Сердце в тысячу свечей

47

      На бесконечно долгие три минуты гостиная погрузилась в разрывающую перепонки тишину. Камелия, дрожащая мелкой судорогой, стремилась совладать с непослушным телом; Ноэль упорхнула прочь за руку с растревоженным сыном Пагсли, брат же хлопал глазами. Потерянно и с примесью восхищения — совсем как тогда, когда в семнадцать я поделилась с ним рецептом выведения цианида калия. Мортиша невозмутимо кружила вокруг накрытого стола, безмятежно растягивая ноты колыбели. Ее мне доводилось слушать из ночи в ночь целых тринадцать лет без возможности отказаться. Гомес картинно схватился за сердце, и я не могла разобрать, счастлив ли был отец или убит горем. С Тайлером у них, не буду лукавить, сложились своеобразные отношения — Гомес из кожи вон лез, чтобы принять Галпина в семью: посвящал тому некоторые семейные тайны, вводил в курс дела относительно бизнеса, советовался, когда речь шла о манипуляции людьми. Уж в том, как вы убедились, мужу равных не было. Но в любимчиках у отца всегда ходил избранник младшей дочери. Нередко Гомес по собственной инициативе заявлялся к ним домой, накручивал мечтательно усы, запрокидывал голову и чахоточно смеялся, словно собираясь издать предсмертный хрип. Рассказывал о сортах мексиканской текилы, готовил с Торпом традиционный Мескаль и по сотому кругу гонял на языке историю о том, как наши предки вынуждены были из Испании иммигрировать сперва в Мексику, а после осесть в США. Диалоги, как правило, крутились вокруг Офелии, их семейной жизни и инвестиций. В последнем Ксавье замечательным образом преуспел и помог Гомесу в открытии маленького прибыльного дела на Юго-востоке страны. Откуда мне обо всем этом известно? О, умоляю, сложите два и два. Однажды отец с необъявленным визитом нагрянул к Торпам домой, как раз во время нашего четырехдневного турне с Ксавье по их дому. В ход шло все: спальня, кухня, мастерская на верхнем этаже, гараж, и тут Гомес с сияющей змеевидной улыбкой на все лицо. В несменном костюме с иголочки и новой бизнес-идеей в голове. Взмыленная, нагая и чертовски обозленная, я укрывалась в шкафу, а затем на лоджии, продуваемая семью ветрами. Пока мой отец вдоволь не утолил свое любопытство, не разгрыз фисташки и керамические фигурки в виде засахаренных орешков и не окутал комнату плотным дымом кубинских сигар. Торп не мог выпроводить отца восвояси, потому мне оставалось сквозь окно наблюдать, как напрягались мышцы его обнаженной спины, как блестели при свете солнца капельки пота на ней, как неряшливо он заправлял волосы за уши и смеялся. Пока меж бедер разгоралось неистовое пламя — пожар, туманящий мой рассудок. Догадался ли Гомес о моем присутствии в доме Офелии около десяти лет назад или нет, осталось для меня загадкой, как и то, кто на протяжении многих лет скрывался под личиной Сталкера. Я стояла в самом сердце гостиной, освещенной лишь мерцающим отсветом свечей, и без остановки смотрела на Ксавье. Плевать, что ощущали остальные — весь мир сузился до размеров спичечной коробки и горящих глаз. Привычной мятной зелени, плескающейся в недрах зрачков Ксавье, я не заметила. То ли от недостатка освещения, то ли из праздного любопытства — неостывший труп мужа выглядел как рождественский трофей, брошенный к ногам моего любовника. Вот уж низкосортный анекдот, что лег в основу моей жизни. Я мельком воззрилась на бездыханное тело, два ровных укола между ребрами, и почувствовала… опустошение. Долгожданного ликования почему-то оказалось чертовски мало — я словно лишилась ориентира, маяком толкающего меня по жизни вперед. Я настолько срослась с ролью ведомой, что иных сценариев моя психика не рассматривала. Чудо, в которое так верят детишки под Новый год, покинуло меня той роковой ночью, когда я смывала остатки ребенка в виде кровавых сгустков в сливе. А потому лишь напряженно свела лопатки, втянула ноздрями воздух, подобно огнедышащему дракону, и сделала шаг в направлении Торпа. Ирод продолжал слюнявить своей щербатой пастью обагренную кровью ладонь мужчины и надрывно скулить так, будто это ему досталась смертельная лотерея, а не Тайлеру. Ксавье избавлялся от крови на лезвиях, спокойно реагируя на результат содеянного. — Ты свободна, Уэнс, — вновь резюмировал он, копируя мое вдохновенное выражение лица: уголки губ были едва приподняты, глаза сверкали и холодили кожу сиянием. Что мне надлежало бы сказать? «Спасибо? Во имя мертвых, какая неожиданность?» или «Я готова служить тебе, если на горизонте не маячат толпы амбициозных оппонентов, чей доход превышает численность населения планеты?». Я едва различимо кивнула, пока Фестер и Винсент, по обе стороны склонившись над Тайлером, констатировали смерть и раздумывали над тем, что бы предпринять. — Благодарю, — беззвучно прошептала я, выпячивая подбородок, чтобы скрыть беснующееся внутри смятение. Торп о чем-то сообщил отцу, убрал стилет в сторону и вздохнул, ничуть не сраженный наповал выходкой собственного производства. — Значит так, — потер переносицу. О, этот жест мне знаком — Ксавье собирался с мыслями. — Пагсли, проследи за бабушкой и Ноэль с ребенком. Кому надо — пусть примут успокоительные травы Мортиши. Мама удивленно зыркнула на Ксавье, едва заметно вздрогнула от удовольствия и, тряхнув копной черных, выпущенных до пояса волос, выплыла из комнаты, видимо, в свои теплицы. Я не предпринимала попыток вмешаться — раньше бы всенепременно неслась впереди, с пеной у рта доказывая то, что сама обо всём думаю, а нынче сумбур, завладевший мной, будто парализовал ноги. Я не узнавала себя, страшилась стать тенью Уэнсдей Аддамс, которая воинственно одолела в бою Крекстоуна тридцать лет назад. С тех пор я переменилась бесспорно. Я все цеплялась за нить прозрения и свободы, которая проложила путь от сердечной мышцы до легких, но та упрямо ускользала, и мне нечего было предложить миру, кроме колоссального разочарования в моем личном «Я». — Уэнсдей, — мои руки плетьми свисали вдоль тела, воспаленные веки от усталости зачерствели и наверняка выглядели как наждачная бумага. Голос Ксавье вырвал меня из лап досадного самоанализа. Мерзость. — Пожалуйста, убери стилет и позови могильщиков. Да, в поместье Аддамсов, как вы уже догадались, насчитывалось порядка семнадцати могильщиков, специализация которых не ограничивалась раскапыванием могил и прямой работы с трупами. Я неопределенно тряхнула головой. Нет, так было нельзя. Стал ли Торп моим хозяином, что делать дальше, идет ли мне новообретенный статус вдовы — всё это я обязательно хотела бы узнать потом, но сейчас теряться было бы верх кретинизма. Отсиживаться вместе с другими домочадцами — не моя привилегия. — Нет, — напустила на себя льдисто-безразличный вид и приблизилась еще на несколько шагов к Ксавье. — Раскапывание могил — одна из моих самых любимых забав и я… — могу поклясться на крови и всех языках