родителей станет решающим полем битвы за справедливость. Из ушей Торпа только что пар не валил; на лице проявились жесткие линии челюсти, зубы заскрежетали. То была лишь часть неудобной правды, которую я озвучила спустя тридцать лет. Заключительная версия событий, прости меня Темнейший, выглядела куда более драматично. Поголовно все молчали. Переваривали информацию. Тайлер не двигался, дабы не навлечь на себя неприятностей. Я облегченно вздохнула, как будто меня вызволили из рабства. В сущности, я оставалась тенью мужа. — Ксавье, куда ты? — растроганный Пагсли поджал губы и провел фигуру Торпа взглядом. Я предполагала, что он вышел перехватить глоток воздуха, так как моя грудь изводилась всполохами огня, как будто магма облизывала мои бронхи, трахеи, старательно обходя сердце. Оно воспринималось как ненужный камень. Остальные сидели без движения, никто, даже я, не принялся догонять мужчину. Незачем. Фестер на ломтики дробил печенье и швырял в пронырливую пасть Ирода, сидящего у его ног. — А… — лицо Мортиши, обычно не прощающей такие поступки, посуровело. — А смысл? В этом всем? Месть? — Да, — через нос произнес супруг, сжимая в руке десертную ложку. Желе так и осталось несъеденным расплываться по пиале. — Месть должна быть изящной, эффектной, дорогой. — Даже после всего мама нашла в себе мужество отнестись к Галпину…снисходительно? Я вскинула брови в немом вопросе. — А так ты просто поломал жизнь всем и просчитался. — А был ли способ, — в разговор встрял Винсент. — Избавиться от этого? — Вероятно, — ответила я, опустошая залпом в два глотка чай. Отростки кровяного корня жгли полость. Стало легче. — Или убить хозяина, или отравиться. — Чем, душегубочка? — Тмином Он опасен для Хайдов. Вызывает острые аллергические реакции, нередко приводит к смерти. Тут, пожалуй, стоит вынести на всеобщее обозрение тот факт, что отравление мне не принесло нужных результатов: ни в большой концентрации, ни в малых дозах; пыталась ли я убить мужа все эти годы? Конечно. Об этом чуть позже. — Тайлер, — не унимался Фестер, удерживая на привязи своего питомца. Дядя был распален не хуже Ксавье, которого и след простыл. — а чего ты хотел этим добиться? Моя семья меня поражала: если раньше они проводили допросы с присущими экстравагантными традициями обезглавливания, вливания, например, касторового масла внутрь жертвы, то сейчас вели светскую беседу, подходящую к действительно семейному ужину. Или завтраку. Если не игнорировать настойчиво скользящие по поверхностям лучи солнца. — Хотел, чтобы наши с Уэнсдей отношения, — он с толикой печали взглянул на меня, и я несколько отодвинулась, чтобы ненароком не коснуться его руки. — Которые начались в Неверморе, обрели смысл. Не закончились…так. Хотел семью. Вы глубоко чтите традиции, я хотел стать их частью. — Эдакий шпион затесался, а! — Выпалила бабушка развеселым голосом, я аж подпрыгнула от неожиданности и зубами вгрызлась в желе. — Хотел семью. Ребенка от Уэнсдей. То, что бы нас сплотило. Представляете, насколько сильным бы получился ребенок у двух Хайдов? — Я так понимаю, ты в этом не особенно преуспел, — хмыкнул с понурой головой Пагсли, чем ввел меня в тотальный ступор. Со временем голос у брата прорезался. — Увы, — поддержал муж, решившись встать. Напасть на всех он бы не осмелился, так как мама, я, Винсент, бабушка обладали незаурядными магическими способностями. Даже Ксавье с оживлением предметов и Камелия с даром гипноза. Галпин подошел к окну, запахнутому шторой, и положил руки в карманы брюк. Спина его дрожала, по рубашке струился пот градом. Нервное напряжение достигло апогея. Переживал ли он, мучимый воспоминаниями, мне неизвестно. — Я, — он выпустил весь воздух через зубы, дергая локтями. — Я поэтому полюбил и привязался к Камелии. Мне хотелось, чтобы у нас с женой был сын или такая же прелестная дочь. Я подкатила глаза — все это я слышала по мере взросления Ками на протяжении многих лет, пока Тайлер предавался мечтам о крепкой семье вечерами. Как правило, мы лежали на кровати. Я ударялась в проработку сюжетов для последующих частей истории про Хью, думала о том, что Вайпер в первой выпущенной трилогии следовало бы подкорректировать, а он расхваливал мою племянницу и неустанно производил попытки повторить успех. Таблетки, тщательная гигиена ставили вопрос о деторождении ребром, стали для Тайлера кошмаром наяву. Он запретил мне употреблять таблетки, вживлять спирали и, как бы то ни было, препятствовать появлению на свет его наследного сокровища. И я перестала. Я носила под сердцем ребенка. Только Торп об этом никогда не узнал. Это я поняла из текста его письма и из памяти.

