Сердце в тысячу свечей

США

17

Будто раскаленная магма понеслась по артериям, бугристой волной ударила по вискам, и я с жадным кряканием распахнула глаза. Магма никуда не делась — кожа зудела настолько неистово, что я порывалась освежевать себя, лишь бы неизбирательная пытка огнем прекратилась. — Уэнсдей, — заверещала над ухом Синклер, схватившись за прежде педантично сложенные конспекты по фармакологии. Она стала наворачивать круги надо мной, как черт с опахалом, раздувая при этом смешно губы. — Уэнсдей, наконец ты пришла в себя!       Я вымученно извернулась, разминая затекшие от долгосрочного сидения плечи и шею, хруст которых произвел на меня…глубокое впечатление. Энид продолжала бесноваться и размахивать тетрадными листами. На кукольном лице с ясными голубыми глазами проступил предательский румянец, так, будто ее ужалили пчелы Юджина. Она хлюпала носом, слезливо таращилась на меня, как на привидение, и не оставляла попыток привести в чувства, охладить безбожно раскаленную по ощущениям кожу. Рукотворный вентилятор стараниями соседки, похоже, начинал действовать — уже через минуту ко мне вернулась трезвость рассудка и расчетливость. Именно по этой причине я намеревалась пропустить писательский час, именно поэтому в голове сам собой вызрел план. Я выровнялась, как оловянный солдатик, подняла вверх одну руку, хотя движение мгновенно оценила, как вынужденно механическое. Видимо, организм, изнуренный долгим погружением в видение, до конца не восстановился. А вообще-то, знаете, что… это абсолютно точно было видение. Феноменальное. Захватывающее. Фатальное. Вещь резво в два прыжка спикировал с пола на покрытую лаком поверхность стола и нетерпеливо постучал по моим пальцам. — Так, значит, это твоих рук дело?! — фотографическая память щедро подкидывала мне картинки и образы из головы, где Фестер делился информацией. — Все ты понимаешь! Я раздосадовано хлопнула Вещь по тыльной стороне, припечатывая его ко столу острием канцелярского ножа, так кстати выуженного из формы для письменных принадлежностей. Для запугивания мелкого засранца инструмент нашелся подходящий. Вещь ворочался, пытался ползти в направлении визжащей Синклер, которая остановилась как вкопанная с бумажным веером. Еще и конспекты измяла. Темнейший, дай мне сил. — Уэнсдей, что происходит? — девичий голос перешел на фальцет, звеня, как сирена. — Что с тобой?! Придаток трепыхался под тяжестью вонзенного лезвия и требовал даровать ему милости. Я чересчур детально запомнила то, что наверняка мне бы надлежало забыть, но перед этим надо было обязательно проверить. Чтобы не ставить под сомнения свои детективные навыки. Вопрос, прозвучавший из уст Энид, мне пришлось проигнорировать — не пересказывать же ей, в конце концов, историю, что подразумевала под собой несколько десятилетий? Первостепенную важность занимал Вещь — услужливая, лебезящая, двуличная конечность, которая надежно хранила свой маленький грязный секрет. Я обернулась через плечо: Энид немного попятилась к центру комнаты, ошарашенными глазами взирая на то, как я хладнокровно пригвоздила одного из членов семьи. Ужас читался в ее расширенных зрачках. — Что…? — У нее перехватило дыхание: верный признак начинающейся панической атаки. Дело дрянь. — Энид, — жестко проговорила я, ведя плечом, которое до сих пор ныло. — Иди в ванную, у тебя тушь потекла. Мне во что бы то ни стало нужно было, чтобы девушка удалилась и, похоже, надолго. Как только за соседкой закрылась с противным скрипом дверь — надо было уже давно смазать петли — вперила равнодушный взгляд на замершего друга. — В общем, — громогласно начала я. Церемониться с ним и заботиться о состоянии кутикулы не было времени, — говоришь правду — я перевязываю тебе рану и продолжаю и дальше быть твоим худшим кошмаром. Лукавишь и лжешь — и мы прощаемся, Вещь, ты услышал меня? В знак согласия придаток плавно вильнул указательным пальцем, точно раскачивал невидимый маятник. Где-то за стеной послышались характерные звуки набирающей обороты истерики. Надо будет оставить Вещь с гиперэмоциональной соседкой. — Ты и Фестер — сталкеры? — Конечность забилась в панике, желая улизнуть, и я усилила давление на ладонь. Он активно забарабанил покрученными пальцами. Впрочем, если Вещь и дальше будет упрямиться, то культяпки вместо пальцев мигом вернут ему память. После недолгих колебаний друг сдался и показал набором жестов «Да, это я. Мы». — Как давно? — продолжала допрос, не вызволяя его из плена зазубренных краев ножа. «С начала нового семестра. Я помогаю Фестеру, Уэнсдей, он пооб…».       Досматривать признательную, полную трогательных моментов речь с предусмотрительными паузами, я не стала. Зато теперь точно знала, что события, показанные мне по ту, изнаночную сторону мира, начинали сбываться, а это означало только одно — мне следовало бы быть осторожной, а не опрометчивой. Вещь скандировал пальцами что-то еще, однако не он стал объектом моего внимания, а тетрадь . Обычная, исполосованная полями в клетку. Я подхватилась и, превозмогая боль в ногах, тотчас взялась за перечитывание. Придаток скрючился. Перед моим носом полтора семестра кружил предатель с такой ценной реликвией, многочисленными уликами и прямой причастностью, пока я носилась за призрачным сталкером. Злилась. Изнемогала от бессилия. Бросалась в пламя гнева и срывалась на…близкое, да, так корректнее, окружение. На всех остальных мне было плевать. На Дивину, Кента, может быть, Бьянку, с которой мы после битвы с Крекстоуном заключили магический альянс. Я прониклась к ней своеобразным уважением, однако не считала, что когда-нибудь буду способна отдать, например, жизнь в угоду спасения сирены. Что до остальных обитателей Невермора — троекратно плевать. Академия не признает слабых, я же не переношу тех, кто меня обожествляет. Чушь собачья, не стоящая ни грамма моего времени.       Но исключения у меня были, точнее, не исключения, а так… представьте, что я небрежно отмахнулась. Правки. Я внесла правки в общий уклад своего ежедневного расписания и большую часть времени с недавних пор проводила в окружении Энид, Юджина и не обремененного интеллектом змееныша. Чего не сделаешь ради того, чтобы хоть раз в день писать в гробовой тишине, а не под волчьи завывания о сложности человеческих взаимоотношений. А еще был Ксавье Торп. Прискорбно осознавать, что показатели моего организма, адаптированного к низким температурам, громким и веселым выпадам Синклер, давали сбой при появлении художника. К солнечному сплетению словно подносили каленное докрасна железо и точно клеймили меня, как скот на убой, ресницы непроизвольно начинали подрагивать, а ноги делались неуправляемыми. И это безосновательное мракобесие не оставляло меня на протяжении нескольких месяцев. Пока я распиналась Вам об изменениях в жизни и вместе с тем листала, я бы назвала ее, тетрадь Смерти, Вещь скользил по столу, словно червь. — Я это… — вырвала с остервенением несколько приклеенных к страницам фото, тыкнула пальцем в тетрадь, воинственно косясь на притихшего друга. — Конфискую. Немедленно. — Найденный бумажный артефакт я спрятала в закромах походного рюкзака, втянула носом воздух. Кровь. Пахло кровью. — Я помогу, — уже более миролюбиво отозвалась я, вынимая нож из внутренностей Вещи. Алая жидкость сию минуту хлынула из образованной раны. Обработать повреждение придатка я смогла быстро и ловко — на промедление времени совсем не осталось. Задуманное надлежало осуществить в ближайшие часы, а то и минуты. — Обещай мне, Вещь, — глухо произнесла я, аккуратно перекладывая миниатюрного и шустрого члена семьи на кровать. — Что больше ты меня не предашь. Не то следующий укол окажется смертельным. Он пошевелил перемотанными пальцами, клятвенно заверяя в своей верности, и тут же из дверного проема показалась светлая макушка Энид. Девушка все еще выглядела страшно измученной, но хотя бы не набрасывалась на меня с удушающими объятиями. Мой сущий кошмар во плоти. — Сколько времени я провела в бессознательном состоянии? — Ты писала р-р-роман… — запинаясь, пробормотала Синклер, рассматривая носки тошнотворно розовых ботинок. Я как бы в подтверждение взглянула в сторону отставленной печатной машинки — каретка едва отклонилась, последнее слово, напечатанное мной, оказалось написано неверно на листе с пожеванными краями. — А потом неожиданно издала такой звук, такой звук… Господь, она снова разразилась слезами, по степени силы не уступающими дождю за окном. — Энид, я спросила по существу! — Да, прости, — протянула девушка и рухнула на кровать, подпирая голову руками. — Два часа. Примерно…да. — Сколько? — ошарашенно воззрилась я. Честное слово, я подумала, будто у меня разыгралась фантазия или посетили слуховые галлюцинации. — Два часа. — Ты не могла меня привести в чувства? Обратиться к Мортише или Вещи? — Твоя мать сказала, — неохотно поделилась Энид, сглатывая болезненный ком в горле. — Чтоб я не вмешивалась в естественный ход вещей и, если кровь носом у тебя не шла, значит паниковать не стоило. — Чушь. — фыркнула я, понимая, что в идеально вылепленной картинке из моей головы недоставало паззлов. — Нет, — тряхнула влажными от воды волосами Энид, глядя на меня затуманенным взглядом. На Невермор и прилегающий к нему город медленно опускалась густая, черная ночь. Прелесть ее состояла в том, что дождь грохотал по подоконникам, шуршал и манил узорчатыми вспышками молний. Воскресенье — то есть начало новой недели обещалось быть увлекательным . Я скосила глаза в сторону мирно покоящегося на кровати рюкзака. Что-то во мне предательски надломилось, нечто такое, чему я впоследствии не смогла найти логичных объяснений. Магма словно смешалась, если вовсе не заменила кровь, насколько бешено колотилось сердце. Я раньше и не догадывалась о его существовании с точки зрения эмоционального диапазона. Орган, перекачивающий кровь по желудочкам и впоследствии отвечающий за то, что я была обречена сейчас смотреть на раскрасневшуюся Синклер и раненного Вещь. Я колебалась. Одна часть меня — воинственная, медленно, но уверенно выпускала когти, принуждая сорваться к чертям собачьим в ангар для лодок на острове Ворона и надрать хорошенько зад самоуверенному Тайлеру, что наверняка расставил для меня силки и нынче выжидал удобного часа для нападения. Вторая — рациональная, сигнализировала прекратить и лечь спать, принимая видение за игру воображения. Третья, да пребудет со мной сила Геенны Огненной, романтичная — настаивала тут же бежать в мастерскую Торпа и попытаться что-нибудь исправить, в конце концов, разузнать, а не было ли у него странных сновидений. И Оскар за самый неэффективный выбор достался, конечно же, мне. Будто оковы стряхнули с моих плеч, точно кожа от костей отслоилась — стало вмиг так легко. Я готова была воспарить в Небеса, даже если после такого своеволия мне было предначертано Чистилище. Я сорвалась с места, пораженная не то беснующейся молнией за окном, не то кольчатой догадкой о личной глупости, и стала закидывать второпях все необходимое снаряжение в рюкзак. Попутно раздавала указания. За полтора года пребывания в академии это стало нашей с Энид традицией, линией обороны и совместного проживания. Я делаю — она не лезет, я советую — она принимает решение. В общем, ровно через десять минут я, вооружившись арсеналом для поимки Галпина, остановилась у края окна, высматривая выгодный угол обзора. Ливень стоял стеной, уровень видимости соответствовал погодным условиям. — Уэнсдей, самоубийство — это не выход! — Вышла из оцепенения Синклер, чуть ли не сшибая меня с ног миниатюрным телом. — Что? — Ну… — замялась она, как блеющая овца, складывая руки перед собой в замок. Волнение выдавало ее с потрохами. — Я тебя не понимаю. Ты после видения… изменилась. Едва ли бы она не тронулась головой после той порции кошмара, что мне пришлось пережить. Да сетчатку выжечь борной кислотой было бы несколько гуманнее, нежели еще хоть раз перенести подобное. Вслух я дискутировать об этом, конечно же, не стала. Только лишь сверкнула глазами, собираясь совершить прыжок в чернильную пасть ночи. — Если я не вернусь к утру, — обернувшись, решила поставить соседку в известность. — Иди к Аяксу или к Ксавье. — Что происходит, Уэнсдей? — нижняя губа Энид изрядно оттопырилась, что фигурально демонстрировало степень ее замешательства, да только я уже распласталась на покрытой черными рытвинами земле, а крик девушки утонул в шелесте капель. События из видения просочились в реальность. Катастрофа. Стать подневольной затворницей Галпина я не хотела и тогда поняла, что мне кровь из носа нужно было попасть в Святую святых Ксавье Торпа; ради этого я пустилась галопом в гущу лесных зарослей.