мира, что Торп скрипнул зубами от неповиновения. — Ни-за-что не пропущу это веселье. — Уэнсдей! — Ксавье. — Уэнсдей! — Ты можешь мне приказать, — мягко напомнила я мужчине, подошвой чувствуя бок валяющегося Галпина. — Не стану, — Торп перепачканными руками надавил на линию моего подбородка, не выпуская из зрительного контакта. — Ты сделаешь это добровольно, пока с телом будут разбираться другие. Фестер вскинул голову, почесывая довольную морду Ирода за ухом, свел пальцы вместе, между которыми во мгновение ока заискрили крохотные молнии, точно перебирающиеся по фалангам ящерки. Ксавье смотрел на меня, я испытывала его на прочность в тысячный раз. — Аддамс, — прошипел он, вкладывая мне в ладонь оружие, которым оказался заколот супруг. — Если ты сейчас же не уберешь свою задницу из гостиной, это сделаю я на глазах довольной публики. — Ты не сделаешь этого. — О, правда? — переменился в лице Ксавье, проглатывая ухмылку. — До сегодняшнего вечера я в принципе не думал, что способен убивать. Подумай еще раз. — Это не эффективно. — Для тебя нет, — мужчина очертил большим пальцем скулу, и я вобрала в себя весь кислород, превратившись в бочку с ядерными отходами — если рванет, то опасно для жизни. — А вот наша семья обожает трупы, могилы, праздники и скандалы. И заметь, всего у них сегодня в достатке. — Ксавье. — Мы справимся без тебя, Аддамс. Я потрясённо заморгала несколько раз, чем, несомненно, установила персональный рекорд по части удивления. Окровавленные по локоть руки Ксавье — руки, которые инородным образом волновали меня больше, чем убийство мужа, отвращения не вызывали. — Я помогу, — нашлась Камелия, и меня настигла вторая волна шока. Она прокатилась по позвоночнику и осела комом в горле. — Чем? — преспокойно отозвался Торп как ни в чем не бывало переступая бездыханное, ещё неостывшее тело. — Ты не лезешь, — вмешалась я, выбрасывая бескомпромиссно ладонь вперёд. Нечего Камелии было пятнать свое безупречно аристократическое лицо и имя. — Ты слышала что-нибудь про ген убийцы, Уэнсдей? — оскалилась девчонка, я нашла настороженный взгляд Ксавье. Он был серым. Прямо-таки пепельным. Сосредоточенным и бесконечно злым. Утопающим в ярости. — Я не вчера родилась, папа, — прошептала Камелия. Я забыла, как дышать. Секундное промедление стоило мне немалых хлопот. Торп перестал напоминать собой каменную горгулью с оттопыренными крыльями за спиной, лениво стащил со спины безбожно испачканный пиджак и ослабил шнуровку галстука. Я невольно засмотрелась туда, где вырисовывалась четкая линия трахеи. Надеялась, что мой импульсивный выпад, основанный на необходимости чувствовать Ксавье рядом, остался ни для кого незамеченным. — Потом поговорим, — уверенно заявил мужчина, хватая меня под локоть с одной стороны, Камелию — с другой. Отец, Винсент и Фестер напоминали скорее зрителей в кинотеатре, которым помимо убойной дозы попкорна, достались сцены за кадром с дерьмовыми актерами. Они негромко перешептывались, все как один устроившись подле тела Галпина, словно собирались совершить ритуальное таинство. Камелия шипела, извивалась и протестовала, стараясь выпутаться из по-настоящему железной хватки Торпа. Ему шаги давались с поразительной легкостью, в то время как мы, перехваченные грубо за руки, напоминали скорее мешки с картофелем. Волочились за ним по пятам. — Я все еще делаю ставку на твое благоразумие, Уэнсдей, — обратился ко мне Торп, сморщенный от того, что капли крови угодили на щеки. Волосы превратились в слипшийся клубок грязи. Мы втроем оказались отрезанными от парадной части особняка — по другую сторону двери располагались винтажные лестницы, уходящие ввысь. Их основная опасность и коварство состояли в проектировании: любой, кто по незнанию делал шаг, обрекал себя на страшно восхитительные муки теряться в головокружительных пролетах. Но заколдованная лестница была ныне меньшей из моих проблем. Торп привалился спиной к двери, успокаивая учащенный пульс и отнимающиеся от усталости руки. — Если вы хотите ссориться между собой, пожалуйста. — После некоторого колебания отдал распоряжение Ксавье, и я закатила глаза. Серьезно? Я намеревалась избавиться от трупа Тайлера, чтобы лично удостовериться в том, что эта гнида не явится ко мне во сне. — Мы поговорим, только дайте мне закончить начатое. Хоть раз. — Провел языком по губам, изнемогая от жажды или желания покончить со всем.       Камелия открыла было рот, но напоролась на такой красноречиво категоричный взгляд отца, что вся несметная храбрость улетучилась. Девушка смиренно опустила ресницы и принялась барабанить пальцами по гипсокартонной обшивке стены. Внутренне я чувствовала терпкую, словно осязаемую, необходимость вмешаться и поставить Ксавье на место. Чтобы напомнить о том, что мной помыкать — чревато последствиями, а техника послушания и принятия патриархального поведения как данного, не для меня. В отличие от Камелии я точно имела право голоса, однако голос этот затерялся среди властного взгляда мужчины, его не на шутку серьезного тона в голосе. — Делайте, что хотите, но не доводите ситуацию до точки кипения, чтобы нам не пришлось хоронить три трупа вместо одного, — назидательным тоном порекомендовал Ксавье, посматривая поочередно то на меня, то на дочь. — Ладно, — восставшая волна бунта во мне схлынула, веки разомкнулись, а тело налилось свинцом. Больше всего мне претило доказывать кому-то, что я могу быть полезной, а не просто уподобленной кучке впечатлительных лиц. Ксавье размахнулся и заключил в объятия Камелию, чьи и без того красные от дорожек слез щеки заалели от налипшей крови. Он оставил краткий поцелуй в светлую макушку, провожая меня взором полным раскаяния и неприкрытой вины. Вот только жалость и извинения — это последнее, на что я рассчитывала. Я все же не теряла надежды на то, что Торп не станет лебезить и ползать у моих ног, вымаливая прощение за убийство тирана. Слабовольный Ксавье, бесконечно сердобольный и мягкотелый отталкивал меня, в то время как решительный и способный обратить Землю в Ад заслуживал почестей и внимания. — И, Ками, — наконец отпуская Мисс Торп, пробормотал он, — то, что твоя мать подневольно лишала людей жизни, а Винсент убил компаньона в молодости, ну, и я… — вырванный и меткий как пуля вздох изрешетил мне грудь признанием. — Не значит, что в тебе есть ген убийцы. Все, встретимся через час в гостиной. Отдохните. Торп развернулся на пятках и умчался обратно, я же молчаливо пялилась на руки перед собой. Перспектива забросить Камелию в вереницу вращающихся лестниц поначалу меня вдохновила, тем не менее я начисто отказалась от безумной затеи: особняк Мортиши и Гомеса их внучка знала на высший балл, как и я. — У меня есть идея, — осторожно произнесла Камелия, и я нахмурилась. Что-то в игре ее голоса показалось мне фальшивым, оттого и прекрасным. Я кратко кивнула и навострила уши.