37

Доводилось ли тебе, Уэнс, с твоим пуленепробиваемым характером хоть раз чувствовать себя поверженной? Не тогда, когда устремляешься одной ногой в могилу, уступая в схватке с каким-нибудь древним чудовищем, а когда выполняешь вполне повседневные вещи. Например, с укоризной сверлишь своего мужа взглядом, между делом читая книгу, или изучаешь способы умерщвления домашних вредителей? Сегодня осознание собственного ничтожества, перемеленного со стойким ощущением свободы, вытравило мне душу. Я бы мог презирать себя за женитьбу с Офелией, возложенную ответственность за рождение дочери, несостоявшиеся обещания, но после случившегося в Лондоне мы с женой стали сожителями. И я впервые не жалел о том, что мне не пришлось подбирать слова для очередной порции оправданий. Офелия ожесточилась, выпустила на волю свои претензии, стала жестче, в некоторой степени, деспотичнее, и я не вправе оказался ее винить. Мы поговорили. Разводиться не стали. Даже вроде бы как утрясли вопрос совместного проживания под одной крышей. Разговоров о тебе мы не заводили, но я замечал изредка, как жена пыхтела злобой, хоть тщательно избегала этого. У меня закрались не то чтобы сомнения, а, напротив, появилась уверенность, что Офелия влюбилась в меня, вопреки боязни навредить и стать опасной. Но вместе с тем произошла невообразимая перемена в ней — жена стала скрываться ото всех: меня, матери, тебя, сторониться ребенка. Вечера в кругу Камелии больше не приносили ей радости. Офелия была полна причуд, но то что случилось несколько часов назад, вспять повернуло представление о нашей семейной жизни. Офелия, в приступе безумства ли, из чувства страданий, заперла десятилетнюю дочь на чердаке без воды и еды. На несколько суток, кажется, двое. Жена дрожала, как в приступе психоза, оголтело носилась по дому с распятьем и качала головой. Офелия боялась дочь. И поэтому оградила ее от себя таким кощунственным способом. Дома я, что стало неприятной, однако традицией, появлялся редко. Ночевал у отца, чаще с Камелией, которая отказывалась понимать, что с мамой творилось нечто неладное. Постоянные шепотки, странности, идущие вразрез с ее добросердечностью, которой она меня когда-то покорила. Знаешь, Аддамс, я пытался заводить с ней разговоры, стремился войти в положение, и тогда жена слетала с катушек, а вслед за ней в мою сторону неслись самые разные предметы быта. Мортиша умоляла меня не обращаться в клинику, советовала взять дочь и на время съехать или к ним с Гомесом, или к Винсенту. Я оставил Ками с Офелией на три дня — сам же слушал отца. У нас намечалась деловая поездка в Марокко, к тому же жена в последнее время показывала сказочные улучшения. А когда вернулся домой, обнаружил Офелию изнывающей от страха под ворохом белых простыней с распятьем или молитвенником — чудно ли это? А Камелию нашел на чердаке, обессиленную и зареванную в три ручья. Офелия как будто бы помешалась рассудком. Пришлось вызвать на помощь Фестера и Мортишу. Она брыкалась в моих руках, словно отбивалась от незримых полчищ призраков, благоговейно шептала, что я изменщик, что убьет, что устала, и мое сердце наполнилось тревогой. Львиная доля кошмара началась по моей вине, и я не стану упрямиться. Мортиша забрала Камелию к себе, Гомес остался с женой, которая полоснула меня по лицу ногтями напоследок. А мне осталось схватить дорожный чемодан, забронировать билет до Марракеша, в котором обустроился Винсент. Он нередко присутствовал на заключении финансовых сделок по вопросам инвестиций — его имя, ты в курсе, Уэнс, слишком хорошо было известно. Отец пользовался этим. Мои партнеры вкладывали деньги в его телевизионные новшества и проекты. Наши кошельки тяжелели, как груз вины и досады на моем сердце. Думать о тебе я не переставал. И решение выйти из роли любовника не пустил на самотек. Я приходил к тебе, Аддамс, но встретился с твоим мужем у порога. Несколько дней назад. Он был непривычно спокоен и практически милостив. Сказал, что ты вроде бы как делала тест на беременность и, если честно, я очень не вовремя. Звонил, но ты оказывалась то ли занята, то ли и вовсе недоступна. Отказаться от тебя было правильным решением, если бы я смог, если бы ноги сами не несли меня на крыльцо твоего дома. — Уэнс, — тихо пробормотал я, когда твое лицо озарилось светом луны. Полумесяцем, как сейчас помню. — полетели со мной в Марокко? Не знаю, чего я ожидал услышать, увидеть, на что надеялся. Мой взгляд то и дело натыкался на твой живот, еще вполне плоский, но скрытый мешковатым пуловером. Как мальчишка, подкарауливающий девочку, которая нравится, чтобы потрепать ее за косички. От кос ты отказалась в угоду высоким прическам. Сперва ты замерла. А я оцепенел. — Полетели. — На выдохе, быстро, словно боялась опоздать. Галпина дома не оказалось. Я мельком глазами пробежался по интерьеру, раскрытой на сорок седьмой странице книге Шарлотты Бронте. Удивился выбору, но вслух никак не отреагировал, пока ты скромно и сосредоточенно собирала вещи. Поездка предполагалась на три полноценных дня. — А Тайлер…? — Я изобразил кончиками пальцев круг, топчась на месте. В спальню вашу мне соваться отнюдь не хотелось. — В Токио, — безэмоционально отозвалась, хватая со столика ту самую книгу. Не знаю, занесли ли тебя в Книгу рекордов Гиннеса, как самую быструю женщину в сборе чемоданов, но я не успел опомниться, а ты уже стояла рядом. — Не знаю, что он там делает. Не интересовалась. Но это надолго. — Отлично, — вымученно улыбнулся я, перехватывая поклажу под насупленным взглядом твоих черных глаз.