* * *

      Я стала своеобразным продолжением стихии: вода залилась в ботинки, делая их более неподъемными, грязевые потоки в быстром темпе скользили по тропинкам, одежда в секунду превратилась в свалявшийся кусок ткани. Волосы спутались и напоминали сплошное воронье гнездо. Лёгкие горели огнем от скоростного бега. Я добиралась по памяти — запыхавшаяся, дикая, как голодная гиена, промокшая до нитки. Покосившийся фасад здания появился уже тогда, когда я чуть ли не налетела на постройку, носом приложившись к деревянной стене. И надеялась, что я не окончательно тронулась умом — Ксавье, очевидно, находился в академии, а не в мастерской в самый разгар непогоды. Где-то над ухом жалобно заскрипели ветви деревьев, ветер хлестанул меня по лицу. Освещение внутри действительно отсутствовало. Я дёрнула рывком дверь, которая неохотно, но поддалась. Я ошиблась. Ксавье Торп был на своем рабочем месте, только увиденное здорово отпечаталось на сетчатке на долгие годы вперёд. Вы знаете диапазон моих страхов, можете по достоинству оценить уникальность моего вкуса, но я растерялась. При виде Торпа, распластавшегося за столом. С повисшими руками, с абсолютно пустым взглядом зелёных очей, уложенными волосами строго на правую сторону, с пеной у рта. Он не подавал признаков жизни.       Почти всё в мастерской оставалось на прежних местах, в последнее время я зачастила с гостевыми визитами к Торпу, потому мне не составило труда распознать местоположение некоторых вещей. Мастихины были свалены на пол с деревянной подставки, словно нарочно оказались опрокинуты, лужа из акварельных красок сияла на полу, в нос ударил запах чернил — острый и въедливый. Я потянулась к шнурку, и комната тотчас озарилась мягким желтоватым светом. До этого искаженную болью гримасу Ксавье я видела благодаря жидкой полосе внешнего света. Волосы на затылке поднялись при виде этой картины. Не натюрморта, не портрета, не репродукции, а от лишенного жизни тела. Тошнота вмиг подкатила к горлу. Я перешагивала аккуратно через множество лакокрасочных материалов, заприметила в углу сарая оставленные альбомы из жесткой бумаги, на которые попала дождевая вода. Слишком много щелей было в этом здании. Знаете, по первому впечатлению, я как будто стала главной героиней фильма ужасов. Та самая кульминационная сцена, где обычно бестолковый персонаж оказывается в эпицентре событий, а дальше умирает. Я бы хотела сейчас свести счеты с жизнью. По ощущениям здесь будто бы орудовал врач-психопат или агрессивный циклон «Анна» . Кто-то определенно опередил меня и навестил Ксавье первым. Скрежет собственных зубов я почти не расслышала из-за разрозненного биения сердца. Я догадывалась кто. И намеревалась воплотить в реальность излюбленное: «Я не верю ни в Ад, ни в Рай, зато верю в месть» . В случае с Тайлером, моя месть будет не холодным блюдом, а морозильной отравой, что отправит его в худший из миров. Приблизилась к телу и, мысленно отсчитывая до трех, приложила два пальца на линию пульса. Надежды не осталось никакой, но не проверить было бы вопиющим преступлением. Руки заходились в истеричной тряске. Клянусь памятью о Нероне, такое я переживала впервые. Слезные железы, видимо, отрабатывали на «А» с плюсом , потому что…фух, потому что через мгновение с моих глаз сорвались первые гроздья слез. Они омывали мои щеки, стекали по подбородку и падали на белесые щеки Ксавье. Долго. Непозволительно долго я возилась с пульсом, но парень оказался жив. Надежда расправила крылья, и я снова позволила себе быть собранной и мстительной. Вокруг головы Торпа — среди художественных принадлежностей и вороха бракованных работ — валялась горсть округлых таблеток. Белых и синих с неопознанной маркировкой. Неопознанной для несведущих. Мне хватило примерно семь секунд, чтобы опознать препарат под действием тусклой лампы под потолком. Кружева паутины на цоколе нисколько не помешали, к счастью, моему расследованию, однако счет шел на минуты. Минуты, которые я себе не прощу ни в жизнь, если не одолею смерть в этой схватке. Данный препарат, что я нашла на столе Ксавье, многие считают относительно безобидным. До поры. Пока привыкание не спалит к чертям ваши вены, пока боль не будет соседствовать с эйфорией, а все звуки мира померкнут под тяжестью век. Тианептин — гребаный антидепрессант, не входящий в реестр разрешенных лекарств во многих штатах. Из-под полы достать, вероятно, не составило бы труда никому: успокаивает нервную систему, нормализует сон, но, в конце концов, действует как сраный опиат. Налицо передозировка. Либо же насильственное измывательство. По первичным признакам не отличишь. Не раздумывая ни секунды, резко схватила со стола чистый стакан и щедро полоснула Торпа в лицо. Затем подхватила его и быстрыми движениями заставила встать. Била по щекам, насильно вливала всю воду, что только удавалось обнаружить. Один раз пришлось оголтело нестись на улицу и подставлять пустые емкости для дождя, который усиливался. Окунула обмякшее лицо Торпа в воду и, когда он, откашливаясь и чертыхаясь на чем свет стоял, вернулся в сознание, отпустила. Абсорбенты у меня были всегда с собой, этот раз не стал неприятным исключением. Заставила выпить все, и его желудок в считанные минуты опорожнился от смертельного количества биодобавок. Говорила же, на первый взгляд, безобидные, а на деле… Мы сидели, вытянув ноги перед собой — оба дышащие с трудом, с перекошенными лицами, мокрыми одеждами и обреченностью на языке. Мне хотелось съязвить до ужаса что-либо мерзопакостное, но я не смогла. Торп ногой встрял в цветастую кляксу на полу, я отвела взгляд. — Объяснишь? — отдаленно, строго, как будто я вжилась в роль всея спасительницы Невермора и его недалеких учеников. — Тайлер. — Что? — Несколько часов назад ко мне приходил Тайлер. Мы не поссорились. Говорил, в основном, он. — Затылком подпирая съехавший со стены на станок портрет, промолвил Ксавье, избегая смотреть мне в глаза. Забавно. — Что-то о прощении за прошлое, о стыде, о том, что я… — нахмурился. — Рисую намного лучше. — Что было потом? — Я отвернулся. Он распрощался и ушел. — Желваки красноречиво украсили его скулы, я недоуменно фыркнула. Сколько извилин у Торпа пострадало от обморока я не бралась судить. Очевидно, много. — И ты ничего не нашел для себя странным? — Привкус воды. Я выпил воды через время, она отдавала тиной. Мерзость, — художник скривился, я вздохнула громче. Отравление или, иными словами, факт неудачного покушения на жизнь Ксавье Торпа руками недоумка Галпина. — Что-нибудь помнишь…после? — Темнота. Острую резь в глазах, шум в ушах и странный сон. — Что за сон? — разговор приобретал более понятные очертания, и я поддалась вперед, подгибая одну ногу в колене, на который сложила подбородок. Ксавье крепко зажмурился, тянул время, будто примерялся, достойна ли я услышать что-то непозволительно сокровенное. Ноздри его раздувались, с кончиков волос стекала вода, футболка, пролинованная засохшей от времени краской, прилипла к телу. — Я женился на твоей сестре и… — о, ну, это повествование мы с вами знаем. Я категорично покачала головой. Продолжения не требовалось. — Я знаю этот сон. И он вроде бы как… — сама удивилась степени нервозности и щелчку пальцев. — вещий. — Черт. — Только ни в моем видении, ни в твоем сне Тайлер тебя не травил. Я права? — Да, там…там не было такого. — Ксавье сделался прозрачным и прикрыл губы ладонью. Желудок свело новым приступом рвоты. Я молча отвернулась, когда парень скрылся из вида. — Вот еще одно значительное изменение. Тайлер решил напасть на Ксавье за моей спиной. — Рассуждала вполголоса я, от волнения кусая край большого пальца на руке. — А это значит…значит… — Мы можем все изменить. Не допустить произошедшего. — Да уж, — пробормотала я, неохотно признавая правоту, получается, союзника: — замуж выходить за тебя я точно не стремлюсь. Мы выследили Галпина в лесу той же ночью. Ксавье оклемался окончательно примерно через час после моего прихода — вовремя выпитое противоядие в виде абсорбентов спасло ему жизнь. В операции по поимке Тайлера действовали мы сообща. Я вновь стала наживкой, добровольной добычей для поджидающего меня в тени парня. Дождь лить перестал, на смену ему на небо возвратился шарообразный силуэт луны .       Полчища засевших на ветвях летучих мышей взметнули ввысь, крыльями распаровывая воздушную гавань; я встрепенулась, когда кучерявый бариста приложил к моему носу ткань. Я сопротивлялась — наступала на носки острием ботинка, поддевала проклятого Галпина по ребрам, работая в усиленном режиме локтями, да только подмога в лице Ксавье не поспевала. Силы стали меня покидать, но терять связь с реальностью — было все равно что подписать себе смертный приговор. Повторения истории мне бы лично не хотелось. И в один миг бой, что завязался между нами, прекратился. Я колотила воздух по инерции, а когда опомнилась — Тайлер вгрызался зубами в землю. — Бита — не самый эффективный способ устранить противника, — заключила задумчиво, пока пары хлороформа насиловали мои носовые пазухи. Я боролась против подступающих волн сонливости. Язык ворочался скорее из надобности, чем из желания. — Уэнс, не отключайся, — запыхавшись, попросил Ксавье, склоняясь надо мной на корточках. Выглядел он значительно свежее, чем в момент нашего последнего разговора, хотя прошло немногим больше семидесяти минут. — Не отключайся. — Ничего, — протяжный зевок, — ничего не обещаю. Когда я очнулась, первое, что мне довелось видеть — разномастные блокноты, скетчбуки и тетради разной длины и содержания. Во рту, вероятно, поселился хорек или еще какое (на ваш вкус) животное, высасывающее из меня жизненные силы. А иначе как объяснить безделье, в котором я погрязла. Ушибленное место на лбу горело огнем, а все потому что Торп не потрудился над единственной койкой прибить полки повыше. Полки, напруженные барахлом, вроде как раз тех самых блокнотов и альбомов для иллюстраций. Мои брови от удивления, должно быть, поползли вверх: как только я выровнялась, спуская с импровизированной постели босые ступни, Ксавье усмехнулся. Сардоническая улыбка, усмешка, которую в народе приняли бы за визитную карточку маньяка. Парень сидел, подпирая щеку ладонью, а второй рукой вертел нож, начищая до блеска лезвие. — Что происходит? — вопрос, конечно, получился глупым, но необходимым. Вот что случается с людьми, которые контактируют с теми, кто не имеет равного показателя IQ. Я заразилась, видимо, скудоумием от компании Галпина или Торпа. Возможно, от обоих. Ксавье выдержал паузу, а затем театральным жестом пригласил меня последовать за ним. В мастерской он убрался — как я выяснила позже, за сорок минут — поэтому чистота стала последней из моих проблем. Первостепенной по-прежнему оставался проклятый Тайлер. Я робко соскользнула с софы и прямо босиком прошлепала к другой части сарая, что художник предусмотрительно завесил ширмой. За ней скрывался кудрявый бариста — с многочисленными кровоподтеками на лице, рассеченной бровью и связанными запястьями. — Подарок для тебя, Уэнсдей, — галантно представил любителя человеческих страданий Торп, исчезая в кромке тени с левой стороны. На лицо Тайлера был направлен луч единственной настольной лампы. — Спасибо, — я подошла к парню, что до сих пор находился в полуобморочном состоянии. — Я справлюсь. Первым делом я проверила