***

— Здесь? — в десятый раз спросила у меня Камелия, растерянно хлопая глазами. — Да, у нас не так много времени. Вооружившись лопатами, мы с Торп расположились в заброшенной части фамильного кладбища — где заканчивалась территория склепов, и за нею тянулся след болотной топи. Мортиша всегда вдохновенно прогуливалась меж рядами каменных плит, усаживалась на излюбленной и затягивала «Реквием» под невозможно влюбленный блеск глаз Гомеса. Ларч и такие же молчаливые гувернантки редко справлялись с утратившей былой лоск чертой кладбища, и первое время мы всерьез подумывали над тем, чтобы четвертовать тройняшек за невыполнение обязанностей. Потом отбросили идею в долгий ящик: контрастирующий с благополучием вид запустения надгробий добавлял леденящего ужаса. Чем плохо?       Мы с Камелией проделали витиеватый путь, замели следы, прежде чем добраться сюда. Ее идея заключалась в том, чтобы собственноручно выкопать место для захоронения останков Тайлера. Зачем я на это пошла вопреки мольбам Ксавье — я знала, отчего такой любовью к Галпину воспылала племянница с юных лет — меня не беспокоило. Полотно из нержавеющей стали вошло плотно в рыхлистую землю, я крепче взялась за рукоять, опираясь подбородком. Девушка копала энергично, захлестнутая адреналином, кортизолом и бог весть чем еще, как будто только этим и занималась всю жизнь. Мы даже толком не переоделись — я избавилась от проклятия неудобной обуви, которая ощущалась, как кандалы, Камелия взамен попросила меня одолжить футболку. В запасе у нас оставалось минут пятнадцать, до тех пор, пока в особняке не спохватились на наши поиски и пока отец не отдал распоряжение выкапывать яму в другом месте. — Знаешь, — нарушила умиротворяющую тишину Камелия, погружаясь все больше вниз. Нос и щеки покрылись пылью. Лицо исказило гримасой боли. — Я не просто так спросила про ген убийцы. — Если ты печешься об уровне моих знаний, то переживать не стоит, я осведомлена о том, что это, спасибо. Я хотела было приступить к работе, тем более что за три минуты наметился кое-какой прогресс — земляной ров принимал очертания гроба, чтобы занять руки и не эксплуатировать рот бестолковыми разговорами. Жаль только, что Камелия Ариетта Торп, черт бы ее побрал, придерживалась иного мнения. — Я ни разу в этом не сомневалась, — хмыкнула она, подбоченившись. Я не проронила ни слова. С силой налегла на лопату, отбрасывая свежие кучки земли. Меж бровей залегла складка, означающая обычно, что подходить или заговаривать со мной не стоило в угоду собственной безопасности, и Камелия это обстоятельство виртуозно проигнорировала. Девушка перестала что-либо делать, замирая посреди ямы с саркастичной ухмылкой на губах. — Прости меня, — прошептала Камелия, прикладываясь к затылку черенком лопаты. Из левого виска мигом заструилась кровь, я это осознала по тому, как жаром обдало щеку, а рот стал заполняться устойчивым металлическим привкусом.       Я рассмеялась: тихо, неуловимо, как умела — исключительно глазами. Вы взаправду думали, что после пережитого, что взвалилось на мои плечи, после тридцати лет в одиннадцатом персональном кругу Ада, мне захочется жить? Я ждала не смерти, но избавления. Тем прекраснее было уходить, зная, что душа или что там во мне лихорадочно билось о реберную клеть, освободилась от измываний Тайлера. «Ты свободна, Уэнс», глаза закатились, огонь прошелся по каждой клеточке моего истощенного организма. Знал бы Ксавье, коль скоро он окажется недалек от истины — я действительно была готова соскользнуть в недра Преисподней. — Не отключайся, — скомандовала низким озлобленным голосом Ками, отбрасывая инструмент в сторону. Я рухнула точно в вырытый то ли котлован, то ли рукотворную могилу — тысячи людоедских бабочек взметнули в небеса, так я радовалась тому, что меня обвела вокруг пальца маленькая чертовка Торпа. Гордилась ли я ею? Определенно. Гнусно уходить, зная, что не было на Земле человека, способного разделить мои пристрастия. А так…налицо явные признаки безумия: любовь к животным, вернее, к Тайлеру, садизму и похоронным обрядам. Камелия четырежды проехалась по моему лицу изгибом локтя, а я все удивлялась, каким образом провела в сознании лишнюю минуту. Перед носом засияли огоньки, досконально похожие на полчища зеленых светлячков, воздух стал вокруг дрожать, мир завертелся на скорости и грозился обрушиться мне на голову. — Ты ответишь на все мои вопросы, тетя.       Я поморщилась — изощренная пытка была хороша, методы подобраны профессионально, уровень садизма просчитан с учетом физических особенностей жертвы, только жертвой на этот раз предстояло быть мне. Рвотные массы по логике вещей должны были поумерить пыл Камелии, но вместо этого я лишь давилась смехом и не до конца переработанным ужином. Она двинула еще разок для профилактики, и левый висок обожгло новой порцией ноющей боли. Глаза Камелии — насыщенно зеленые, словно вобравшие в себя все оттенки реальности, выросли перед лицом. Я смутно вглядывалась, но девчонка заслонила собой сахарную вату из облаков, что проплывали мимо. День обещался быть удушливым, не по-осеннему теплым. — Ты любишь Ксавье Торпа? — племянница приобщилась к гипнозу. Дару, которым владела, надо признать, неплохо. — Да. — В глотке образовалась пустыня или будто нагадил скунс, но я сжала пальцами горло и отсутствующим взглядом продолжала искать ее. — Вы состояли в отношениях? — Да. — Когда последний раз Ксавье трахал тебя? — Д-д-д… — да что ж за напасть приключилась с моим голосом? — Десять лет назад. — Ледяной воздух ударил по оголенным лодыжкам. Ощущение беспомощности затопило меня. Я стала вырываться: смиренно ждать кончины было бы здорово с кляпом во рту, а не с развязанным языком. — Как ты относилась к Камелии? — она говорила о себе в третьем лице так, словно я обезумела, а не лишилась возможности передвигаться. — Ненавидела. Презирала. Полюбила. — Почему? — сорвалось из уст Торп, и я прикрыла веки. Или думала, что прикрыла — непроглядная тьма восстала перед глазами. — За смекалку. — Офелия Аддамс-Торп мешала вам? — Да. — Недоумение и что-то еще, вскользь напоминающее ликование, отпечаталось на лице Камелии. Она не гнушалась ползать вокруг меня, пачкая вещи. — Ты хотела убить свою сестру, Уэнсдей? — Нет. — Я вновь распахнула ресницы. На миг девушку парализовало, хоть слезы и застилали мне глаза от того, что моргать мне было физически больно, размытая грань Мисс Торп периферийным зрением угадывалась. — Ты ее убила? — Нет, ты же слышала свою мать, — дрогнувшим, совершенно чужим голосом обронила я, скрещивая руки на груди. Костлявая с косой проверяла, по зубам ли мне уготованные ею веселья. Что ж, я могла вынести компанию девчонки сколько угодно долго, если мне предстояло в ближайшем будущем навестить Князя Тьмы. — Расскажи мне, что ты помнишь о смерти Офелии. Все расскажи. Вообще вся ситуация напоминала мне реконструирование боев времен Второй мировой войны, к которому так любят прибегать различного рода волонтеры, общественники и стайка прозорливых журналистов. Окунаться в прошлое, это как ворошить наполовину сгнивший труп — приносило мало пользы. Я лежала по уши в дерьме, если метафорически, если практически, то отсчитывала секунды до полного отключения. Умереть от точного удара лопатой и истечь кровью — смерть не очень толковая, однако осознание, что для этого меня заставили вырыть себе могилу, вызывало неподдельное восхищение. Потому оставлю вам фрагмент из письма Ксавье, наталкивающий меня на обостренное чувство дежавю. Раннее утро. Могила. Земля. Испуг. Это всё я уже проходила семь лет назад. Оставьте меня в покое, казалось, я делаю финальный вдох, как художник делает финальный штрих на расписанном полотне или музыкант проигрывает финальный аккорд.