***

      На улице стоял конец апреля две тысячи сорок второго года. Небо изобиловало свинцовыми тучами, сквозь которые прорывались раскаты грома и змеевидные молнии. Аддамс задумчиво выставила подбородок вперед, высовываясь в окно иллюминатора. Марракеш под нами распростерся на мили. Утопая в золотисто-серебряном сиянии огней. Артерии города несли нас дальше к округлым мечетям с огромными соборными площадями вокруг, к шумным рынкам и к щекочущему ноздри шалфею, аромату пряностей. — Ты беременна? — отважился выдавить я, только сейчас соображая, что мог запросто подвергнуть Аддамс опасности. Скачки давления, разность высот, климат, температура могли неблагоприятно повлиять на самочувствие сидящей в соседнем кресле. — Я на таблетках. — Прежде ровное, не выражающее ничего, лицо Аддамс зарделось. — Нет. Она не стала интересоваться, откуда в моей голове появились такие мысли, не стала ерничать или лучиться сарказмом. Уткнулась в книгу, и так мы провели оставшееся время перелета. Я поймал себя на мысли, что совершенно не понимаю, зачем втянул Уэнс в неприятности своим импульсивным предложением. Мне, черт возьми, тридцать семь. Куда подевались мозги? Что за подростковые порывы благородства? — В Марракеше Рамадан , — поделилась Уэнсдей, как только наши ноги коснулись земли в аэропорту. Самолет приземлился в четыре тридцать утра по местному времени, поэтому вместо ожидаемого столпотворения нас встретил кроткий персонал и табор приезжих. Совсем мало местных жителей. — Подожди меня здесь. Уэнсдей неплохо изъяснялась на французском, я же восхищенно любовался ее умением держать ситуацию под контролем. Нигде не теряться и не робеть в непривычной обстановке. — Что это значит? Марокко — мусульманская страна, придерживающаяся религиозных канонов Ислама, в основном суннитского толка. Уэнсдей говорила торопливым языком, пересекая проспекты бегом; я на своих длинных ногах еле поспевал за ней. Солнце, конечно, не жгло сетчатку глаз своим сиянием, но раскаленный сухой воздух воспринимался ужасно. — Мусульмане свято и бережно относятся к религии. Сейчас здесь строгий месяц поста. С рассвета и до заката местным и всем, кто исповедует ислам, запрещено есть, пить, заниматься сексом и предаваться греху в течение дня. Я присвистнул — никогда не вдавался в подробности жизни мусульман, чем навлек на себя осуждающий взгляд Аддамс. Она исподлобья гипнотизировала меня черными, как смоль, глазами, параллельно высматривая хоть какое-нибудь скопление людей. Не сказал бы я, что город вымер, однако обывателей на улице было очень мало, что казалось диковинным. — Нам туда, — Аддамс схватила меня за руку и понеслась вперед. Аккурат к автобусу с вычурным наименованием L19, курсирующим из аэропорта к отелю, в котором я заранее оставил бронь. Уэнс протянула водителю — тучному мужчине в смешной белой фуражке с желтым пятном деньги, восемь дирхамов , и разместилась у окна. Автобусы, надо отметить, тот еще аттракцион. Мужчина за рулем хоть и не сквернословил, но показался на редкость злым. Контингент в транспорте достался нам не из лучших — все время поездки на нас презрительно косились, преимущественно на мою спутницу, которая стойко выносила все и игнорировала всех и вся. Даже мои попытки завести диалог. — Почему они так пялились, и куда ты так летишь, Уэнс? — схватил ее за локоть и припечатал к себе, не рассчитав силы столкновения. — Торп, ты, прежде чем посещать страну, читал о порядках пребывания в ней? — пререкалась девушка, награждая меня своим самым недобрым взглядом. Не повышая голоса. Я натурально растерялся. — В Рамадан местные днем постятся, если того позволяют обстоятельства — отдыхают, проводят время в молитве и очищении разума от мирских дел. Рабочий день в период Рамадана у них начинается на час позже, а заканчивается намного раньше. Чтобы люди успели к молитве, поэтому днем так мало людей. — Еще что-нибудь, что мне следует знать? Аддамс шла размеренными шагами, прищурившись. Вывеска отеля светилась белым от утренней позолоты. И остановилась. — Поэтому днем, — Уэнсдей отвлеклась, завороженно глядя на полупустую площадь близ гостиницы. — рестораны, бары, увеселительные заведения не работают. Исключения для тех, которые обслуживают туристов. Зато после 7 часов вечера и Ифтара народ высыпает на улицы, ест, пьет, гуляет до двух