то, насколько крепкими оказались подобранные веревки. Результаты не подвели — Тайлер долго что-то мычал, но после хлесткого удара локтем в носовую перегородку, перестал. Из множества известных мне способов для убийства — я выбрала наиболее гуманный. Уж не человек я что ли? Тайлеру выпала честь стать подвешенным на деревянной балке мастерской, которая проходила через весь потолок. Встретить объятия смерти от асфиксии в разы приятнее, чем безбожно и мучительно жарить ягодицы на электрическом стуле. По крайней мере, именно там мое терпение истончилось и закалило характер. Я перебросила веревку на шею Тайлера и затянула потуже. — Нет, Уэнсдей, — протестующе заговорил стоящий поблизости Торп, вырывая из моей глотки вздох разочарования. Сейчас он хотел прервать мои действия, чтобы в очередной раз доказать, что чаша добра всегда перевешивает сторону зла на Весах жизни. Серьезно? — Мгм. — Нет, Уэнсдей, — отстраненным тоном парировал художник, разглядывая маленькие детали лица в отражении лезвия. — Это сделаю я. Его убью я. Следующие несколько часов вплоть до рассвета прошли под эгидой: «Убей Тайлера — спаси человечество». Меня отстранили бескомпромиссным взмахом широких ладоней, насильно переместили в койку и приказали не двигаться. А все потому, что шоу с умерщвлением несостоявшегося мужа предназначалось для единственного зрителя — меня самой. Ксавье ходил неторопливо, снова завел пластинку об отце, всепрощении и особенностях ментального здоровья, пока пришедший в сознание Тайлер не вжимался до одури в кресло. Из которого для него выхода не существовало. На задний план отодвинулись и мольбы о помощи и крики об исправлении гадкой натуры недобаристы, и угрожающий шепоток Торпа, и слезы, что брызгали из глаз Галпина. Существовали лишь я, мое неутомимое воображение и перепуганный до полусмерти гость, занимающий место в мастерской Торпа. В который раз. .       За свои неполные восемнадцать лет я просмотрела внушительное количество документальных хроник о типах убийств и о людях, их совершивших. С закрытыми глазами осилила бы автомат Калашникова, по запаху определила бы, сколько крупиц яда болтается на дне стакана, например, с вином — и всегда находила для себя что-либо познавательное. Чтобы мозг не прекращал думать ни на долю секунды, чтобы впитывать подобно губке все знания мира. Означало ли это, что я способна была на убийство? Ни в чем не повинного человека вряд ли. Существа под личиной человека — запросто. Однажды в тринадцать я совершила непреднамеренный поджог лагеря, куда родители спровадили нас с Пагсли и Офелией на лето. Обычный скаутовский лагерь, который с легкой руки вашей рассказчицы к концу дня пылал ярче Вифлеемской звезды. Так, моими стараниями в огне погибли семь человек. Я, сколь бесчеловечной ни являлась, очень долго и довольно…болезненно переносила личный промах. Всё потому, что хотела поскорее вернуться домой. Словом, первый опыт общения с противоположным полом я вынесла именно оттуда. А мальчишка с округлыми линзами очков и добродушной улыбкой во весь рот бередит мои сны до сих пор. Но мы не об этом сейчас. Согласна ли я убить Тайлера? С превеликим удовольствием. Сомневалась ли я, что Торп в своих намерениях пойдет до конца? Конечно. Но продолжала упрямо сверкать чернотой глаз и, расслабившись, любоваться зрелищем, которое открывалось — Ксавье примерялся с ролью палача. Скользил острием лезвия по натянутой коже Галпина в области шеи. На лице играли желваки. Благодаря тусклому освещению тень художника сделалась великаньей, а изящные пальцы проворно сжимали рукоять ножа. Тайлер взвыл, как подстреленный оборотень, и дернулся, когда Ксавье полоснул парня по щеке. Смутно угадывались черно-красные всполохи крови. Я улыбнулась. В груди разлилось едва узнаваемое ощущение удовлетворенности. — Как ты сбежал из лечебницы? — напирал на него Ксавье, я от изумления распахнула рот. Он жонглировал ножом, как будто перед ним была гора силиконовых шариков. — Несколько месяцев наблюдал, — несмотря на острую боль в плече и расцветшей ране на щеке Тайлер держался молодцом. — Под действием транквилизатора медперсонал перестал воспринимать меня всерьез. — Что было дальше? — Торп хладнокровно погрузил в мякоть окровавленный нож, отчего Галпин снова сорвался на крик. Который тут же заглушил равнодушный и бесчеловечный художник. Таким я его созерцала впервые — истома обрушилась на низ живота. Удивительный. Жестокий. Избирательный в пытках. Как будто делал это раньше. Но я знала, что нет. Хотя… — Так я начал строить план по высвобождению оттуда. Отец навещал меня редко, чаще — медсестры в хорошеньких халатиках, — скрипя зубами, прохрипел бариста, угадывая мое выражение лица. Парень знал, что я находилась здесь и не в силах была отвести взгляд. — Я украл у них баночку с тианептином. Таблетки запрещенные, но кому до них какое дело, да? Тайлер сдвинулся слегка, намереваясь прикрыть рукой увечье и остановить уже порядком фонтанирующую кровь. Такими темпами его шансы на выживание сокращались стремительно — почти что втрое. Бариста не мог дотянуться, хотя связанные руки не стали существенной преградой. Галпин нервно поерзал. — В чем состоял твой план? — прошептала я, болтая ногами, исподлобья глядя на то, как мучился некогда мой друг. — А ты не догадываешься? — Ксавье завороженно наблюдал за мной и провел языком по губам. Из рук он по-прежнему не выпускал ножа. — Не в твоих интересах отвечать вопросом на вопрос, Тайлер, — намекнула я, поморщившись от догадки. Знал бы Галпин, свидетельницей каких событий мне довелось побывать, и плевать, что в видении он вызывал во мне рвотные позывы в наименьшем масштабе. — Я скажу за него, — набрался геройства Торп, восседая перед лицом Тайлера с невероятно свирепым выражением. Выраженные прямоугольные скулы избороздили линию подбородка, зеленые глаза взялись черной дымкой. Попытка хорошая — так я могла разобрать, совпадали ли детали наших предсказаний. — Тайлер хотел подкараулить тебя и превратить в Хайда, — усмехнулся Торп, фыркая затем от отвращения. — Сделать своей женой, сексуальной рабыней, быть главным. В точку. Я затаила дыхание, от ужаса медово-оранжевые зрачки Галпина расширились и стали походить на незаселенную, высохшую поверхность Марса. Глаза покраснели. — Но… что-то пошло не так и… — художник сложился пополам, цепляясь за здоровое плечо жертвы. А дальше все произошло в считанные секунды: Тайлер не растерялся и здорово приложился головой к носу Торпа. Удар вышел смазанный, однако ощутимый, Ксавье отпрянул. Я подскочила с места. Позволять этим дилетантам выяснять отношения было с моей стороны необдуманным решением. Галпин начал менять облик — неуверенно и как-то медленно. Я насторожилась. Веревки ослабели. В полумраке я не видела ни черта и еще больше обозлилась: в первую очередь на свою проклятую беспечность. Ногти Тайлера заострились, уже образовывались уродливые крючковатые когти на их месте. Я проглотила крик в горле и попятилась к выходу из мастерской ползком, не выпуская набирающего силы чудовища из вида. Но потом… Торп появился молнией и всю свою нерастраченную ярость обрушил единственным ударом — аккурат в сердце монстра. Нож торчал из грудины Хайда, который тут же обмяк и рухнул в кресло, возвращаясь в исходное состояние. Тайлер захлебывался от крови. Из горла вырывались предсмертные крики, а после глаза закатились и навсегда потухли. Ксавье Торп убил человека. Убил Тайлера. Совсем как в видении. На похоронной церемонии, которая состоялась через день, присутствовал узкий круг лиц. Огласке прощание с Тайлером Галпином не придавали, так как мало кто отнесся бы к нему с пониманием. Я и Ксавье были в числе приглашенных. Как так получилось, что труп парня не вызвал ни у кого не подозрений, ни эмоций и не закончился арестом Торпа? Все просто — я призвала на помощь все имеющиеся запасы самообладания и пригласила в мастерскую Донована. Он плакал. Склонившись над бездыханным телом сына. Рыдал, уткнувшись потным лбом в колени баристы. Но следы от когтей и поврежденный нос художника вряд ли остались проигнорированными. Не отцом Тайлера, так его не заинтересованными коллегами. Не в пользу Галпина было и то, что он сбежал и несколько дней укрывался в лесу близ Джерико и Невермора. Списали наши действия на самооборону. — Там в мастерской… — я все силилась понять, какая перемена произошла с Ксавье. Он никогда не выказывал агрессии, а тут будто с катушек слетел. — Уэнсдей, я не буду об этом говорить. — решительно отрезал идущий рядом Ксавье, придерживая над головой раскрытый зонт, совсем как тогда, когда я гонялась по лесу в поисках монстра. Городское кладбище, наводненное людьми, стало постепенно исчезать за обилием других построек. Мы с Торпом возвращались в академию пешком. Перспектива остаться в Джерико и заедать «горе» высококалорийным десертом в компании Энид и змееныша мне не улыбалась. А разгадать тайну личности Ксавье показалось заманчивым. Впрочем, в тот день я потерпела сокрушительное фиаско: не выяснила ровным счетом ничего, осталась стоять в недоумении посреди Офелия-Холл, когда Торп молча отбыл к себе, и грызть себя изнутри. Подаренный Энид шарф из грубого сукна отправился на кровать, а я в душ — измотанная и непомерно разочарованная. Отказом ли Ксавье ответить на мои вопросы, тем, что не я стала вершительницей судьбы Галпина или тем, что история близилась к своему логическому завершению — я не знала. Ночью произошло еще одно табуированное событие.       Я вероломно вторглась в личное пространство Торпа, просто потому что могла. Потому что соседи за стеной надругались над моими ушами, когда стоны переросли в полноценные крики, когда Энид, стоящая на ногах с большой натяжкой, оповестила меня, что стала женщиной. Под покровом ночи все натурально помешались на сексе и всем, что с ним связано. Оставаться в комнате я не решалась — опять-таки потому, что через четыре минуты после фееричного появления Синклер, к нам на порог заявился Горгона — градус алкоголя в крови которого превышал значение эритроцитов. Они беззлобно хихикали, недостаточно, чтобы привлечь внимание новой смотрительницы на первом этаже, но достаточно, чтобы спровадить меня. И так я очутилась по другую сторону баррикад, когда стрелки перевалили за отметку в два часа ночи. Не стану утомлять вас тем, насколько неуютно чувствовала себя, справляясь с защелкой на оконной раме в комнате Ксавье, но когда дело было сделано, то он ошарашенно потряс головой, а я раскраснелась, сгорая от излишнего любопытства и стыда. Не сносить мне головы, если однажды в Преисподней мне напомнят об этом эпизоде из общей ленты моей жизни. Удивительным образом, тем не менее Ксавье не спал. Я озиралась по сторонам в поисках того, за что бы зацепить взгляд. Смотреть куда угодно, только не на него, говорить о чем угодно, только бы не о моем проникновении на территорию мужской обители, а еще лучше молчать. — Уэнсдей. — Ксавье подмахнул вперед и захлопнул с диким стуком створку. — Я поздно. — Притворимся, что социализация в Неверморе пошла-таки мне на пользу и я научилась просить прощения. — Я вижу. В голосе не было привычной отстраненности или, напротив, медовой сладости. Торп выглядел измученным, словно его одолевала бессонница. Из наспех собранного низкого хвоста выбивались нестройные каштановые пряди, наверняка круги под глазами