40

      Партия в гольф не увенчалась успехом. Гомес о чем-то без продыху вещал, и я удивлялся, как в его-то положении можно быть настолько энергичным. Зеленый газон, предназначенный для игры, успокаивал глаза. Я схватился за клюшку, перебросил ее через плечо, как если бы она не весила ровным счетом ничего, и обернулся, вопросительно вскинув бровь. Гомес держался за сердце, отпуская излюбленные шутки про смерть, ковылял позади и невероятно громко сопел. — Вам помочь, Мистер Аддамс? — Гомес, сынок, — мягко перебил меня тесть, поравнявшись. Мы стояли в отдалении от домика в традиционно мексиканском стиле.       Я знаю, Уэнсдей, что ты презираешь все то, что по определению наполняется оттенками, и что яркий фасад строения, огромные окна в пол, переизбыток освещения наверняка вызовет у тебя эпилептический приступ, но я был счастлив увидеть вторую историческую родину твоего отца. Торпы, в отличие от вашей, а ныне и моей семьи, не отличались сплоченностью — моих потенциальных родственников разбросало по миру, как кеглей по дорожке после неточного удара новичка. Большинство из них обосновались и пустили корни во Франции — европейскую родословную из сердца не вырвешь, некоторые ударились в Азию, а совсем крохотная часть некогда большой семьи Торпов осталась в Америке. Я редко причислял себя к полноценному члену семейства: отец был постоянно неприветлив, занят и холоден, как будто в его сердце вмерзли льды Антарктики. И, наверное, поэтому я полюбил тебя, Аддамс. Жизнь — сценарист с хреновым чувством юмора и большим стажем, однако. — Как давно вы приобрели этот дом и почему здесь? — спросил нетерпеливо я, как бы страхуя Гомеса про случай, если он решит, что его жизненный путь завершен где-то в Мексике на одинаково удаленном расстоянии от поля для гольфа и виллы. — В 1531 году непрямые предки Аддамс перебрались в Мексику и путем завоеваний с испанской стороны очутились здесь. Само поселение считается коренным, так называемый народ соке, — мужчина вдумчиво растягивал слова, глядя под ноги. — Перед рождением гадючки мы с Тиш прикинули, что неплохо было бы вернуться к истокам. — Интересно, — рассудил я, внутренне ликуя от того, что впереди показался вход в дом. — Я же говорил тебе, — прокряхтел тесть, взбираясь на вымощенные камнем ступени. — Что Аддамс происходят от испанского рода, но мы очень любознательны по своей природе, поэтому меняем место дислокации стабильно раз в три-четыре века. — Про любознательность, — в мозгу закрутились шестеренки, являя кадрами воспоминания об Уэнсдей. — в точку.       Мы приехали в Тапихулапу по наставлению Мортиши. Я уже упоминал об обязательной традиции семейки собираться на особо значимые праздники. Не исключением стали предстоящие дни в Мексике. Конец октября ознаменовался на удивление солнечной погодой, а ноябрь обещал быть невероятно богат на осадки, тем не менее те три дня, ради которых мы из США перебирались в соседнюю страну — похоже, собирались быть жаркими. В Штатах вовсю праздновали Хэллоуин, Аддамсы же проповедовали мысль о том, что нам следовало бы отдать дань памяти предкам и почтить своим присутствием «День Мертвых» в городе с труднопроизносимым названием Тапихулапа. Мы с Офелией и дочерью прибыли одними из первых. После подтянулся Пагсли с женой. Ни Тайлера, ни Уэнсдей я еще не видел. — Сави, — обратилась Офелия, выглядывая из-за угла с перепачканными мукой руками. — Ноэль ушла с Камелией любоваться городом. Вас с папой, – она быстро переметнула взгляд в сторону Гомеса. Свела брови к переносице, словно размышляла. — Не дождались. — Хорошо, я буду в спальне. «Сави» — это то, над чем Уэнс обязательно бы посмеялась или иронично вздернула уголки губ, как минимум. Прозвище, данное мне от жены, досталось весьма драматичным образом. Офелия говорила что-то о спасении, спасителе и благодарности, словом, почти что кричащее «save», выкаленное устами на моей груди. Я же себя вряд ли относил к людям с чистыми помыслами и добродетелью. Иногда я из-за этого изрядно терзался, иногда мне было плевать. Настроение отныне зависело от самочувствия жены: периодами на нее накатывала агрессия и истерики — Офелия шарахалась дочери и либо избегала меня, либо настойчиво следовала по пятам. Всё зависело от степени ее маниакальной привязанности, и это было…диковинно. Временами, как сегодня, будто стирался наглядный образ душевнобольной, и супруга являла ту версию себя, которой я был очарован в двадцать четыре. Мортиша лично приготовила спальни для всех детей. Заботливой рукой она обставила комнаты с учетом предпочтений каждого, поэтому меня ничуть не поразило то, что спальня, предназначенная для меня и Офелии, была выдержана в нежно-лиловых тонах. Мрачность присутствовала, но не бросалась в глаза. Я разместился за письменным столом. Так, казалось, миновали часы. Рука беспрестанно выводила новые строки письма. На этот раз я намеревался оставить два послания — одно из которых обязательно должно было достигнуть адресата. Письмо для тебя, Уэнсдей, и письмо для Офелии. Его я почти закончил. Негромкий шорох в дверь заставил меня насупить брови. Пагсли. — Вся семья собралась на ужин, выходи. — Спасибо. — Стушевался я, оборачиваясь к нему с сильным чувством нарастающей тревоги. — Пагсли, а Уэнсдей? — Она здесь.       