часов ночи. — Хорошо, но обычно ты так смотришь на всех, как будто собираешься убить, но та женщина из автобуса с раскосыми слегка глазами, — я продемонстрировал ее особенность руками. — так глазела на тебя, Аддамс, словно ты осквернила Коран своим существованием. И вообще я думал, что ты не признаешь религию. — Предпочтительнее, хотя и вовсе необязательно, чтобы туристки также ходили с покрытой головой и закрытыми участками тела в период поста. — Продолжала мысль девушка, оглядываясь, чтобы я не потерялся, ошарашенный убранством местных улиц. Повсюду висели и трепыхались на ветру рубиновые, зеленые, оранжевые огоньки, как будто мини-копии китайских фонариков, взмывали в небеса воздушные шары. — Я чту те вещи, которые предполагают прятаться от людей. Хиджаб для этого спасение. Я удивленно повел бровью и вошел в отель следом за ней. Аддамс накинулась с расспросами на девушку у стойки, и оставила меня одного в фойе с выданной ключ-картой от номера. Предстоящая встреча была запланирована на день, сейчас же вовсю господствовало утро. Марокканские коллеги настояли на проведении переговоров, но отказались посещать США. Уэнсдей появилась, как привидение. И моя челюсть, возможно, с грохотом поздоровалась с полом. Надеть хиджаб — исключительно ее прихоть, невероятно удачливая. Она выглядела великолепно, как будто родилась в этой атмосфере; черные глаза, подведенные карандашом, ресницы, разложенные веером на ее щеках, пленили меня. Аддамс действительно могла бы сойти за коренного жителя Марокко. Ее черные очи зажглись озорливым огоньком. — Ожидаемо один номер на двоих, — буркнула она, кутаясь в своем одеянии черного цвета с золотым позументом спереди. — Там две кровати. — Ты думаешь, это станет помехой? — Как же Рамадан, Уэнсдей? — Ночью все разговляются. Больше мы не перебросились и словом, как только дверь номера захлопнулась за нашими спинами. К назначенному времени я столкнулся в фойе отеля с Винсентом — он переговаривался с моими коллегами, облаченными в традиционные наряды, низким грудным голосом. Несколько мужчин приветственно кивали головами. — Сын, — отец отвесил мне рукопожатие, за ним следом повторили партнеры-инвесторы. — Рад видеть тебя. — Взаимно. Ты поборол языковой барьер? Или вскорости выучил арабский или французский? Принимающая сторона пригласила нас в комнату для переговоров. — Если честно, — шепнул на ухо Винсент, преодолевая несвойственное ему стеснение. — Мы говорили на ломаном английском. И я ума не приложу, что ты будешь делать. Они хотят подыскать переводчика. — Je ne vois pas le problème. — На чистом французском перебила отца Аддамс, поднимая хладнокровный, тот же приковывающий меня к месту взгляд. — Ну, конечно. — Изумился Винсент, сокрушаясь. Он посмотрел на меня, затем на Уэнс. — Конечно. — Bonjour, je suis l'interprète personnel de M. Thorpe, qui est attaché à son personnel. Nous respectons profondément les traditions de votre pays et nous vous remercions de votre invitation. Comment va votre famille? (Здравствуйте, я личный переводчик Мистера Торпа. Мы глубоко уважаем традиции вашей страны и благодарим Вас за приглашение. Как ваша семья поживает?) Отец отвернулся, сложил пальцы домиком, как всегда, когда нервничал, и шумно вытянул воздух через нос. Марокканцы кивнули в знак согласия, что-то сообщили Аддамс в ответ, и вся наша процессия устремилась в переговорную. По итогам мы пришли к соглашению, выгодному обеим сторонам сотрудничества, а глава сообщества выразил глубокую признательность за компетентность Мисс Аддамс в вопросах финансового спектра. Оставшиеся три с половиной дня мы с Уэнсдей постигали особенности Марокканской культуры. Днем ели, не выходя из номера, после отправлялись по опустевшим проспектам, фотографировали достопримечательности. Но так, чтобы местных в кадре не оказалось — на это они также роптали. Избегали физических контактов — по той же причине. Днем площадь Джемма-эль-фна — центральная площадь Марракеша наводнена была людьми наполовину. В основном состояла из таких же туристов, как и мы с Уэнс. Отовсюду неслись заверения продавцов посетить их лавки, заполненные снадобьями, апельсиновым соком, сувенирами. Аддамс увлеклась заклинателями змей, торгующими представлениями за баснословные деньги. — Je ne suis pas d'accord. Baisse le prix! — Заявила