оформили годовую подписку на пребывание на лице художника. Но куда больше, чем все остальное, меня удивил внешний вид Ксавье и то, что творилось в комнате. Я оцепенела, сжимая и разжимая кулаки, лишь бы чем-то себя занять. Лишь бы не таращиться, лишь бы не соскользнуло с языка вдохновленное-восторженное «Вау». В любой другой день я бы нашла новое увлечение парня посредственным, но тогда словно…все паззлы сложились, понимаете? Торп подобрался, вернулся к занятию и молча глядел на то, как работал механизм. — Ксавье, я… — в голове мои мысли терзала сирена: «Беги. Заройся под всеми одеялами, разделай новый экспонат, займись таксидермией, в конце концов», но ноги упрямо удерживали тело на месте, глаза вращались с бешеной скоростью. — Я слушаю. — Он поднял на меня взгляд, и я провалилась. Не так, как преподносили чувства в книгах, но так, что откровенно почувствовала себя лишней. В этой комнате, академии и городе. Горло свело спазмом. — Не буду отвлекать, — я указала подбородком на перепачканную одежду Торпа. — От плодотворных дел. Смотреть, как Ксавье ловко управлялся с податливым материалом, который словно таял в его обжигающе горячих ладонях, стало для меня пресловутой задачей со звездочкой. Проблема в том, что раньше я не делала таких легкомысленных сравнений и с хищным упрямством щелкала те самые задачи, как белка орехи. Я пересекла его комнату по касательной и схватилась за дверную ручку, когда сзади раздался голос: — Уэнсдей, хочешь попробовать? И я хотела. Не потому что горела любовью к гончарному делу, не потому что понимала, как все устроено, а потому что тишина и умиротворение, воссозданные в этой комнате, благоприятно способствовали улучшению моего настроения. Всяко лучше, чем бродить по коридорам библиотеки и ждать, пока подростковые гормоны не утихнут. Я сделала шаг навстречу Ксавье. — Свитер лучше снять, — робко заметил он, кашляя от пробирающей кости неловкости в кулак. Я послушалась: следом за ним на кровать Торпа отправился рюкзак, кулон и прихваченная с собой ножовка. Ботинки я также сняла. — Ты давно занимаешься лепкой? — Нет, месяца три. — Выбор… — Интересный, Уэнсдей? Да брось, — немного рассмеялся Ксавье, усаживаясь на низкий табурет. — Небанальный. Для лепки необходима концентрация, которой многим здесь недостает.       Мы переговаривались негромко, о чем-то незначительном — о качестве обожженной глины, о том, под каким углом мне предстояло работать. В моргах штата, где мне выпала доля побывать, всегда отдавало многообразием чистящих средств, хлорка стала вечным спутником чистоты. Я работала методично, аккуратно в стерильных условиях, скрупулезно выбирая инструменты, здесь же я могла себе позволить быть неуклюжей, как Энид. Другое дело, что мне недоставало решимости. Конечно, не было ничего смертельного в том, чтобы заляпать глиняными кусками одежду, но определенно это не то, зачем я наведалась к Торпу. А зачем, поинтересуетесь Вы? Ответа на этот вопрос я так и не знала. Ксавье перетянул резинкой сползающие вниз волосы и сел перед выключенным гончарным кругом. Я последовала его примеру — села, выдерживая между нами расстояние, хотя запах яблока, исходящий от тела поблизости, дурманил голову. Плохой знак. Серо-коричневая, местами буроватая однородная масса стала постепенно принимать очертания. Ксавье мягко и плавно погрузил пальцы в материал, поглядывая, чтобы раскручивающаяся глина не соскользнула на пол. — Вот так, — комментировал Торп вкрадчивым голосом, будто читал Мантру. — Уэнсдей, попробуй. Конечно, я знала, как обращаться с гончарным кругом. Механизмы, приведенные в движение, словно очаровывали, от пальцев ног до макушки пробежался разряд тока, и я стала медленно вовлекаться в процесс изготовления глиняных сосудов. Торп практически не мешал — находился рядом, дышал в затылок и тактично наблюдал. Держал свои руки при себе и в редких случаях направлял движения моих рук, испачканных в глине по локти.       Посторонние звуки, шелест крыльев ночных обитателей леса, приглушенные голоса других учеников — все разом померкло и растворилось в жужжании машины под моими руками. Я будто привороженная выделывала и поправляла растекающиеся края, которые еще не успели оформиться в будущий горшок. Пропали все цвета, ночь с лунным сиянием отступила, Ксавье, расположившийся сзади, казалось не издавал ни звука. О его присутствии я догадалась лишь когда парень положил подбородок мне на плечо. Слишком воздушной, слишком расслабленной я ощущала себя, чтобы воспротивиться. Торп перехватил мои руки, когда глина стала в избытке наслаиваться на другие части, запястья задрожали. Я задрожала. Мыслей не было, как и желания бежать без оглядки. Время остановилось, стерлись границы реальности. Большим пальцем я провела по выступающим линиям вен на руке Торпа, как будто играючи собирала мозаику. Такие синеватые, почти прозрачные, в ночном полумраке казались игрушечными. Я подняла трепещущие ресницы выше, и глазами схлестнулась с Ксавье. От носа до подбородка и вниз тянулся след засохшей глины. Губы художника раскрылись, и он внимал моим действиям — не настаивал, сидел, не шелохнувшись, смотрел, словно наизнанку выворачивал мои внутренности. Потрошил их без возможности исцеления. Грудь стянуло обручем, низ живота накалился магмой, что полоскала мою кровь. Снова. Я неоднократно видела, как мои родители проводили слюнообмен за завтраками, обедами и ужинами, и всегда вызывала рвоту после трапезы. Их отношения всегда держались на одном уровне — были чересчур приторными, откровенными и слащавыми — словом, страшным сном диабетика. Так они привыкли выплескивать нерастраченную за годы нежность. Я выразительно охнула, к счастью, беззвучно, когда мое тело распалилось до предела. Черт. Мне хотелось поддаться искушению. Вцепиться в губы Ксавье долгим поцелуем и испить нежность из его губ. До потери сознания, до голодного обморока, если хотите, до онемения в пальцах. Где-то в стороне стихли все звуки, Ксавье поддался вперед, и в следующий миг его суховатые губы накрыли мои. Я целовала Тайлера немногим раньше — мне вроде бы как понравилось. Первый поцелуй запомнился терпкостью кофейных зерен, растаявших на губах Галпина, его прерывистым дыханием. С Торпом мне натурально перекрыли кислород. Он вжимался в мои губы с силой, присущей, вероятно, не подростку, а какому-нибудь гибриду, и в сознании вновь мелькнула мысль, что с Ксавье творилась бесовщина, а вместе с ней мой интерес увеличился еще и еще. Рука Торпа перекочевала на мой затылок, губы стали плавно исследовать мой рот. Звенящая пошлость? Нет, несмелые касания губ не шли ни в какое сравнение с теми звериными потворствами, о которых мне на уши приседала Синклер.       Поцелуй завершился, едва начавшись, меня это оскорбило. Торп отодвинулся, испытывая львиную долю подросткового стеснения, но я хотела продолжения. А когда хочу — я получаю стопроцентно. Пришлось воззвать к остаткам разума и проявить чудеса гибкости. Я развернулась, встречаясь с черным провалом блестящих глаз художника. Губы, которые несколько секунд назад ласкали мои собственные, отливали розовинкой. Стали манящим, призывным символом. Не совсем соображая, что предстояло делать дальше, я расположила ладонь на голове Торпа и притянула его к себе. Следующие поцелуи получились из разряда тех, какими обычно утоляют жажду животные. Не голодные, но дразнящие, не нежные, вдоволь страстные, вынуждающие набрасываться опять и опять. От Ксавье несло химическими красками, яблоком и чем-то неопознанным. С каждым поцелуем я пугалась. Страшилась того, что, вкусив ласки, не смогу отдернуть себя, крикнуть стоп и сбежать. Жар многократно усилился, точно меня подключили к электрическому стулу с наибольшим выбросом мощности. Торп переключился на шею, осыпал поцелуями участки кожи, точно артиллерист, производящий обстрелы по выученным точкам. От каждого прикосновения у меня краснели уши, грудь наливалась тяжестью, а рот извергал позорные стоны. Я оказалась в кольце длинных рук, в ловушке, в которую угодила не из глупости, а поддавшись инстинкту. Инстинкту быть растерзанной. Инстинкту обладания. Я испугалась новой, наиболее острой реакции, колющей в бок, когда руки Ксавье переместились под футболку. Я ошиблась. Кончики пальцев были не горячими, а ледяными, как у окоченевшего трупа, оттого я вздрогнула. Торп остановился, снедаемый сомнениями. — Уэнсдей, — прохрипел он не своим голосом, упиваясь сорванным с моих губ поцелуем.       О, я вас умоляю! Я прекрасно сознавала то, к чему шли наши совместные действия, физиологию человека я изучила еще в тринадцать, на практике же имела блестящую возможность познать все сейчас. Я молча укусила Ксавье, оттягивая нижнюю губу, как бы приказывая замолчать и не испытывать мое терпение. Он сориентировался далеко не сразу — поднялся, ударился ногой о железный бортик гончарного круга, накидываясь на губы с силой голодного стервятника. Так, словно мое согласие сорвало чеку в бомбе замедленного действия, что находилась в его голове. Ксавье стремился к нежности, я планировала познать все грани жестокости, потому когда он небрежно бросил меня на кровать, я едва ли не захлебнулась от восторга. Его неумелые, чуть дрожащие руки лихорадочно справлялись с молнией на моих брюках. Пальцы исследовали каждый клочок кожи. Я плавилась, терялась, задыхалась от контраста набегающих температур. Грязный, ослепленный пластидом страсти, слегка растерянный Ксавье походил на великана, что навис надо мной. Когда ни одного элемента одежды на мне не осталось, я зажмурилась и в который раз за сегодня удивилась нечеловеческой робости — пальцы затряслись, обнимая Торпа за поясницу. А затем один за другим, залпами, в моей голове стали взрываться фейерверки. Боль — оглушительная, опьяняющая, выбросила меня за границы реальности, и я глухо вскрикнула. Не могла позволить себе большего. Стыд накатил волной и схлынул, как только тяжесть мужского тела показалась мне до ужаса соблазнительной.       Ксавье тонул в испепеляющей нежности, и я уходила с головой в неопознанные ранее ощущения вместе с ним. Он не был ни настырным, ни излишне ласковым, чередуя дразнящие укусы с плавными толчками. Огонь внутри лизал мои ребра, перекатывался по сеткам вен и вырывал из глотки стоны. Мимо моей воли. Чувство, произрастающее откуда-то из глубин души, выбило из-под моих ног почву. Комната обратилась цветастым калейдоскопом, учащенное дыхание Торпа над ухом было сродни порывам освежающего ветра. И всюду яблоко, яблоко, яблоко. Он говорил что-то, но я даже не старалась вслушиваться — меня выключили, душа покинула тело и я точно умерла, ощущая небывалую невесомость. После мы повторили мое грехопадение снова. Катались по полу, окончательно измазываясь в липкой глине, опрокидывая все инструменты, будто не подростки, подпитываемые гормональным штормом, а два урагана. Вся злость, усталость, разочарование, истома последних дней вылилась в секс. Местами неловкий, где-то до одури неудобный, в целом, заставляющий меня изнывать от нетерпения и заполнять пробелы в знаниях. Я хотела учиться. Учиться вместе с Ксавье, постигать новые вершины удовольствия, как будто планировала совершить восхождение на Эверест. В реальности наши отношения начались в понедельник ночью — после того, как мы расправились с Хайдом и утонули в ярких оргазмах в комнате Торпа.