Когда я вышел к остальным, то заприметил кучерявую рыжую голову, мелькающую среди остальных домочадцев. Камелия, гордо раскинув руки, изображала вертолет, сидя на ногах Галпина. Все присутствующие переговаривались так, словно читали магические заклинания. В комнате, которую Мортиша отвела под столовую, недоставало Пагсли, который, очевидно, выполнял роль зазывалы и сестер Аддамс. Предыдущие несколько часов Офелия с матерью выпекали лакомства в форме крохотных черепков, и потому поговорить нам не удалось. — Подождем Пагсли и девочек, — миролюбиво кивнула Миссис Аддамс, занимая место по правую руку от супруга. Камелия перекочевала на соседний от меня стул и всё интересовалась тем, как собирать и разбирать автомат. Я тогда терпеливо сообщил, что обязательно покажу позже, хотя, по правде говоря, мой максимум — не очень меткая стрельба из лука. — …лия сказала сейчас подойдет. — Уэнсдей, по обыкновению нахмуренная и грациозная, прошла мимо, едва заметно кивая на брошенную реплику брата. — Мама, — сделала реверанс, как во времена правления Людовика Тринадцатого. — Папа. — Повторила. Конечно, меня Аддамс не удостоила своим непомерно равнодушным взглядом, от которого у любого прохожего в глотке спирало воздух, а мое сердце звенело как заведенное. Но я-то мог наблюдать и наблюдал — открыто, с вызовом, вкушая букет чайной розы. Еще одно фирменное снадобье, приставленное ко столу. Разговоры лились рекой, я часто посматривал на дочь, объяснял ей значимость таких вот «скучных», по ее мнению, посиделок, когда в затылке стрельнула резкая боль. Колотая, обжигающая — Офелия не появилась к ужину ни через обещанную минуту, ни через тридцать. А тут уж, Аддамс, когда ежедневно живешь в режиме ожидания кошмара, осознание непоправимого рано или поздно напоминает о себе. Я поднялся на ноги, коротко извинившись. — Уэнс, — решил прервать наш обоюдный обет молчания. — Где ты видела Офелию? — В комнате Уэнсдей, — отвлекаясь от кремового пирожного пробормотал Пагсли вместо девушки. — Я пошел приглашать Уэнсдей ко столу, так как они прибыли позднее всех, и застал их обеих там. — Да, — подала голос Аддамс, не на шутку взвинченная и белесая. Прозрачнее обычного. — Это так. Офелия наведалась ко мне в комнату поприветствовать, а потом… — она изобразила растерянность, и я внутренне натянул терпение до предела. Не было времени паниковать. — Потом пришел я, когда они вели беседу, мы поговорили… — Я и Пагсли вышли, — подхватила рассказ Уэнсдей. Они словно излагали отрепетированную речь, но по тому, как мелко дрожали пальцы Аддамс, я отмел это предположение. Что-то меня все же настораживало. — Офелия сказала, что догонит. — И осталась в твоей комнате? — Я вышел из-за стола, вытирая салфеткой губы. Вытянулся в полный рост, прищурившись следил за Уэнсдей. — Ты это допустила? Соблюдение личных границ для Уэнсдей было священнее, нежели обнаружить однажды, что мир канул в пучину смертельных вирусов. То есть она ожидала этого часа с упоением, но к себе относилась значительно строже и от других требовала соответствовать. Проникнуть в личные апартаменты Уэнсдей Аддамс без страха быть задушенным мне довелось в семнадцать, и то, потому что я гордо носил звание ее «любовного интереса». Понятное дело, они с Офелией притерлись друг к другу за столько лет, но я никогда не замечал за Уэнсдей рвения делиться чем-то запредельно сокровенным с сестрой. — Да, — прожигала меня взглядом. — Я доверяю Офелии, Ксавье. Не приходит — значит есть на то ряд причин.       Не успела Аддамс закатить глаза, как с высоты второго этажа раздался одиночный выстрел. Реакции Уэнсдей в то мгновение можно было только позавидовать. Для меня все последующие часы проходили, как в замедленной черно-белой пленке, она же стремглав пронеслась наверх и скрылась в коридоре. Из-за стола тотчас высыпали все. Я приложил кулак ко рту, соображая, послышался ли мне звук сработавшего пистолета или мы стали жертвами коллективной галлюцинации. Смутно помню, как Гомес велел оставаться всем внизу, как я передал Камелию в руки застывшего столбом Тайлера, как, испытывая подступающий жар, путался в ногах и продолжал по инерции двигаться к комнате Уэнсдей. Мое сердце с грохотом свалилось в пятки. Обезумевшими глазами я смотрел на то, что осталось от Офелии — разрумяненное круглое личико стало серее пепла, из глаз пропала жизнь, в кулаке она стискивала револьвер, невесть откуда появившийся. Я замер на пороге, пока Уэнсдей и вовремя подоспевший Пагсли рассматривали результат моей беспечности. Вмиг стерлись все ориентиры, исчезли мои невыносимые предубеждения о том, что поговорить с Офелией и дать развод — будет правильным решением. Ведь Офелии больше не было. Осталась иссиня-черная оболочка, тело, еще не окоченевшее, но начавшее стремительно синеть, будто кто-то невидимой рукой покрывал жену краской. — Уэнсдей, — зашелся объяснениями Пагсли, однако я вслушивался через раз, если вообще слушал его. Парень сжал предплечья сестры и потребовал позвать персонал, обзавестись уборочными средствами. Она кивнула, испуганная до чертиков. Такой я ее видел впервые. После Пагсли заметил меня. Должно быть, я выглядел немногим лучше, если вообще язык поворачивался так сказать. Аддамс сгребла в охапку какие-то сложенные на столе листы, второпях запихнула их в первый ящик и вихрем проскочила перед моим носом. Я сглотнул, не разбирая собственных чувств. Что-то вроде бы как даже старался храбриться, кивал, отвечал невпопад, не сводя пристального взгляда с трупа жены. В виске зияло одно отверстие, положившее конец жизни Офелии Аддамс, позволявшее мне понять, что супругу я все же любил. Невысказанное осталось жечь мне губы, глаза, вопреки всеобщему стереотипу, увлажнились. Но больше всего я не понимал, как быть с Камелией — как ей объяснить, что мамы не стало. — Выйди, — на автопилоте произнес я, обращаясь к поникшему, сморенному происшедшим Пагсли. — Мне необходимо три минуты. Я целовал холодные руки жены, чувствуя резкий контраст от подступающих жгучих слез в уголках глаз. Обводил кончиками пальцев суховатые на ощупь костяшки, смотрел на нее, смотрел бесконечно долго, будто старался увековечить поистине ангельский облик Офелии. Одна из причин, почему все же она решилась на чудовищный шаг — был я сам. Моя недосказанность, моя трусость и неумение управлять жизнью. Я приложился лбом к еще отдающей тепло через ткань груди и всхлипнул как девчонка. Внутри разверзлась дыра размером с вулканический кратер, но я неустанно шептал «прости». Глаза Офелии померкли, тело отяжелело. Я закрыл их, и когда в комнату возвратился Пагсли, Уэнсдей и Гомес — отпрянул, да так резко, точно я был пойман на месте преступления.