девушка, выступая вперед перед седовласым старичком с пронзительными глазами-ищейками. Я усмехнулся, скрестив руки на груди. В этом была вся Аддамс. Конечно, она бросилась смотреть на смертоносный поединок двух змей, взяла на память сувенир — неброский нож из металла с резной по дереву ручкой. Вечер в Марракеше существенно отличался от дня: народ высыпал на улицы как сумасшедший. Мы же ввалились в отель. — Мне нравится в Марокко. — высказалась Уэнс, снимая хиджаб. Она приобрела еще несколько все по той же причине. — Я рад. — Твой отец… он… — Расслабься, Уэнсдей, он все понимает. — Образумил ее я, хотя не был уверен сам в том, что творю. Она забралась с ногами на кровать, легла, прикрывая руками живот. — Ты не знаешь, что с Офелией происходит? — обеспокоенность едва ли можно было вытравить из ее голоса. И внутри я разделял позицию Аддамс. — К сожалению, — я развел руками, убирая телефон на прикроватную тумбу. Вкратце поделился всем, чем знаю, на что Уэнс поджала губы. — Она разговаривает со мной, но как будто…не так. — Возможно, это из-за того, что случилось три года назад? — выдвинул предположения я, замечая, каким обворожительно красным оттенком вспыхнули щеки Аддамс. — Очевидно, хотя, — она призадумалась. — Нет, в последние несколько месяцев она как будто другая. Может, в нее вселился суккуб? — О, Господи, Аддамс, — пробормотал я, пряча улыбку. Мы расположились на соседних кроватях и смотрели в потолок, сваленные с ног усталостью. — Тебе… — реплику прервал стук в дверь. — Кто там? — девушка нахмурилась, держу пари, уже приготовившись нападать. — Принесли ужин. Мы лакомились марокканской кухней: ассорти из овощных закусок, супом харирой, которым, как позднее истолковала мне Аддамс, питаются во время Рамадана чуть ли не 90% населения, ароматным чаем из мяты, традиционными лепешками и сладкой, хорошо пропеченной сдобой с тмином и другими пряностями.       Я отлучился на мгновение, а когда вернулся, то заметил, как заслезились у Аддамс глаза, а горло перехватило спазмом. Она стала дрожать от многочисленных судорог, и ни вода, ни похлопывания по щекам, проветривание комнаты — ни черта не помогали. Я запаниковал, хотя быстро собрался с мыслями, вызвал отца и медперсонал. Уэнсдей дергалась как в предсмертной агонии, хрипы беспорядочным воем рвались из горла, кожа, некогда светлая, таки прозрачная, превратилась в пятнистую и воспаленную. В какой-то момент она начала стремительно сереть, а то и синеть. Внутри меня разросся оазис в виде агрессии и отчаяния. Я метался по комнате, хотя Винсент безапелляционно приказывал сесть. Понимал, что ничем не помогу, если стану донимать и убиваться понапрасну. — Аллергия, — нашелся с ответом низкий с кривоватым носом мужчина, склонившись над Аддамс, и сделал укол. — Ей необходим сон и отдых, а также выяснить, какой ингредиент вызвал аллергию. Я кивнул, оседая у порога комнаты с безумными глазами и взъерошенной прической. Отец покачал головой. С сожалением обратился к Аддамс, затем ко мне. Уэнс притихла. — Дурак, — сделал заключение отец и вышел, хлопнув меня по плечу. Знал, что дурак, знал, что потерял ужасно много времени на самокопание, неправильные поступки. И как-то незаметно растаяло все, кроме этой комнаты со спящей Уэнсдей Аддамс во главе. Я не имею понятия, сколько просидел, с далекого расстояния глядя на Уэнс и призывая мысли к порядку. Дрожащими пальцами набрал Мортишу, поговорил с Камелией, попытался позвонить жене, однако звонок постоянно перенаправлялся на голосовую почту. К черту. Уэнс заворочалась, недовольно меряя глазами помещение. — Ксавье? Я тихо приблизился, глядя ей в лицо, тронутое белизной, как будто его смачно обмакнули в белила. Сел на край кровати, поднес к ее губам стакан с водой. Напоил, следя за тем, чтобы Аддамс хватило сил. — Как ты себя чувствуешь? — Что случилось? — Пропустила мимо ушей мой вопрос, разумеется. — У тебя диагностировали аллергию. — Понятно. — Она отвернулась и, несмотря на внутренние колебания, что отобразились на лице, взяла меня за руку. Я помог ей принять душ. Привел в порядок. Расположился рядом, наблюдая, как Аддамс морщилась. Но не спешила говорить. Я не настаивал. — Спасибо, Ксавье. Ей стало лучше — после выпитой дозы чая, после лекарства и водных процедур девушка ожила. — Пожалуйста, Уэнсдей. — Не имею представления, зачем тебе… Я покосился на нее с плохо скрываемым раздражением. Я стопроцентно знал, ради кого иду на риски каждый раз, ради чего творю караван глупостей. Повернулся к ней лицом. Воззрился на пышный каскад черных волос, разметанных по подушке. Сделал вдох и вновь оказался в плену.       