* * *

Италия

20

      Пока мы с вами совершаем кругосветное путешествие под названием «По миру за тридцать лет», я скажу вам следующее — после той октябрьской ночи в комнате общежития, мы с Уэнсдей действительно сблизились, не физически, больше духовно. Но отношения эти продлились сравнительно недолго, меньше года. Сгорели как спичка, истлели, как оседающий слой пепла после извержения вулкана. По окончанию Невермора, прямо на выпускном состоялся наш последний разговор на скамье в виде горгульи в пятиугольном дворике. Речь шла о расставании. Нам стукнуло по восемнадцать — молодые, амбициозные, дышащие долгоиграющими планами о великом будущем и совсем не стремящиеся к построению отношений. «Все, что было в Неверморе, должно остаться здесь», сказала мне, потупив взгляд с пушистыми ресницами, Уэнсдей. Спорить я не стал. Нет, я помнил доподлинно то сновидение, но понял, что играть по правилам фортуны было бы поверхностным решением. Аддамс рвалась завоевать весь мир масштабным тиражом первой книги о Вайпер, я намеревался поступить в колледж — обычный для нормисов — по рекомендации отца. В общем, в восемнадцать, когда ворота академии с замогильным скрипом захлопнулись за нашими спинами, я и Аддамс разъехались в разные стороны. Нет, вы не подумайте, что я не дорожил тем, что у нас было, напротив: лелеял все эпизоды из прошлого и вспоминал о днях, проведенных вместе, с щемящей теплотой. Но учиться и познавать мир оказалось делом увлекательнейшим, поэтому черно-белый образ Уэнс воскресал в моей памяти все реже. Так продолжалось ровно год. Триста шестьдесят пять дней без вмешательства Уэнсдей Аддамс в мою жизнь, триста шестьдесят пять дней поисков себя. Я знал, что в некоторой степени тот Ксавье из сна, женатый на Офелии Аддамс, был помешан на ее старшей сестре. Парнишка, видимо, крепко повредился умом, так как, я считаю, подростковая любовь переросла в одержимость и ломку, страшнее недуга наркоманов. Я не хотел для себя повторения печальной судьбы, поэтому не сильно расстроился, когда мы с Аддамс разбежались. Я не следил за ней, она — за мной, отдавая и получая взамен все то, что накопили. Пока волей случая судьба не забросила нас на побережье Адриатического моря в шумную и солнечную Италию. Нет, в этом отрезке истории вам не видать градуса драмы: все получилось спонтанно, резко и как снег на голову посреди знойного дня. Я и однокурсник Алессандро Фанчинни, родом из Римини, прибыли на каникулы к нему на Родину. Парень толковый, просчитывающий несколько ходов наперед, знающий толк в магии цифр и совращении юных студенток. Он пригласил меня посетить Италию и я, махнув рукой, согласился. — Тебе понравится, Торп, — хмыкал кучерявый парнишка, который был ниже меня на две головы: щупленький, саблезубый и невероятно ловкий. Наш тандем в колледже вызывал недоумение на лицах студентов. — О да, — заливисто смеясь, я ухватился за живот, прогуливаясь по живописным улочкам города Римини — известнейшего курорта страны. — Всегда мечтал побывать на раскопках Дома хирурга. — Ты не понимаешь! — горячечно возразил Алессандро, всплескивая руками. — Там пока нет наплыва туристов, но место древнее, атмосферное. Когда однокурсник злился, то непременно переходил на чистый итальянский, чем снова провоцировал взрыв хохота. Первый день в Италии проходил в бешеном темпе — его родители задушили меня гостеприимством и заботой, лучились улыбками и настаивали на обширной экскурсионной программе, однако я согласился после перелета пройтись по наименее людным местам. Хотя это оказалось попросту непосильной задачей. Летом улочки и пляжи были до отказа забиты туристами. Вооружившись полароидным фотоаппаратом Фанчинни, игриво щелкнул затвором, и из-под днища немедленно выскользнул снимок с моей перекошенной от палящего солнца рожей. Я разделял лишь два пристрастия новообретенного друга — страсть к старым вещам: так, я узнал о внушительной коллекции Алессандро виниловых пластинок и его любовь к путешествиям. — Что это за дом такой? — О, — со знанием дела и прищуром в карих глазах начал Алессандро, — археологическая находка, имеющая историческое значение. Ученые обнаружили целый комплекс строений, датированных примерно… — Он поднес к губам палец и задумался. — вторым и третьим веками до нашей эры. — Почему «Дом хирурга»? — сыпал вопросами я, пребывая одновременно в диком восторге и усталости от долгого пути. До этого нам пришлось пятнадцать минут тащиться от железнодорожного вокзала до площади Пьяцца Феррари — На месте раскопок обнаружили множество хирургических инструментов, фрагменты человеческих костей и слепки ступней. — Вещал друг, благоговейно делая снимки. Музей под открытым небом простирался на многие мили. Колонны, утопающие в бриллиантовой зелени деревьев и сиянии солнца, произвели на меня впечатление. Я осмотрелся. Людей действительно было немного. Как мне потом объяснил Алессандро, пока не умчался делать кадры, экспозиция после реставрации взволновала умы многих посетителей да только не все работы были окончены к открытию. Поэтому по территории бродили те, кому позволили быть приглашенными. Так что Фанчинни оказался еще и знающим лазейки товарищем, хитрым, как лис. Я подошел как раз к высившемуся над головой куполу, дабы детально его рассмотреть, как меня нагнал запыхавшийся Фанчинни, который из растерянности, казалось, позабыл английский. — Что такое? — Физиономия его была перекошена от досады и натурального испуга. Глаза забегали, рот открывался и захлопывался, пока он тянул меня за рукав футболки куда-то в сторону. Первым порывом было перекреститься по всем канонам католического старообрядства. Я примерз к земле, которая оказалась раскалена при температуре в восемьдесят семь градусов . Ноги отказывались идти; я стал похожим на Фанчинни, который задыхался и кряхтел. — Смерть, настоящая смерть! — Скулил он на грани истерии. Я усмехнулся. — Нет, Алессандро, — мои глаза улыбались, я преисполнился детской радости. — Это не смерть. Это Уэнсдей Аддамс, и для нее это лучший из комплиментов. Я не ожидал, что появление девочки с косичками из не совсем далекого прошлого повлияет на меня настолько сильно. Я остолбенел, а когда до меня дошло, что спрятанные руки в карманах вспотели от напряжения, а не от жары, и стоять пялиться на девушку — чересчур подозрительно, решил сократить между нами расстояние в пару-тройку шагов. Фанчинни весь уменьшился до размеров игрушечного солдатика и возмущенно хлопал глазами, бубня под нос непереводимые фразочки на итальянском. — Родина Макиавелли? — невзначай поинтересовался я, мгновенно оседая на корточки. Аддамс стремилась попасть в Италию. — Здравствуй, Ксавье. — По первым признакам любой, не знающий Уэнсдей человек, не мог бы отличить перемену ее настроения. Абсолютное невозмутимое лицо, подчеркнутое лишь небольшим слоем косметики. Но она испереживалась — ногти вонзились в кожу, глаза отливали металлическим блеском. О, она также была взволнована неожиданной встречей. — Что здесь у тебя? Уэнсдей взобралась на одну из каменных плит-экспонатов, не пропуская ни единой строчки, выбитой на изваянии. Вокруг нас стайками, как коршуны, кружили сотрудники музея и наперебой сыпали возмущенными репликами. Неудивительно, что Аддамс отпугивала своим видом всех пришедших, еще и в компании прыгающего Вещи. — Я подвернула лодыжку, — с огорчением признала невыгодное положение Уэнс и склонила голову. — На тебя не похоже, — смешок вырвался с губ непроизвольно, а руки сами потянулись к худым, обтянутым шортами, бледным ногам. — Это все Вещь, — зыркнула на него хозяйка и воинственно засопела. — Гаденыш добыл для меня не тот образец древних писаний. И чтоб я не четвертовала его, ускользал от меня. Так мы и оказались здесь. Уэнсдей опустила глаза, ощущая себя несколько неуютно, я и сам не брался анализировать свою реакцию — вопреки показательной отчужденности и холодности от Аддамс повеяло давно забытым теплом и чувством…что я оказался в родной гавани. Корица. Девушка насквозь пропиталась душистой корицей. За те два года, что мы не виделись, не перестала пользоваться духами, которые ей преподнесла Энид на семнадцатилетие. Потрясающе. — Привет, Вещь, — отсалютовал я, мой друг где-то позади держался из последних сил, чтобы не грохнуться в обморок. — Xavier, cosa sono questi demoni? — Ti taglierò la lingua, stupido. — Опередила меня шипящая Аддамс, награждая моего друга надменным взглядом. — Так-так, — примирительно вскинул руки и вздохнул. — Остановите это словесное насилие, пожалуйста.       Не спрашивая дозволения, я подхватил Уэнсдей на руки, которая начала возмущенно барахтаться, угрожать и без умолку трещать о том, что жить мне оставалось недолго. Я рассмеялся в ответ на каждое из обвинений и лишь крепче прижал ее к себе. Алессандро плелся без энтузиазма рядом и смотрел на Аддамс, как на смертельно опасный вирус, которым, очевидно, я заразился. Вещь вскочил резво мне на плечо. Наша маленькая прогулка по историческим местам торжественно закончилась возле входа в дом Фанчинни. Жилище небольшое, но невероятно компактное. Мы с Уэнсдей перебивали друг друга, путались в показаниях, в общем и целом, затеяли настоящие словесные баталии, прежде чем донести до ушей единственного слушателя, откуда мы друг друга знаем. Фанчинни перекрестился, бросил через плечо мне что-то вроде: «Ну, у тебя и вкусы, приятель» и умчался в дом. — Останешься со мной? — робко, как будто ей ввинтили под язык гвоздь, спросила Аддамс, ледяной рукой обвивая мою шею. У нас, собственно, было два варианта — либо я провожаю Уэнсдей до ее места дислокации, либо родители Фанчинни предоставят приют для нас обоих. Именно поэтому мы торчали у входа в дом, ожидая Алессандро. — Ты так уверена в том, что нам не позволят переночевать здесь? Чтобы не платить за отель. Ты же только сегодня приехала, я правильно понял? — Вчера. Но я…я здесь не одна. Мои брови, если бы могли, поползли бы вверх. — С Офелией? — Вся семья в сборе. Отец хочет, чтобы я вышла замуж. — От удивления я присвистнул и чуть ли не уронил миниатюрную ношу на цветную брусчатку под ногами. — Он вроде бы не отличался, — я сделал пренебрежительную интонацию, двигая крыльями носа. — Патриархальными замашками, которые ты так не любишь. — Он прекрасно осведомлен об этом. — Руки затекли от одного положения, поэтому я привалился плечом к невысокой ограде. — Он знает, что я никогда не выйду замуж, но семейные ценности, в которых ячейка общества — оплот всего, неискоренимы в наших кругах. — Какая утопия.       