47

      Да, смерть Офелии болезненно сказалась даже на моем состоянии. Я лично участвовала в раскопках могилы для сестры, руководила процессией и гробовщиками. Втайне гордилась ею, так как выбранное для содеянного время было идеально — канун Дня всех Святых и Мертвых — хорошая дата для члена семьи Аддамс. Сакральная. Потому чувство дежавю развернулось с новой силой, когда мы с Камелией принялись за раскопки ямы уже для моего мужа. Да только вырытое пространство предназначалось мне. — Ты в сознании, — констатировала Камелия, кружа надо мной, как акула с распахнутой пастью, готовая заглотить целиком. — Отлично. Вероятно, я все же находилась в бессознательном состоянии несколько минут, так как первым, чего мне хотелось после пробуждения — это пить, испить настолько много воды, чтобы легкие на сто процентов заполнились жидкостью, позволяя мне покинуть этот мир полноценно, а не изнывая от жалящих уколов прошлого. — Уэнсдей, знаешь, в чем твоя ошибка? — продолжала давить не то на жалость, не то на больное Камелия, утирая ладонью перепачканный нос. — Ты никогда меня не замечала, не воспринимала всерьез. Я была всего лишь маленькой девочкой, дочерью твоего любовника, из-за которой вы не могли быть вместе. Но лучше бы вы не скрывались. Что-то крепкое перехватило мои запястья — девчонка готовилась. Готовилась нанести удар вдумчиво. И такое обращение я бы нашла приемлемым, если бы не осознание, что мои уши были вынуждены слушать драматичную историю. — Давай мы пропустим, — я заходилась в кашле. В носовые пазухи проникли клубы пыли. — Слезливо-сопельную историю о том, какая я мразь. Без того тебе это подтвердят все. Офелию это не вернет. — Сосредоточенная на вязании узлов Камелия остановилась. Она завела мои руки над головой и зафиксировала их в таком положении. — Ладно, — сдалась девчонка. Кровь у виска запеклась, но свежая струя продолжала скатываться вниз по щеке. — Тогда краткое содержание, Уэнсдей. Прости меня. Я ожидала, что за этими словами вновь последует серия ударов, способная выбросить меня из этой реальности прочь, но Камелия продвинулась упрямо дальше в своих россказнях. — Это я семь лет назад закопала тебя заживо. — По определению, повидавшая многое, если не всё — кровавые расправы, бесчинства, боль и страх потери, я могла бы рассмеяться в голос, настолько далекой и абсурдной казалась сама мысль об услышанном, тем не менее Камелия не врала. Она действительно сидела, не шелохнувшись, и следила за тем, как я, подобно землистому червяку, извивалась на дне ямы.       Я помню то раннее утро семь лет назад в Мексике. Мы придали земле Офелию в кратчайшие сроки — все без исключения со скорбными лицами, желанием выпотрошить себе внутренности и диким омерзением. Я надеялась, стоя у свежевырытой могилы сестры еще без должного оформления, что в душе меня обольет не вода, смывающая усталость и стыд, а соляная кислота. Я вернулась к себе в комнату под багряно-желтый оркестр цветов в небе, когда ночь еще властвовала над миром, но тонкие, как моя выдержка в то мгновение, лучи утра пробивали брешь в воздушном покрывале. Галпин ретировался с Камелией куда-то вниз, я же размышляла о случившемся на моей кровати. Офелия произвела выстрел в этих четырех стенах. Быстро. Коротко. Вспышкой. Не опомнившись и наверняка не отдавая отчета в действиях. Листы, сваленные мной в ящик, как я узнала позднее, были теми самыми письмами Ксавье. Письмами, которые сподвигли сестру на самоубийство. Посланиями, что помогли ей спустить курок. Оставить меня, Камелию, Торпа наедине со своей утратой. Мы с Ксавье встретились глазами — как дикие кошки на природе, которые познали горечь утраты, бесцельно снующие по родительскому особняку. Ему не удалось сомкнуть глаз в эту ночь, как и мне. И тогда я дала волю слезам — конечно, не впервые в жизни, но то была ситуация, выходящая за рамки моего эмоционального диапазона. Сперва орошала слезами его футболку я, намертво вцепившись в горловину; спустя время Торп уместил голову на моих коленях и сыпал бессвязными репликами, на которые в здравом уме я бы обязательно обозлилась, но тогда не могла. Ксавье уснул на кровати в моей спальне, я же выскользнула вниз — организм срочно требовал насыщения кислородом, так как легкие сложились гармошкой от неистового жара, а глаза превратились в два высохших озера. Я никому, кроме Торпа, не позволила бы лицезреть акт моей слабости. Там все и случилось: раннее утро. Могила. Земля. Испуг. Из неутешительной череды воспоминаний семилетней давности меня выдернула Камелия, щебечущая на ухо признания. Я широко распахнула глаза и стала рьяно сопротивляться: если тогда меня чудом вызволил Ксавье, то сейчас, откровенно скажем, шансы на спасения таяли. Мне не хотелось прощаться с жизнью, вопреки той накатывающей эйфории, которой я поддалась несколькими минутами ранее. Словно организм очнулся ото сна, восставал против того, чтобы быть погребенным заживо. Снова. — Как? — В семь лет я увидела тебя и папу вместе. — Заходила издалека Камелия, костяшками пальцев касаясь моих щек. — Видела слезы мамы, ее подавленное состояние. Истерики по ночам в подушку. Хотела помочь, быть рядом. А потом… она перестала признавать меня, стала бояться. Каково это, чувствовать себя изгоем при живых родителях, а? Девчонку охватила непосильная дрожь, и она тут же обхватила сотрясающиеся плечи руками. Я гипнотизировала ее взглядом молча — разумеется, я догадывалась, куда заведет нас моток этой душещипательной трагедии, но держала язык за зубами. — А Ксавье? — Папа получился хорошим отцом. Правда. Хоть я и говорила, — она подарила мне вымученную улыбку, я же хотела подавиться от отвращения. — что мне нравится Тайлер, но папу я люблю. Мы с ним вместе все детство куда-то ездили, что-то делали. У него оказалось два недостатка: работа и ты. С первым я смирилась, со вторым — ни в жизнь. Я улыбнулась, понимая, насколько бурную реакцию вызывала. Это пугало и вдохновляло одновременно. — Я стала больше времени проводить в компании Фестера и бабушки. Фестер показал мне, как работать с динамитом, где раздобыть мышьяк и еще кучу ядов. Обучил боевым искусствам с десяти лет. — Давай к делу. — Чаша моего терпения лопалась с каждой минутой промедления, конечности, стянутые узлом, начинали покалывать. — Помнишь, Уэнсдей, — Камелия поднялась, описывая круги вокруг моего тела. — в Англии ты рассказывала мне о девочке Хью, которая мстила за убийство матери? Конечно, я помнила и помнила отчетливо; Хью — главная героиня первой линейки моих романов, над которыми я корпела с заядлостью обезумевшего клирика и днем и ночью. — В тринадцать, когда умерла мама, вы все так были заняты, что не заметили моего присутствия. Оно понятно: я не высовывалась из-за порога, но прекрасно видела тебя, склоненную над телом мамы. Безумный взгляд отца и потерянного Пагсли. — Ты подумала, что я убила Офелию, — сцепив зубы, озвучила я очевидное, так как меня одолевало головокружение. — Да, — твердый кивок головой. — В тринадцать я уже знала благодаря Фестеру, какой дозой хлороформа пропитать платок, чтобы вырубить тебя. Украла ночью у могильщиков лопату, нашла старый деревянный ящик на свалке… Я расхохоталась — колики в животе, ползущие куда-то вверх до грудины, мешали дышать размеренно, тело отказывалось функционировать должным образом. Камелию мое поведение подвело к черте бешенства: она встала в полный рост, плюнула мне куда-то в ноги и вскочила на поверхность, зачерпывая лопатой горсть земли. — Продолжай. — Не унималась я, перед кончиной хотелось бы знать историю до финала. — Твое легкое тело донести и уложить в заранее подготовленный ящик не составило труда. Закопать тоже. — Голос торжественно звенел под кронами раскидистых дубов, наливался нечеловеческой яростью. — А что же произошло потом? — Отец и его глупая привычка курить. Я вернулась в дом, когда все спали — зареванная и уставшая, легла в постель. А потом, утром… — Ты услышала что? — Я услышала разговор Пагсли и отца о Сталкере и покушении на твою жизнь. — Согласилась Камелия, бросая кучки земли вниз. Пока она намеренно не ссыпала породу на лицо, покрывая лишь ноги. — Я действительно думала, что за мной охотился Сталкер. — Призналась я, не подавая вида в том, что все мои внутренности скукожились в ожидании бесславной кончины. — Отец сказал, что отправился на могилу мамы. Он курил и был там. Заметил новую выкопанную могилу, засыпанную землей. Так и нашел тебя.       