Губы Уэнсдей отдавали утроенным ароматом мяты. К характерному запаху ее тела примешивалось количество выпитого чая с мятой, и я бесповоротно отключился. Аддамс извивалась под моими руками, томно дышала в яремную вену, облизывала участки моего тела от шеи до груди, и это ощущалось так феерично и ярко, как будто мое тело — один сплошной оголенный провод, запитанный от напряжения в тысячу Вольт. Временами мне срывало башню настолько, что чудилось, будто Аддамс издавала животный рык, но тут же смиренно плавилась и двигалась мне навстречу. Я будто заново постигал прелести ее округлых бедер, рисовал линии позвоночника, упивался ее разгоряченностью и податливостью. Венера Милосская рядом с Аддамс выглядела простушкой, насколько девушка захватила мой разум. Мы купались в стонах, руки перемещались от груди, к талии, от шеи до стройных ножек. Мои ладони оказывались на самых чувствительных местах ее тела. Аддамс задыхалась вместе со мной, ловила ртом слюнявые поцелуи, преисполненные страсти, порочного желания. Мы переспали. Раз-второй-третий, и это напомнило мне Англию, с тем лишь отличием, что… — Я на таблетках. — Теряя голос в наслаждении заявила сквозь полузабытье Уэнсдей, пока мои руки доводили ее до исступления, а мозг не реагировал ни на что, кроме ее голодных вздохов и содрогающегося тела. В голову ввинтили и крутили на повторе только два слова: «бесконечнолюблю», и оно вспыхивало облаком над головой с новым стоном и проникновением. Я тянул с упоением ее волосы, вжимал в себя отливающую белоснежной красотой кожу, как если бы хотел сделать слепок наших тел. Мне нравилось сквозь полуприкрытые веки следить за тем, как Уэнсдей любовно поднималась, остро реагировала на резкие толчки, тут же сменяющиеся плавными. Мы балансировали на грани нежности, с головой ныряя в кипящую лаву страсти. На черных простынях, оставляя на белых подушках вмятины от рук и пальцев. Я излился в Уэнс и еще около минуты не мог осознать того, что эмоции слегка поулеглись. Уэнсдей Аддамс стала неискоренимой привычкой моего сердца.

In a dark room, in cold sheets I can't feel a damn thing I lost myself between your legs Your medicine is in my head.

Я дышал ей в спину, отчего по спине пробегались мурашки, осыпал поцелуями острые плечи, ведь для меня она была достойна большего. В разы большего, чем просто секс раз в три года во всех отелях мира. Аддамс не двигалась, наслаждаясь ласками. Мои пальцы нетерпеливо блуждали по лопаткам, очерчивали округлости подтянутых ягодиц, ныряли ко внутренней стороне бедра. Я хотел ее всю без остатка, и буквально давился болью, что мы не женаты и у нас никогда не могло быть ребенка. — Выходи за меня замуж, Уэнс. Она осеклась и на долю секунды вздрогнула. — Ты женат. Я замужем. Отчаянно не хотелось выпускать ее из объятий, поэтому этой ночью Аддамс суждено было томиться в кольце моих рук. — Я не хочу, чтобы мой ребенок рос в семье, где у матери и отца нет понимания, нет даже точек соприкосновения…теперь. — Усталость избороздила мое лицо. — Камелия вырастет, возможно, поймет, а то, что мы психологически давим на нее своими выходками, это неправильно. Я готов дать Офелии развод. — А она готова? — засомневалась Аддамс, двигая без удовольствия крыльями носа. Она перекатилась на спину, оплетая ногами мои ступни. Такая теплая, готовая, вкусная, неимоверная. Моя. Ответа на вопрос Уэнс я не знал. Боялся, что нет. Боялся, что Офелии крепко досталось, и ее проклятие управляет ее разумом. Боялся того, что мне не хватит совести оставить ее на произвол судьбы. Аддамс вновь принялась терзать мои губы поцелуями, сплетать языки воедино, дерзко вилять аппетитной задницей по моему возбуждению. — Тайлер даст тебе развод? Уэнсдей не ответила. И если через три года мы остались на том же уровне отношений, то знай, Уэнс, мы просто трусы. Но я по-прежнему горю стать твоим мужем и не вижу в этом чего-то предрассудительного. Хотел бы стать отцом для твоего ребенка, тем, кого ты в самые темные времена будешь проклинать и захлебываться от счастья.