Через пару минут на улице показалась макушка Алессандро, который, не скрывая испуга, пригласил нас внутрь. Вещь юркнул в сумку Аддамс. Тем же вечером хозяйка дома обработала Уэнсдей ногу, перевязала плотным бинтом и велела день хотя бы не делать резких движений. Я благодарно улыбнулся, Аддамс смягчилась, то есть не старалась казаться невыносимой фурией, так — максимум, недружелюбным кашалотом, готовым наброситься на любого, кто подойдет непредусмотрительно близко. Алессандро держался в стороне, но и он к ночи растаял — у них с Уэнсдей завязался разговор о математических исчислениях. Так что к тому времени, когда у меня закрывались вовсю глаза, они не планировали расходиться. Мать Фанчинни приняла нас с Уэнсдей за пару — выделила одну комнату на двоих. — И что, — сонным голосом продолжил я, подпирая рукой затылок, полулежа на кровати, когда Алессандро отправился к себе. — Когда свадьба? — Должна быть в конце недели. — Как бы между прочим произнесла Уэнсдей, я же ощутил оседающую на легкие тяжесть, точно мне их вспороли и наполнили водой. — Что ты собираешься делать, Аддамс? — То, что умею лучше всего, — вымученно ухмыльнулась девушка, повторяя мою позу, но укладывая поврежденную ногу так, чтоб не болела. — Нападать? — Прятаться, Ксавье. — Почему Офелию не могут выдать… А, — почесал переносицу и вспомнил, в чем состояла главная загвоздка. — Возраст и проклятие. Брала уроки по маскировке у Фестера? Аддамс округлила глаза и, проигнорировав мой прямой вопрос, расплылась в улыбке, не сулящей ничего хорошего. Тонну мурашек вылили, как будто из ведра мне на грудь. Они распространились по всему телу и мешали ясно мыслить. — Точно, — просияла Уэнсдей, подскакивая так, будто открыла четвертый закон Ньютона. Я поморщился. — Фестер говорил что-то о напряжении . — Я не понимаю, Аддамс. — Фестер первым бросится меня искать. Они с Гомесом…солидарны в вопросе женитьбы. — Он всегда поддерживал тебя, Уэнс, — напомнил я ей, пытаясь рассмотреть на белом лице признаки паники. Но девушка оставалась внешне безмятежной. Волосы, шелковистые, темные выбивались из аккуратной прически. Ладони закололо от острого желания пропустить их сквозь пальцы. — У всего бывают исключения, — философски рассудила Аддамс, ровным голосом вещая о таких делах. — Предатели находятся и среди самых близких . — Поэтому ты не захотела в отель возвращаться? Она безмолвно кивнула. Вещь пробежал по комнате, умащиваясь на широком подоконнике среди обилия высаженных цветов. Затихорился. — Да, все они…там. — Но твоя мать ясновидящая, Уэнсдей. — Я без задней мысли улыбнулся, поражаясь тому, насколько Уэнсдей постоянна: в глазах как всегда сотня планов, тысячи миль пути, миллионы дорог для отступлений, и все из-за того, что она не осмеливалась идти наперекор семье. Так было и в видении, так случалось и сейчас. — Она голубка, — тяжелый вздох распорол ее грудь. Аддамс заерзала на кровати, вызывая своими действиями вибрации. — Видит лишь хорошие предзнаменования. — Ты можешь просто открыто заявить о своем нежелании быть рабой колец, — подсказал в открытую, скашивая глаза на придатка. Уэнс вздрогнула. — Рано или поздно, они примут твой выбор. Озвучь свое желание, Аддамс. Ты же Аддамс и не пасуешь перед трудностями. Она отвернулась, утыкаясь глазами в потолок, где бликовали десятки мелких огней, освещающих шумные набережные. Мы укрылись от мира в этом Богом забытом месте. Уэнсдей подвинулась и положила одну руку мне на грудь. Я поразился, вбирая носом разряженный воздух. Уэнсдей Аддамс находилась в моих объятиях, в моей, пусть и временной, постели. Это ощущалось так…правильно. Словно вся мозаика наконец была собрана. — Я хочу, чтобы ты стал моим мужем, Ксавье. Снопы искр разлетелись у меня перед глазами. Я неверящим взглядом сканировал тронутое печалью лицо Аддамс, пытаясь справиться с потоком чувств. Они терзали мою грудь, жгли бронхи, отравляли кровь. Я как ошпаренный подлетел в кровати, посылая весь мир к черту. Аддамс растерянно глотала воздух, но держалась стойко. — Я сам вправе распоряжаться, кого мне любить, кого мне брать в жены, Аддамс. В период наших запутанных, исполненных драматических ноток, отношений я не забегал вперёд. Потому что отношения с Уэнсдей Аддамс — всегда были для меня лихими русскими горками: то стремительно ввысь, то с размаху на самое дно. Нездоровая форма симпатии сейчас меня оставляла равнодушным, а точеная фигура Уэнсдей — свирепым. — Это нет? — нетерпеливо озвучила Аддамс, сползая с кровати следом за мной. — Такие отношения, как у нас, Уэнс, — я подарил ей широкую улыбку от уха до уха, зная, что она сконфуженно будет мяться. — Сейчас называют токсичными. — Я токсичная, ты сам говорил — будничным голосом выдохнула Аддамс, от накатывающего волнения теребя край косы. — Точно, — опомнился. — Я хотел бы, Уэнс, — взъерошил волосы. — Но? — выставила руки прямо перед собой и храбрилась. Очаровательно показывала, что владеет ситуацией, на деле ее контроль тела и разума провалился с треском. В черных глазах плескалась надежда. — Но я должен быть уверен, что я не подписываю дурацкое брачное соглашение. Какие ты мне гарантии дашь? Я же не дом покупаю. Уэнс обхватила себя руками, словно оградилась от целого мира, выглядывая из укрытия, как испуганный звереныш. Она не выдержала. Прямого признания, конечно, я не добился, но Аддамс вскорости, то ли от переизбытка эмоций, то ли от подступающего к горлу отчаяния, уронила голову мне на грудь. Принялась говорить внятно, без видимого на то желания, так как она никогда не отличалась искусством ораторства. Мы разошлись потому, что не были готовы — книга о Вайпер вышла в свет, заимела колоссальный успех на рынке, но лучше Аддамс не стало. С Энид они потерялись также, как и мы с Аяксом, и вскоре Уэнсдей стала проклинать некогда любимое одиночество. Наступить на горло гордости и сделать единственный звонок она не смогла — в очередной раз струсила. — Ты прав. Нужно прямо заявлять о своих желаниях, — сказала как отрезала, надвигаясь на меня. — И? — Возможно, в теории, этого никогда бы не случилось, если бы обстоятельства, — Аддамс одергивала себя, подгибая ногу. — Честно, я никогда не планировала выходить замуж, рожать детей, но… В душе Аддамс, видимо, взбунтовались черти, тело, маленькое, кукольное, пошло рябью от волнения вселенского масштаба. Я и сам не был уверен, что выглядел в ту минуту лучше. Все оттенки розового побывали на худых щеках Аддамс, пока привычная белизна не отвоевала свою территорию. — Но это не значит, что я отказалась бы жить с тобой, Торп. Конечно, если ты этого хочешь. Я уважаю личные границы. Я выбросил руку вперёд, пресекая ее попытки тараторить о том, как важны часы для самореализации, отдыха и таксидермии. — Я люблю тебя, — мир разошелся по швам. Голос Уэнсдей треснул. Она задохнулась от признания. — Я люблю тебя, Ксавье Торп. Я ошарашенно стоял с одной стороны кровати, Аддамс подпирала коленками вторую, делая усилия над собой, чтобы не дать деру и не забрать свои слова назад. — Я знаю, что если бы не эта случайность, я бы никогда тебе этого не сказала. Но мне надоело молчать. Молчание привело меня к смертям, Хайду, обману, потерянному времени… — Остановись, — привел ее в чувства я, глядя на подрагивающее судорогой лицо. — Это все было в твоём видении. — Но могло случиться и наяву, Ксавье. — Корица выветрилась на мгновение. Все, что я ощущал — глубинное раскаяние и нечто теплое. Гавань не отпускала. — Я хочу стать твоей женой и...ты знаешь настоящую причину. Обезоруживающая в своей невинности, искренности, Аддамс снова подвела меня к черте выбора. Мы могли бы рискнуть и попробовать взрастить из этих отношений что-то адекватное. Без циклических измен, обжигающей страсти, разочарования и тонн вранья. Вместе могли бы скрываться от мира и тонуть в жалящих душу откровениях. Я любил Уэнсдей Аддамс. Такая заноза не вышла из сердца ни через год, ни через три, ни через десять. Это диагноз, и впервые в жизни я обрадовался, что неизлечимо болен. Мы это проходили там — во сне, которому не суждено было стать вещим. Мир менялся, и мы совершенствовались — сперва порознь, затем вдвоем. Свадьба не состоялась в Италии. Не в лучезарном Римини со скалистыми берегами и волнами, что лизали соль с песчаных пляжей. Ещё через неделю черный кварц украшал белоснежную руку Уэнсдей, и тогда ободок кольца на безымянном пальце волновал меня хлеще, чем мировой финансовый кризис. На протяжении семи дней я как мальчишка, очертя голову влюбленный, наслаждался обществом мрачной Уэнсдей, которая поставила на уши весь дом Алессандро, учинила переполох в Римини, чтобы не быть найденной. Все тропинки, ущелья и морские берега были нами исхожены вдоль и поперек, просмотрены фильмы из золотой коллекции Аддамс. Мы не торопились с бракосочетанием, а просто в одно летнее утро испарились, будто нас никогда и не существовало. Я и Уэнсдей сбежали, взявшись за руки, схватившись за чемоданы и окликнув Вещь. И так наша жизнь в корне изменилась.