Да, Ксавье взаправду обнаружил меня по счастливой случайности. Я смутно улавливала свои ощущения в тот момент сквозь призму затуманенности рассудка и сна. Девчонка рассчитывала на то, что я попросту задохнусь, не очнувшись, но жизнь распорядилась иначе. Я увидела Торпа, вынимающего меня так бережно, словно антикварную куклу из фарфора, из деревянного ящика. Он так трясся, что меня раскачивало из стороны в сторону, тело пронзило болью, а язык отказывался изрыгать ругательства относительно его сентиментальности. Дважды за сутки он исходил слезами как девчонка, а я просто спала. Я думала, что спала. — Я успокоилась, когда услышала уже днем, что вы договорились не встречаться больше никогда. — Огорошила откровением Торп, и из моего горла вырвался изматывающий стон. Не тот, к которому вы привыкли, а досадный. — И почему передумала сейчас? Офелия же сказала, что я не убивала ее. — Потому что я довожу начатое до конца, — выпалила дробью Камелия, ногой налегая на металлическую часть лопаты. — И на этот раз выбрала место подальше. — Похвально. — Головокружение подбиралось к мозгу, и очень скоро я натурально запаниковала. — Очень жаль, Уэнсдей, мне очень жаль.       Пространство облаков стало постепенно затягиваться проплешинами земли. Сухой, попадающей мне в рот, забивающей нос и глаза. Отдельные комья летели куда-то в район груди, и вскоре земли стало так много, что я стала ощущать тяжесть. Я задерживала дыхание, хотя все это не могла не назвать оттягиванием неизбежного. На задворках сознания испытывали на прочность мои нервы скрежет лопаты и оголтелые вздохи Камелии, а после все стихло. Как будто уши заложили ватой. Я не шевелилась, так как любая попытка выбраться неизменно оканчивалась усугублением ситуации в виде более плотного слоя земли. Она сдавливала меня отовсюду. Ловушка казалась неразрешимой и непроходимой. Вечность миновала с той поры, когда я, уже на издыхании, уловила крохотный проблеск наползающего света. Ресницы затрепетали, горло засаднило. Чьи-то руки выволокли меня наружу рывком, тряхнули пару раз и взвалили на плечо. — Спасибо, Ларч, — безэмоционально произнес Ксавье, выравнивая непосильную ношу в виде меня. — За бдительность. Торп остановился, периодически посматривая, жива ли я. Ларч куда-то испарился, пока я заново постигала границы реальности и то, где нахожусь. Мысли упрямо не хотели складываться в предложения. Я уяснила одно: мы с Ксавье все еще двигались по фамильному кладбищу абсолютно наедине. Глаза, заволоченные слезами от внушительной дозы земли в них, отказывались открываться. Щекой я привалилась к плечу мужчины, вгрызаясь в покрытые кровавой коростой губы. Все оттенки слились в водоворот — я была не в состоянии распознать ни тот промежуток пути, по которому следовал Ксавье, ни пейзаж вокруг. На ощупь, как крот, принюхивалась к запаху дождя, витающему в воздухе, и сильнее вдавливала полумесяцы ногтей в его кожу. — Уэнс, посмотри на меня. — Меня усадили на что-то прохладное, обхватили теплыми, как обжигающие угли, ладошками. Силуэт Ксавье размазывался уродливой кляксой перед глазами. А он все глядел и глядел, увлеченный игрой в заботливого семьянина. Глухой смешок, больше похожий на рык при смерти, вырвался из моего горла. — Что произошло? — он спас меня второй раз, естественно, я горела желанием узнать, какова цена этого широкого патриархального жеста. — Ларч проследил за вами с Камелией. А когда понял, к чему все идет, сообщил нам. — Торп отвинтил крышку газировки и приложил к моим губам. Даю на отсечение обе руки — ничего вкуснее и питательнее я не пробовала. Я выцедила всю тару до последней капли и тут же ощутила общее недомогание. Ксавье поспешил откупорить вторую бутылку и мигом ополоснул от грязи мое лицо и испещренные ссадинами ладони. Одна мысль сменяла другую, но я прежде никогда не чувствовала себя настолько ослабленной. Торп, не отвечая ни на один из вопросов, посланных ему в спину другими членами семьи, буквально протиснулся в дверной проем моей комнаты и тут же увернулся, ошеломленно уставившись на сработавшую ловушку. — По всей комнате установлены ловушки, — посчитала нужным сообщить, свисая на руках Торпа тряпичной куклой. — Иди по диагонали на сорок градусов к северу. Там ванная. — А в ванной? — Там их нет. Ксавье помог мне избавиться от того, что Мортиша гордо называла платьем, втащил в душевую кабину и выкрутил ледяную воду до упора. Капли забарабанили по спине и сведенным лопаткам, соскользнули вниз по ребрам, превращая тело в сплошной морозильный сосуд. Рассудок прояснялся, туманная поволока больше не мешала дышать. Затем я переключила температурный режим, и меня обдало волной пара. — Ксавье? — набравшись сил, пролепетала я, прислушиваясь к шуму извне. — Я помню, — откликнулся он, показываясь расплывчатой фигурой за стеклом. — Большое черное для тела, маленькое для волос и совсем маленькое для лица. — Темнейший, как банальны твои познания, — прокомментировала я слова, прислонившись лбом к стене. Черная вода понемногу окрашивалась в белый, то есть капли становились прозрачными. Торп не подглядывал. Закинул полотенце на дверь и терпеливо ждал моего выхода со скрещенными на животе руками. — Ты как? — Не могу не осознавать бренность этого мира новым просветленным взглядом. Торп сардонически усмехнулся, стараясь не выказывать интереса моим оголенным участкам тела. Пришлось долго возиться с колтунами, которые выросли на макушке вместо привычных волос, искать более-менее подходящую одежду. — Голодна? При упоминании еды меня наверняка бы вывернуло наизнанку, но Торп не повторил вопроса, я же не ответила. Куда больше меня волновало следующее: — Где Камелия? — С отцом и Фестером. — Неохотно буркнул Ксавье, натыкаясь на мой неприветливый, измотанный вид в отражении зеркала. — Расскажи мне все, Уэнсдей. Меня передернуло от услышанного — все-таки у отца и дочери имелись кое-какие идентичные…свойства. Но информацией я поделилась безо всякого энтузиазма — плевать на девчонку, в некотором роде я поплатилась за собственные изъяны, мной воспользовались и сделали это, признаюсь, впечатляюще. С каждым впитанным словом, произнесенной репликой, Ксавье все больше зверел — та часть темной стороны, которая закоптилась у него где-то под сердцем, выходила плавно наружу. Оскал убийцы украсил сжатую линию губ. — Не убьешь же ты ее наконец, — осторожно выдвинула теорию я и прихлопнула рот: по невменяемости Ксавье в эту минуту превосходил меня по всем параметрам. — Нет, — прохрипел Торп, когда я закончила плести косу. — Я пойду. — Ксавье? Он развернулся, распаленный моим повествованием. Настолько диким я Торпа не видела никогда, у меня