47

      И Ксавье мог бы стать отцом нашего будущего ребенка. После той ночи мы провели чудесное время в компании Винсента, рассекая воздушную гавань Марракеша на шаре вокруг Атласской гряды. Зрелище было поистине захватывающим. А через три недели я обнаружила себя сидящей в туалете с тестом, призывно мерцающим красными полосками, чертовым плюсиком на табло, и на грани истерии. Тайлера я об этом не оповестила, хотя уверена, он бы задохнулся от радости, чем существенно мне продлил бы жизнь. Ждала. Около трех месяцев. Собиралась с мыслями, дабы поставить в известность Торпа — призрачный шанс порвать со всем этим дерьмом упускать было категорически нельзя. Но меня опередил случай в виде выкидыша после неудачного обращения в Хайда. Вы знали, что когда внутри меня кости приходили в движение, то от ребенка осталось одно сплошное ничего? Теперь знаете. Естественно, тот крохотный эмбрион, которого язык не поворачивался еще назвать человеком, доставлял мне массу неудобств, но за месяц с небольшим я примирилась с его соседством. А чертова сущность Хайда полезла наружу прежде, чем я успела испустить вздох. Опасность для Тайлера миновала — я устранила одним рыком и ударом алчного конкурента мужа по избирательной компании и уничтожила враз будущий билет на свободу.       И сейчас, наблюдая исподтишка за Тайлером, сжимающим внутренности карманов пальцами, я не чувствовала ни-че-го. Тотальное и сокрушительное. Кроме скребущего чувства, что когда-то проиграла. Проиграла свою жизнь в лотерею под названием Хайд. Но никогда не собиралась и не скажу о том, что со мной приключилось. Как после возвращения в человеческий облик глотала слезы. И мне было плевать, что их куда больше, чем мне следовало бы показывать. Мне было плевать, что кипяток обжигал мои пальцы, а кожа горела огнем. Как вместе с ранами, что расцвели на коже, избавлялась от кровавых разводов, бегущих по ногам нескончаемым потоком. Как боль режущая, бескомпромиссная вытягивала клешнями из меня жизнь. Я вскочила на ноги и медленно ушла, стуча каблуками под недоуменные взгляды семьи. Ксавье стоял у входа, затылком опираясь на многолетнюю колонну и выкуривая последнюю сигарету из пачки. Волосы, подвязанные в пучок, совсем растрепались. Он заметил меня и ни слова не обронил. По моим подсчетам он провел на улице около двадцати минут, а значит не курил сигареты, а ел их, питался дымом. — Мне необходимо тебе кое-что показать. Торп ничего на это не ответил. Как и на мой многозначительный, затравленный взгляд. Я развернулась на сто восемьдесят и надеялась в глубине души, что он последовал за мной в направлении теплиц Мортиши. Рассвет занимался очаровательный — несмотря на раннее утро с лениво выползающим диском солнца, воздух настоялся морозный, осенний, отдающий медовой горчинкой. Если обойти владения матери с восточной стороны особняка, то можно было попасть в мое укромное местечко. Его я облюбовала в семнадцать, когда вернулась из академии. Там же пылились десятки доказательств того, что я все еще Уэнсдей Аддамс, питающая слабость к пыткам и не знающая добросердечности. Хотя глупо было бы настаивать на том, что я не изменилась. Отнюдь. Возраст слегка сгладил углы моей категоричности, сделал меня мягче и чуть женственнее. Я шагала ровно, по памяти включая свет в подвале. Все здесь осталось таким, как я оставляла в тридцать семь, когда тайком пробиралась в свое царство мрака, лишь бы муж не прознал о существовании этого места. — Уэнсдей, — подал голос Торп, рассматривая штукатурку и отделку подвала. — Что это? Я подошла к одной из стен, на которой красовались десятки засечек. Остановилась, скрещивая руки на груди. Ксавье застопорился чуть дальше, хлопая глазами. На его лице бушевал вихрь из эмоций, но я выкроила самую важную — непонимание. В углу смиренно ожидал своего часа мой друг — топор, за рукоять которого я схватилась. — Мои сорок попыток убить Тайлера. — Мужчина приложил ладони ко лбу, словно хотел рукотворно разгладить собравшиеся морщины, прорезавшие его высокий лоб. — Расскажи. — Потребовал, и в этом тоне звенела сталь. — Если ты думал, что за все это время я находилась в браке с Галпином на добровольных началах, то вот прямое доказательство того, что это не так. — Что? — Ксавье, к моему удивлению, сократил расстояние до стены и прошелся кончиками пальцев по неровностям. — Я знала, что Тайлер не даст мне развода. Сама уйти, как ты теперь понимаешь, я не