* * *

Норвегия 24

Четыре года. Одна тысяча четыреста шестьдесят дней и два миллиона сто три тысячи восемьсот сорок упоительных минут моей свободы.       Когда мы с Ксавье приземлились на твердую землю под ногами, я перевела дух. В то, что за нами не тянулся след из «хлебных крошек» в виде заискивающего дяди Фестера, мне верилось с трудом, но Торп благоразумно рассудил, что опасаться было нечего. Алессандро, сколь ни чудаковатым аристократом показался мне на первый взгляд, арендовал маленький дом на отшибе острова Сенья в Норвегии. Вызвался помочь с переездом и бесконтрольно ворчал над ухом о том, что Торп зря оставляет учебу. Впрочем, обучение в колледже, по окончанию которого Ксавье стал бы настоящим исполином финансового дела, ему не нравилось. Тогда мой спутник пресно улыбнулся, отмахнулся на все рациональные доводы друга, и мы сели на паром. Норвегия по большей своей части государство островное, тем не менее наш выбор пал на нечто более отдаленное, практически глухое, не имеющее ничего общего со связью и утомительными благами цивилизации. Сенья , как место для оседлого образа жизни идеально вписался в общую картину моего существования — отрезанный от материковой части остров, дрейфующий по скованным льдами водам Норвежского моря. За ним простирались бескрайние глубины Северо-Ледовитого океана. Словом, вечная мерзлота, продуваемые ветрами фьорды и богатство природы стали решающей точкой, чтобы залечь на дно здесь. Ксавье либо тщательно скрывал свое недовольство переездом, либо действительно за несколько лет смешался с коренными жителями острова, но ответить на вопрос, доволен ли он уготованной судьбой, не смог. — Я порвал с Винсентом, — признался честно он мне, когда мы только перебрались в небольшой домишко, тщательно выбеленный и оборудованный так, чтобы многочисленные ветра не снесли постройку. Трещали оконные ставни, дрожали стекла. Я восседала за обеденным столом, пока Торп готовил настойку из еловых ветвей. Кажется, нового соседа угостили местные жители. Дружелюбием они, конечно, не отличались, что лично я находила правильным, но продемонстрировали знание правил этикета. — Что? — Перед отправкой из США я позвонил ему и сказал о том, что переезжаю. Некоторое время не буду выходить на связь. Тогда мы действительно не знали, сколько месяцев или лет нам придется скрываться от зоркого взгляда Фестера, нацеленного на мою макушку. Словно за голову Уэнсдей Аддамс отец щедро осыпал дарами любого желающего. — Это бесполезно, — раскинула руками я, придерживаясь мнения о том, что Винсент — проницательный и холодный, расчетливый с удовольствием заключит сделку с пронырливым дядей. — Он медиум. — Плевать.       Первый день на острове ознаменовался изнурительными хлопотами, расстановкой личных границ и нарастающей неловкостью. Уверена была ли я в том, что делала? Нет. По всем параметрам во мне бушевала злость, кипятящая вены, обида и признательность. Именно в Италии я уяснила, смирилась или окончательно приняла тот факт, что замужество с Ксавье ни в жизнь не сделало бы из меня рабыню домашнего очага. По сути, в корне ничего и не изменилось: мы стали ближе, ощутимо ближе, отвоевывая у мира законное право наслаждаться одиночеством в обществе друг друга. И те потерянные два года, когда я постигала прелести и разочарования жизни, а Торп упрямо делал вид, что цифры — это его призвание, казались мне пыткой. Наши отношения не отличались обжигающей страстью, не подпадали под описания вечной любви. Для меня Ксавье Торп превратился в ту досягаемую крепость, которую мне удалось покорить, пусть и не сразу. Вещь же стал любимцем парня, и все свое время посвящал ему. Предатель. В остальные дни ускользал тенью из дома, как настоящий, пусть и странный питомец, и появлялся, вдохновленный свежими сплетнями. Ксавье стойкий, рассудительный и неистово спокойный.       В отличие от Тайлера, который заходился в приступах своих чувств. От воспоминаний о Галпине меня стало колотить лихорадкой, а дальше жизнь понеслась бурным потоком вперед. Она подхватила нас и забросила в самый эпицентр проблем. Со временем мы ассимилировались и стали мало чем отличаться от здешних обитателей. Я блестяще выучила норвежский, отчего Торп лишь посмеивался над собственными попытками исковеркать язык. Он ему так и не поддался — так, лишь общие фразы. Распорядок дня в нашей, так сказать, семье, полностью устраивал как Ксавье, так и меня: с рассветом я в обязательном порядке лакомилась тройной порцией эспрессо, пока на плите томился завтрак для Торпа. Раньше готовкой я себя обременяла в исключительно худшие дни, но с годами пересмотрела некоторые…ценности. Не находила ничего зазорного в том, чтобы вместо одной порции яда приготовить две. Ксавье просыпался гораздо позднее меня — взъерошенный, с отросшей щетиной, украшающей щеки, с осоловевшим взглядом и улыбкой на все лицо. Единственной улыбкой во всем свете, которая не вызывала во мне аллергических реакций. В течение дня я занималась написанием сразу трех частей о приключениях Вайпер. Сюжет крутился вокруг странствий главной героини и оккультных жертвоприношений, а я скрипела зубами. Из-за вынужденного затворничества я не имела возможности исследовать места, о которых писала. В такие мгновения Ксавье тихо подкрадывался сзади, оценивал результаты моих мучений, оставлял лаконичный поцелуй в макушку и удалялся с неизменным: «Ты сможешь, Уэнс», и я смогла. Он же находил для себя утешение в рыбной ловле в строго отведенных для этого местах, приноровился баловать меня рыбными блюдами на разный манер, а также вернулся к рисованию. Через год упорных занятий Ксавье договорился с бюрократами из Осло о том, чтобы его работы выставлялись в художественных музеях под псевдонимом. Наш бюджет увеличился, потому я могла спокойно выдохнуть и писать не так рьяно. О своеобразном предложении руки и сердца никто из нас предпочитал не вспоминать. Идти на поводу у нахлынувших гормонов в Италии мы не стали, и вроде как, я притерлась к Ксавье, пока в один из дней не осознала, что…что не представляла себя на острове в одиночестве. Торп крепко вошел в мою жизнь и сигналы, посылаемые мозгом, стало игнорировать все тяжелее. Я не только любила Ксавье, я в него влюбилась по уши и не знала, куда порой себя деть от раздирающих мое сердце ощущений. Мы проводили вместе рекордное количество времени, делили вместе быт, подолгу рассуждали о проблемах, находили точки соприкосновения, учились вымещать гнев на предметах или искусстве, а не на друг друге. Тогда я впервые поняла истинное значение слова «Компромисс». Ночи коротали не то у него в комнате, не то у меня, любовались природой, выбирались на берега бушующего моря. Ни родители, ни Фестер, ни Винсент, ни мой фиктивный жених не отыскали нас. Или же упрямо делали вид, что меня не существует, или взаправду мне удалось сбежать. Мне хотелось верить во второе. — Уэнс, — из размышлений меня вырвал глубокий голос Ксавье. Он поддевал лямку походного рюкзака, водружая на спину прихваченный с собой запас провизии. — В Ондердалене сегодня мало туристов, ну…я и подумал… Национальный парк Ондердален близ деревушки Ботнхамн , где мы остановились четыре года назад был одним из любимейших мест, которое мне приглянулось. Близился конец августа — сезон мягких дождей и прохладных ветров, ласкающих мои щеки, которые за время пребывания в Норвегии, сделались вконец бесцветными. — Дай мне пять минут, — сосредоточенно отозвалась я, складывая стопку с написанным в приобретенную недавно папку. Ксавье вышел из комнаты, я же нахмурилась. В последнее время я спала из рук вон плохо — ни одно из видений не донимало меня, сны не взрывали черепную коробку, а царящее спокойствие стало восприниматься в штыки. Невыспавшаяся, настроенная скептически, рассеянная — я остро нуждалась в проветривании мозгов, потому предложение Торпа встретила охотно. Когда вышла на крыльцо, то заметила парня, мило воркующего с внучкой нашей соседки. Натянула рюкзак, напустила на себя самый спокойный вид, на который только была способна, и прошествовала мимо. Я настолько привыкла к Ксавье, настолько укоренилась во мнении в том, что где я, там и он, что картина перед глазами застала меня врасплох. После разговора о свадьбе мы не заходили в отношениях дальше — я не видела смысла, когда потенциальная угроза миновала, Ксавье не наседал и не душил меня любовью, нам хватало того, что имели, потому внезапное открытие выбило у меня почву из-под ног. Открытие, в котором Торп заливисто смеялся не только для меня, очаровательно заправлял отросшие волосы за уши, разговаривая с незнакомкой, что-то показывал не только мне и обменивался мнением о красочности линии горизонта с посторонней, непредвзятой личностью. Я втянула носом воздух и остановилась возле стены дома.       Он говорил четко, выверенно, со всеми соблюдениями правил норвежского, но акцент заставлял меня сиюминутно морщить нос. Точно, акцент. В глазах Торпа замер лес — промозглый, чернеющий и шумный. Он иногда говорил невпопад, но незнакомка смеялась, тактично поддерживала разговор и скудно жестикулировала. Не сказала бы, что ее внешность я находила выдающейся: для лета в Ботхамне девчонка оделась чересчур жарко, словно куталась в куцые одежды. Бессовестно яркие, колоритные. Я стояла и прожигала дыру в голове девушки, надеясь, что она эффектно возьмется кучкой золы, но, к несчастью, в чудо я не верила. Беседа тянулась, Торп бросал встревоженные взгляды на наручные часы, пробегался глазами по местности, а я тайно задерживала дыхание. Меня выводили из равновесия нелогичные поступки, к которым я прибегала в особенности в последний год. Недоверчивая, колючая, как мороз на здешних оголенных участках суши, я окончательно потеряла контроль. Над всем, в том числе и над ситуацией. Но признаться — в открытую подойти и сказать Ксавье о том, что готова перейти к следующему шагу, я не осмеливалась. Пройденное и когда-то сказанное им в Италии: «Не бойся говорить о своих желаниях» тут не работало. И я металась из крайности в крайность — бессилие плескалось во мне, как пенистые гребни волн, наскакивающие на скалистый берег. Я жаждала где-то на периферии сознания о том, чтобы видеть Ксавье спящим на соседней подушке, чтобы меня вновь начали преследовать кошмары, а его руки окутывали вдоль и поперек все мое тело. С Торпом я впервые познала ужасы подросткового пубертата; с ним же раскрылась как женщина, с ним же связала свою жизнь, подписала смертный приговор, негласно заключила пакт о совместном проживании, решилась сдвинуть стены, возведенные против насильной социализации. И в то мгновение вкусила все оттенки душащей ревности. Знаете, чувство с кислинкой, привкусом серы на языке и тяжестью где-то в подреберье. Дядя Фестер однажды тренировался наносить удары ножом и когда-то задел меня. Плоть пульсировала, горела огнем, но даже та боль — поразительно цепляющая, острая, не шла ни в какое сравнение с моей нерешительностью. Черт подери, в чем-то я была первой, но это…это не поддавалось моему пониманию. Они говорили и говорили, чередуя реплики, как в игре в Пинг-понг. Я злилась. На себя. За то, что опустилась до подглядываний, за то, что прятала неуверенность, за то, что не нападала, хотя могла бы. Конечно. И вышла из-за угла в тот момент, когда толчок Вещи заставил сдвинуться с мертвой точки. — Исчезни, — прошипела я, швыряя придатку связку ключей. — Через семь часов откроешь. Он ускакал почти что вприпрыжку, я же повернулась лицом к раскрасневшемуся от смеха Ксавье. Его собеседница смеялась так тихо и нежно, как будто на меня вылили блевоту единорогов. — Linnea, dette er kona mi. — Я заткнулась, проглатывая все семь проклятий, что вертелись на языке и так и норовили соскочить. — Оm, — обескураженно улыбнулась девчонка, складывая руки в молебном жесте. — Du er en ung familie. Hvorfor valgte Du Bornhamn og Ikke Oslo? Мне хотелось перерезать ей глотку одним касанием и тихонько, как это обычно делали серийные маньяки, как бы между прочим сообщить, что мы выбрали место для уединения не для того, чтобы она почтила нас своим присутствием, но сдержалась, краснея до кончиков волос. Незнакомка приняла мой внешний вид за смущение. Непроходимая тупица. — Vi er ikke gift. — Процедила сквозь зубы, пока Торп приветственно салютовал ей и пытался сказать, что мы уходим. Больше всего на свете мне хотелось в ту минуту скрыться от посторонних глаз, остаться один на один с собой и вспомнить, что означало быть в одиночестве. Без осуждающих взглядов за спиной, без душещипательных нравоучений, недвусмысленных намеков. Прогулка в тот день не задалась — я намеренно избегала общества Ксавье, тщательно подбирая тропки для маршрута таким образом, чтобы показать, что мне претила его компания. Злость — чересчур бледная эмоция на фоне того, что мне пришлось пережить. Гнев охватил каждую косточку, просочился в каждую клетку, вплелся в ДНК-структуру. Я плавилась от изнеможения. Мне в одинаковой степени хотелось расчленить Торпа и обладать им; сбежать из поля зрения художника и раствориться в нем. От переизбытка чувств мне казалось, что земля под ногами, подобно карусели, ускоряла свой бег. Мы не перекинулись и парой слов — Ксавье отправился на тропу с ягодами, ближе к береговой линии , я же брела по дороге, проложенной сырыми досками. В парке сегодня действительно было немноголюдно, а те редкие путники, что попадались мне, шарахались от моего вида. Руки дрожали, горло будто невидимой нитью затянуло. В кустах зашевелились животные, прогуливающиеся прямо так под открытым небом на территории национального заповедника. Вокруг распустилась пышная зелень, чередующаяся с вкраплениями золото-красных крон. Август считался самым знойным месяцем в Северной Норвегии, поэтому спрятаться мне не составило большого труда. Ровно как и четыре года назад я не хотела быть найденной. В мои планы входило перебороть это, искоренить в себе накатившую слабость и принять неутешительную реальность — проситься замуж я точно не собиралась. Заросли пришли в движение по-новой, и тотчас оттуда выглянула голова горностая . Я насупила брови и утерла рукавом нос. — Уэнсдей, — послышалось на расстоянии, а сразу после передо мной вырос Ксавье. — Что происходит? Язык точно прирос к небу, в голове мелькали и перебивали друг друга мысли, наслаивались, как части свадебного торта. Я запаниковала. Очистить голову не удалось. — Ничего. — Ты — проклятие, невозможное проклятие, Аддамс. — Запричитал Торп и запрокинул голову, считая количество проплывающих мимо птиц. — Ты знал, на что шел, Ксавье. Да, соглашаясь на изгнание из США и Италии, там в крохотной комнате в Римини, он сам выявил желание быть рядом, результат этого желания я видела насквозь и до боли в пальцах надеялась, что это не об усталости. Не о том, что я ему опостылела и не о том, что он соберет чемоданы и уедет, оставив меня на растерзание семи ветров. Я ощутила, как затрясся мой подбородок и, казалось, окаменела челюсть. Мы остановились друг напротив друга под ревущий стон Норвежского моря, где мои чувства к Ксавье Торпу приобретали ясность и краски . — Выходи за меня замуж, Уэнсдей. Не откладывая. Отчаяние, помесь радости и тревоги царапнули мою душу. Я не знала, что ответить — глаза нервно забегали, ноги сделались пластилиновыми, нутро пробрало липким, заползающим во все трещинки страхом. — Да. — Осмелилась произнести вслух, подгоняемая вихрем раздуваемых чувств. Их было так много, что я готова была броситься в полымя. Ксавье достал из-за спины аккуратный, обернутый черной лентой букет, с лаконичными и крохотными ландышами. Их зонтики клонились к земле, а аромат исходил опьяняющий. Ландыши в Норвегии имеют символьное значение — олицетворяют чувственную любовь и верность. Ксавье об этом знал, знала это и я, стоя укутанная в теплый черный кардиган и такого же оттенка берет, надвинутый на брови — Я договорился о церемонии бракосочетания. — Довольная, от ушей до ушей, улыбка Торпа ослепила мое лицо. — А… — Линнея — представитель консульства, Уэнс, — он нагло обхватил мои щеки своими пальцами и притянул к себе для поцелуя.       Мы с Ксавье обвенчались в католической Церкви в пятницу семнадцатого августа. Через четыре дня после описанных мною для Вас событий. Венчание проходило в единственной обветшалой церкви, больше похожей на перекошенную избушку. И тогда мне впервые в жизни было наплевать на то, существует ли Дьявол, Бог или само провидение — в тот миг мир задержался на одном человеке и, как бы парадоксально это не прозвучало, хмельной аромат свободы вскружил мне голову. Ни я, ни мой новоиспеченный супруг особенно не опечалились тем, что в Норвегии мы оказались вдвоем. А на следующее утро после свадьбы, когда за окном разыгралась буря, наше уединение было прервано стуком в дверь. Бескомпромиссным. Требовательным. Босая, взъерошенная, под стать Торпу, невероятно сонная, я кое-как доползла до двери и оцепенела. — Наконец, мы нашли тебя, дорогая. — Проговорила бодрым голосом мама, вплывая в затемненную гостиную. — Она отодвинула меня в сторону и изящным жестом поправила волосы. Ни намека на злость, презрение или переживание, как будто мы не виделись четыре дня, а не года. Следом за ней вбежал Пагсли и отец. За ними, робко переминаясь с ноги на ногу, Офелия. Повзрослевшая, похорошевшая, какой я ее запомнила из видения. — Мистер Алергольд не держит зла на тебя, тучка. — Растянул слова радости отец, заключая меня в тесные объятия. Кислород перестал поступать мне в легкие. — Ему двадцать четыре, как и тебе. — Самое время, чтобы упрочить положение Аддамс в бриллиантовой сделке, — на пороге застыл счастливый дядя Фестер, к которому мигом сорвался Вещь. — Моя драгоценная язвочка, — продолжил он, пока я мысленно сверялась с масштабами трагедии. У Офелии глаза находились на мокром месте, я нахмурилась. — Я понимаю, что ты никогда не хотела замуж. — Мы с папой надеемся, что ты отнесешься к этому браку, как к дипломатическому союзу. — растянула губы в фирменной загадочной улыбке Мортиша, я втянула воздух через нос, Пагсли обнял меня. — И для этого не обязательно было сбегать. — Первые и единственные слова, которые я услышала от своего фиктивного жениха. Не ожидала, что он прибудет вместе со всеми. — Уэнсдей, ты мастер скрываться. Даже мастерства твоего дяди не хватило, чтобы отыскать тебя сразу. — Сочту за комплимент. — Сквозь зубы. — Вынуждена отказать, Мистер Алергольд. Парень, стоящий позади Офелии, был тоже высоким, волосы уложены на одну сторону, на губах застыла гримасническая улыбка, в уголках голубых глаз собрались морщинки. Сестра вздохнула с облегчением — я его сразу узнала и в изумлении приросла к одному месту. Финн Алергольд — тот самый молодой человек, которого она беззаветно любила на протяжении всей жизни с Ксавье. Тот самый, что едва ее не убил в пожаре. Тот самый, что помог ей спустить курок в видении. — Уэнсдей, — Мортиша балансировала на грани терпения, и только я бралась разобрать на ее лице тень недовольства. — Какие глупости! Тебе не обязательно заводить детей, — пустилась в оправдательные разглагольствования мать. — Я не хочу, мама, и я не могу. — Вздох. — Потому что я уже замужем. Гомес приложил руку к груди и с недоумением уставился на жену. Офелия сделалась бледнящей, как мел, Фестер открыл рот, переставая ругаться с придатком, а Финн вопросительно вскинул бровь. — Не придумывай, мой вороненок, — опомнился Гомес, оттирая платком бисеринки пота. — Я замужем, отец, за сыном твоего друга. — Кто? — Ксавье Торп — мой супруг, родители. — Черный кварц переливался всеми оттенками белого на безымянном пальце левой руки, и в то мгновение я познала истинную горечь жизни и небывалых размеров триумф. Я была счастлива.