перехватило дыхание. Если в случае с Тайлером он вел себя хладнокровно, то в комнате Ксавье побил все рекорды по гневу. У него на лице впору было вешать ярлык: «Опасно для жизни». А потом Торп себя отпустил — орал со звенящим ревом забитого животного, нарезал прямоугольники по комнате, огибая все тайники с капканами. Таким вызверенным, бешенным я его не помнила, однако общались мы на повышенных тонах не впервые — будто мне снова семнадцать и я стою около решетки, за которой прикованный кандалами Торп сыплет обвинениями. — Еще хоть раз, Аддамс, — Ксавье выпятил грудь, двигаясь по направлению ко мне. Я могла бы его треснуть чем-нибудь тяжелым, например, стоящей неподалеку статуэткой Будды, но мне до трясучки в пальцах нравилось это безумие. — Еще хоть раз ты наплюешь на мои просьбы! Ксавье приблизился, и я носом впечаталась в его грудь. Залилась краской и улыбалась как ребенок, получивший долгожданную игрушку. — И что будет? — с вызовом выдавила из себя я, понимая, что насквозь пропахла мятным мылом. Но все же землистый аромат въелся, видимо, в поры. — Я подвешу тебя, как рождественского кролика над дверью, либо вместо колокольчиков и буду смотреть на то, как ты заунывно разражаешься проклятиями. Я выставила блок, потому что дальше была только стена, а между нашими телами не осталось ни миллиметра. Такой Ксавье дурманил, восхищал, сковывал меня. Я вцепилась в его губы так, словно они последнее, за что мне предстояло держаться. Сминала их, зализывая места укусов новыми поцелуями. Затылок горел от крепкой хватки, волосы натянулись, как корабельные тросы. Мы изголодались, упивались и дрожали от возбуждения, закипающей лавы эмоций и выплескивали их поцелуями. Грубыми, рваными, животными. Так, чтоб язык к языку, нос к носу, а тела переплелись в требовательной пульсации. — Мы не оговаривали степень наших отношений, — процедила я, когда Ксавье переключился на мою шею и оставил дразнящий укус. Воздух вокруг него наэлектризовался. — Ты хочешь формальностей? — невнятно прошептал он мне на ухо и оставил след от зубов на ключице. Ни о какой томленной нежности не могло быть и речи. — Хочу, — издевательски ответила, пробираясь пальцами к выступающим позвонкам Торпа. — Но не формальностей. Быть твоей. К черту. — Уэнс, — отскочил как ошпаренный Ксавье, немигающим взглядом оценивая мою не совсем скрытую фигуру. Одно его касание, и я бы предстала какой-нибудь античной статуей, стоило только Торпу быть немного настойчивее. — Ты еще слишком слаба, не сейчас. Запустил пятерню в волосы и отвернулся. Я знала, что это решение далось ему с трудом, но настаивать не стала. Действительно неподходящее время. Ксавье удалился в гостиную, я присоединилась чуть позже. За столом с огромными кругами под глазами и впалыми лицами сидели все члены семьи, кроме Винсента и Камелии. Они не стали играть на моих нервах, показательно сочувствовать и многозначительно помалкивать при моем появлении. Я плюхнулась на стул, ничуть не удивленная тем, что о недавнем происшествии напоминал только аромат хлорки. Ни тела Галпина, погруженного в мешок, ни следов крови, ни орудия убийства. — Уэнсдей, — привлек, колеблясь, мое внимание Пагсли, стреляя глазами. Что-то не давало ему покоя. — Я хочу попросить прощения. Я недоуменно воззрилась на него, проведя кончиком указательного пальца по ободку изысканной черной чашки с золотым отливом. Тройной эспрессо возвращал меня к жизни. — Продолжай. — Это я подложил тебе письма Ксавье. — Торп замер, я тоже. — Семь лет назад, когда Ксавье спустился на ужин, я увидел на столе письма. Я почти не читал их, правда. Слова «Wednesday» и «I wanna be yours» как-то… — он почесал затылок, словно вшивый кот. — Сложились в моей голове. И я надеялся, что вы больше не будете ломать себе жизни. Я сложила руки на столе перед собой и поджала губы. Одной тайной стало меньше. Шикарно. — Так… — встрял в полемику Ксавье, потягивая облепиховый чай судя по запаху. — Может, Сталкер это ты? — Пагсли вздрогнул, я состроила гримасу непонимания. Предположение интересное, но только брату бы не хватило смелости. Наверное. — Ой нет, — обыденно всплеснул руками Фестер, до этого препирающийся с непоседливой собакой. — Я забыл сказать, тучка. Сталкером все это время был я. Эспрессо обожгло горло кипятком. К такого рода признаниям я была не готова. Сложно было представить, что сидящий передо мной Фестер — тот самый человек, который терроризировал меня на протяжении трех десятков лет. Меж тем он продолжал: — Тридцать лет назад, когда моя маленькая протеже с косичками была поглощена поиском Хайда, посвятила меня в подробности плана поимки монстра, мне в голову пришла одна идея. — Зачем? — тихим голосом поинтересовался Торп, выглядящий, как помятый жизнью оборванец. Впрочем, не думаю, что я могла бы быть лучше. — Потом Уэнсдей сказала мне, что ей скучно в Неверморе, когда, как она выразилась, она узнала, кто чудовище. Пусть для начала ошибочно. А затем я придумал такую забаву. Подключил для слежения Вещь, который сутками напролет был у Уэнсдей под боком, стимулировал ее не расслабляться, не терять бдительность и заодно присматривал. — Пожал плечами Фестер с лукавой ухмылкой. — Но… — оторопело соображала я. — В Испании за вами следил Вещь, — загибал пальцы дядя. — И в Марокко, и дома, и все время в Неверморе — это всегда были мы. — А сейчас что это был за фокус с раздеванием, м? Там после того, как я обратилась… — Импровизация Вещи, наверное. — Мужчина поднял две ладони вверх, как бы показывая свою непричастность. — Точно не я. Я сложила руки в кулаки, мысленно досчитала до десяти и опустошила чашку крупными глотками. Гнев собирался на кончиках пальцев, требовал силы, собранности. Я уже поднялась, чтобы призвать дядю к ответу за то, что я как ненормальная проживала эти годы под эгидой паранойи, страдала неразрешимостью задачи, а он…он.. и тут вдруг со стороны двери послышался характерный звук затвора.       Раздалась оглушительная канонада выстрелов. Один за другим они сеяли панику, разукрашивали стены, пол и потолок кровью обескураженных людей. Я машинально пригнулась, когда пуля, предназначенная мне, со свистом рассекла воздух аккурат над головой. Прищурившись, сквозь белую дымку, нестихающий грохот и крики, я увидела знакомые туфли, а после нашла затравленный, до смерти напуганный взгляд Ксавье. Он спрятался по другую сторону стола. Стрелок приближался с полным ощущением триумфа, посмотрел на свое детище — сваленную в кучу гору трупов. — Ну что, — заискивающим тоном обратилась Камелия к Ксавье с дробовиком наперевес. — Папочка, теперь ты знаешь, что бывает с детьми, которых ставят на второе место. После любовниц. Камелия была безумна. Решительна и тотально бездушна. Может быть, в другой день, час, в ином мире я бы подхватила ее порыв, но не здесь. — Интересно, что убивать тебя мне не хотелось изначально, папа. — Ксавье таращился на нее, отполз чуть назад, чтобы дуло не упиралось так явственно в шею. Я подползла к нему ближе. Судя по звенящей тишине и отсутствии Винсента рядом с Мисс Торп — и он больше не числился среди живых. — Но ты опять выбрал Аддамс. Поразительно. Прозвучал выстрел, и в следующую секунду мозги Ксавье расписной мозаикой украсили стену. Крик застрял в горле. Я выползла на четвереньках из-под стола, схватила нож и метнула в Камелию. Промахнулась, заодно привлекла ее внимание. — Я же сказала, что довожу начатое до конца. — Сладким голосом протянула она, и прогремел выстрел. Я погрузилась во мрак. Мое сердце, как и сердце Торпа, перестало отбивать удары.