могла. Единственный способ состоял в его убийстве. Я предприняла сорок попыток расправиться с ним. — Каким образом? — Торп, отдать ему должное, слушал внимательно. Бесцеремонно вырвал из моей руки топор и взвесил его на своей ладони. — Разными. Яд в еде. Так я обнаружила, что могу умереть, как и всякий Хайд, от тмина. Именно на него у меня была аллергия в Марокко. Булочки были с тмином. — попыталась вырвать орудие из рук мужчины, тем не менее он не позволил. — Дуло у виска. Удавка. Подстроенная автомобильная авария. — И ничего? — безразличным голосом. — Абсолютно. После каждой попытки убийства он устраивал мне допрос. А после приказал никогда не покушаться на его жизнь. Я припала спиной к стене, ощущая привычную в воздухе терпкость плесени и головокружительное сочетание древесины и лакокрасочных изделий. Сюда же я перенесла орудия пыток из своей детской комнаты, занималась кропотливыми исследованиями. — А причем здесь Офелия? — опомнился Ксавье, примеряясь и замахиваясь для удара. Он не смотрел на меня, оценивая досконально зазубринки. — Она знала об этом подвале. Я призналась ей в том, что творю такое. В тридцать семь была последняя попытка. Она меня отговаривала убивать Тайлера. По понятным… — я прожевала пульсирующую боль в горле и уставилась на Ксавье, который встретил мой долгий взгляд с готовностью. — причинам. — Чтобы избежать развода. — озвучил мою мысль Ксавье, языком пройдя по губам. — Она узнала десять лет назад? — Да. — А почему? — Мужчина бросил упражняться с топором и принялся бесцельно слоняться по подвалу с забранной кверху головой. Изучал. — Я призналась ей в том, что была с тобой в Марракеше. — Торп поморщился и заинтересовался коллекцией боевых ножей: керамбитом, стилетом и другими. — Хотела знать мнение Офелии? Я оторвалась от стены и последовала к ящикам из не рассыхающегося дерева. Выдвинула один из них и достала небольшой, выцветший от времени квадратик. Торп с плохо скрываемой ясностью во взгляде смотрел на оружие, гладил все клинки, щупал детали, и выразительно поглядел в мою сторону после пинка в бок. — Что это? — нахмурился, распечатал конвертик. УЗИ на тринадцатой неделе беременности. — Офелия узнала об этом. Ксавье рассматривал сверток бумаги, безумным, немигающим взглядом. Из радужки глаз убралась вся волнующая зелень, внутри его глаз распустилась беспросветная ночь. У меня захватило дыхание. Он основательно присматривался то к моему животу, то обратно на черно-белый смазанный снимок с прообразом человека, а затем убрал его в стол. Словно видеть ребенка ему было физически больно. Холод оцарапал мою грудь и пробрался под кожу. Я замерла. Ксавье робко заключил меня в свои объятия и оставил легкий, как прикосновение перышка к ноге, поцелуй у виска. — Пойдем отсюда. — Распорядился он, и я мигом ушла. Торп плелся за мной. Первое, что я заметила, когда мы вошли в гостиную — Камелия проснулась. Румянец обжег ее щеки, глаза засияли. Она уплетала за обе щеки печенье с чаем, пока члены семьи негромко переговаривались. Все, кроме Галпина. Он сцепил руки на спине в замок и сосредоточенно следил за плавным взмахом крыльев птиц за стеклом. Камелия поприветствовала кивком головы меня и выпорхнула навстречу отцу. Они обнимались, и восстановленное равновесие в моей душе больше не протестовало против семейной идиллии. Не сегодня. Ксавье выпустил дочь из объятий, что-то шепнул ей на ухо — я не слышала, так как отвлеклась на разговор с Пагсли. — Ого-ог… — восклицание брата утонуло в нечеловеческом вопле Ноэль и Камелии. Если жена Пагсли поспешила закрыть глаза ребенку — ранимая душа — то племянница таращилась, как пришелец, разрывая криком мою и без того шаткую нервную систему. — Ну, наконец-то, сынок, — задыхаясь и хрюкая от удовольствия, выпалил радостно Фестер, подскакивая с места. Собака понеслась, виляя крючковатым хвостом в гущу событий. — Теперь ты настоящий член семьи Аддамс. На полу, утопая в луже крови, лежал Тайлер. С потускневшим взглядом, с тронутыми синевой губами. Я ошарашенно уставилась на физиономию Торпа, по которой промелькнула тень ужаса и решимости. В руках Ксавье держал мой стилет, позаимствованный, вероятно, из подвала. С него стекала кровь мужа. Удар пришелся точным рассечением шестого и седьмого ребер с правой стороны. — Ты свободна, Уэнс. — запыхавшись, сказал он, вытирая лезвие о брючину своего костюма, а в раскрытую ладонь Ксавье мордой тыкался Ирод с легким поскуливанием.