* * *

Болгария 27

— Еще семь коробок пиццы я просто не вынесу!       Серьезно, сильнее накатившей усталости и рези в глазах после многочасового сидения за портретом, у меня болела спина. Сегодняшний день целиком и полностью походил на круговерть, где я выполнял роль хомячка, застрявшего на колесе, что работало без перерывов. Я отложил телефон в сторону и развалился на диване, окаймленном черным кашемиром. Да, моя очередь рассказывать Вам о том, каких изменений претерпели наши с Уэнсдей жизни. Нет, мы не находились на грани развода, не препятствовали построению карьер, не заводили любовников и не питались человечиной, вопреки сплетням соседок, которым перевалило за семьдесят. — Я перезвоню, Пагсли. Брат Уэнсдей неожиданно даже для меня втесался в ряды тех, с кем мне приятно было проводить время. Он легкий в общении, менее навязчивый, чем был в детстве, понимающий и более чувственный, нежели моя жена. Господь, прошло три года, а я все никак не мог свыкнуться с мыслью о том, что на моем безымянном пальце красовалось обручальное кольцо — естественно, благородного черного цвета. Так вот, мы с Пагсли здорово поладили, потому, когда первый шок с лиц родителей Аддамс сошел, а реальность вступила в свои права, Мортиша порекомендовала нам возвращаться в Штаты. Некоторое время мы отнекивались, прикрываясь тем, что привыкли жить без стороннего вмешательства, но на пятый год пребывания на острове, Уэнс признала необходимость сменить место жительства.       С издательствами было проще контактировать из Америки, мои заработки в последние недели плавно сошли на нет, потому, как только контракт с художественной галереей завершился, продлевать документ я не стал. Мы собрали вещи и вскорости оказались по другую сторону земного шара. Чувствовали мы себя аборигенами, объектами для исследований, как будто под рентгеном. Первое совместное времяпрепровождение в кругу родственников едва не закончилось поножовщиной, отчего Аддамс воссияла ярче рождественской елки. Просто мой отец и Гомес, имеющие довольно приятельские, как выяснилось, отношения, выясняли, как так получилось и кто из них любит нас больше. Отца я видел, словом, таким пьяным в первый и последний раз. Промилле в его крови, должно быть, шкалило не по-детски. Уэнс же шла на посиделки с семьей, как на эшафот. Не могу сказать, что я ее не поддерживал — в первый час было невероятно трудно объяснить, что сбежали мы из-за обстоятельств, а не от большой любви.       Нет, поймите меня правильно, я люблю Уэнсдей и любил тогда, безусловно, просто соизмерял наши желания с возможностями. Не терял голову, отчасти из-за того, что мне довелось видеть в том пророческом сне, ждал и пускал наши отношения на самотек. Я рад, что все сложилось в итоге так, что родители перестали беспокоить нас вопросами о будущем семьи, нацелились на новых жертв Купидона, и мы с Уэнс оказались в новой квартире, где еще не выветрилась строительная пыль и краска. Пагсли с Ноэль жили в соседнем районе Вермонта, пока мы обживались на окраине. Шума мегаполиса и неувядающих артерий города Аддамс на дух не выносила. На первом этаже ремонт был завершен, а вот спальню пришлось доделывать второпях — жене не терпелось приступить к новой истории о хитрой и избирательной Хью. В подробности сюжета я, признаюсь, не вникал — мне с головой хватало заказов с легкой руки Финна. — Уэнсдей, — завидел ее, поднимающуюся резко и уверенно по ступеням за окном, — работа закончена. Жена, снимая свои любимые туфли-лодочки, скосила на меня глаза и, скрывая высшую степень раздражения, кивнула. — Значит ли это, что я смогу спать в удобной кровати с соответствующим матрасом без риска повредить шейный и спинной позвонки? Я рассмеялся, отбрасывая ото лба челку. — Очевидно. — Какая жалость. Уэнсдей брюзжала о том, как ее достали бюрократические передержки, связанные с переездом обратно, как ее утомляли на протяжении всего дня люди, скольких из них она бы с удовольствием приговорила к смерти, скольких бы отправила на съедение рыбам, а каким бы посчастливилось украшать собой ее бесценную коллекцию живых кукол. Я слушал сначала настороженно такие речи, а по происшествии трех лет брака кивал, дразнил жену улыбкой и молча обнимал. В такие мгновения льдистая, породистая истязательница Миссис Аддамс-Торп таяла и превращалась в хрупкую, женственную Уэнсдей, которой вовсе не чуждо было ничто человеческое. — Уэнс, — наматывая выпавший из цельной прически локон, поднял на нее взгляд. — Я согласен стать твоей двадцать седьмой жертвой, но я просто обязан сказать. Она обворожительно насупилась, переключая свое внимание с торчащих ниток на моей футболке, вонзила в живот ноготки. Определенно напряглась. — Ты не сможешь эту ночь провести в своей кровати. Похоже, произнесенными словами я неосознанно открыл Ящик Пандоры и теперь вынужден был молить о пощаде. Разумеется, в шутливой форме. Вообще наши отношения с Уэнсдей преобразились чуть ли не до неузнаваемости: конечно, мы выучили привычки друг друга за семь лет под одной крышей, шли на уступки, если того требовали обстоятельства, и говорили. Говорили. С поводом и без. Открыто. Без угроз и явных манипуляций. Ссорились, конечно, но в пределах общепринятой нормы. Привычки обижаться и травить друг друга недосказанностью мы оставили далеко в подростковом возрасте. Где-то там на скамейке в Неверморе. Не знаю, что послужило первопричиной, но потому, как затрепетали крылья носа Уэнсдей, как сдвинулись лопатки, я сообразил, что мы находились на грани скандала. — Повтори, — ядовито выплюнула она нарочито низким голосом с угрожающими интонациями. — Ты не сможешь эту ночь провести в своей кровати. — Почему? Мы все ещё спали раздельно. Отгороженные один от другого стеной и смущением. Смешно ли сказать, но Аддамс переводила тему, как только я старался намекнуть о том, что спать супругам в одной постели — нормально. Она убегала, делала вид, что не расслышала, награждала меня ледяным взглядом или вымещала злость на видавшей жизнь печатной машинке. Аддамс стучала по клавишам, словно производила бесконтрольные выстрелы пулеметной очереди. За эти годы я видел Уэнсдей в разных ипостасях: сонной — собранной, злой — снисходительной, трепещущей — влюбленной; выучил количество созвездий из родинок на молочной коже; знал происхождение шрама, который тянулся от груди и терялся где-то сбоку, неоднократно держал ее волосы над унитазом, когда в очередной раз Аддамс переоценила способности своего организма противостоять противозаконным пыткам. И с таким послужным списком — мы проводили ночи раздельно. Секс у нас случался в разных местах, порой превосходящих все границы дозволенного. Например, на могиле кузена Итта. Заниматься любовью до потери пульса стало традицией, а засыпать в объятиях — ни в коем случае. Аддамс наложила вето на обсуждение этого вопроса, и мне ничего не оставалось, кроме как ждать. — Потому что у нас теперь общая кровать, Уэнсдей. Я не был уверен, что на этот раз одержу победу над волевой Уэнсдей, которая как огня страшилась близости. Когда ноги спутываются в беспардонно скомканном одеяле, когда пальцы сжимаются, когда тепло, исходящее от тела рядом, обволакивает, словно в саван. В нашей семье табу не исчезло даже через три года узаконенных отношений, но мне всегда нравилось пытаться переломить убеждения жены. Изредка, но все же, я одерживал верх. Как я сказал ранее, мы переехали в США три года назад после вероломного вмешательства родственников. И все эти три года мы вынуждены были бок о бок соседствовать с родителями Аддамс. Их особняк был для меня тем ещё приключением на злобу дня, но через год я уже с блеском не реагировал ни на одну расставленную ловушку или кознь семьи. А, к слову сказать, в особняке тещи и тестя мне также выделили отдельные апартаменты. Тем абсурднее и смешнее становилось, когда жена по ночам пробиралась к себе в комнату под сочувствующие взгляды немого Ларча. После случилась аренда квартиры — целиком устраивающая обоих. Так, чтобы с восточной стороны ежедневно мягко наползал солнечный свет, западная часть, напротив, оставалась в полумраке. А северная и южная слыли чем-то вроде нейтральной территории. В помещении на втором этаже насчитывалось три спальни — по задумке одна отводилась для меня, вторая: по другую сторону коридора, должна была перейти во владения супруги, а третья, аккурат в центре, служащая барьером, могла бы стать прибежищем для немногочисленных гостей. Проницательность, сдержанность и стальные нервы сделали свое дело — надёжно укрыли меня куполом, поэтому, как Аддамс не изгалялась, довести меня до бесповоротного скандала, была не в состоянии. И сейчас, сидя передо мной в предистеричном, по меркам Уэнсдей, состоянии, она держалась. — Нет. — Бесхитростно отозвалась, краска отлила от ушей Аддамс, веки панически задергались. В самом деле, Уэнсдей со своими необъяснимыми приступами отшельничества порой отталкивала. — Аддамс. — Торп. — Аддамс. — Тор... Помните, мне как-то пришлось рассказать вам о том, что игра в гляделки была нашим своеобразным способом выразить протест? Да и в принципе, мы с Уэнсдей частенько занимались рассматриванием лиц друг друга на критически опасном расстоянии со времен академии. Она колола мне душу своим ледяным взглядом иссиня-черных глаз. Не моргала. Не двигалась. Не дышала, превратившись в живое воплощение Горгоны, что по глупости обратила себя в камень. Я же не отставал — в редкие мгновения наших состязаний я просто-напросто уносился головой куда-то за границы реальности, сравнивал  симметрию лица Уэнс с всемирно известными скульптурами, представлял ее фигуру на выставках в Италии, Канаде, Польше и так далее. Я проигрывал реже, но жена была слишком горда, чтобы признать, что она в чем-то несовершенна. Для меня же она была образцовой женой, пусть и с неординарным взглядом на мир. — Уэнс, — ветер ворвался из-за створки приоткрытого окна, смешиваясь со знакомыми нотами корицы. Заставил ее вскинуть подбородок. Зафиксировал миниатюрные лодыжки на своих коленях. — Нет, — голос пропитался волнением, и томный флёр корицы рассеялся, а сама Аддамс как ошпаренная подпрыгнула с дивана. Во сне сколько-то там -летней давности я запомнил, что от Уэнсдей исходил явственный, почти горький на вкус, аромат хвои и мяты. Нагнал ее я уже на выходе из кухни — взвинченную, подобно Аспиду, затравленную, видимо, моим предложением, неукротимую. Аддамс брыкалась, проверяла на прочность крепость моих рук и реакцию на каждый сделанный ею марш-бросок. Пиналась Уэнс всегда знатно, с размахом, если игра или драка действительно стоила свеч. Я никогда ее не недооценивал и уж точно знал, кого беру в спутники жизни. Жена фыркала, для антуража сыпала ударами, но не пересекала границы пылающей ярости. Я наблюдал за ее игрой со слепым снисхождением — все лениво улыбался и воздушно парировал атаки. И только после того, как Миссис Торп выдохлась, восполняя ресурсы жадными глотками воздуха, подхватил ее под руки и перекрыл кислород поцелуем. Распаровывающим лёгкие. Мешающим думать и строить пути отступления. — Аддамс, ты мои семь смертных грехов, ты знаешь это? — вытянул ее руки над головой, прихватывая нижнюю губу зубами. — Догадываюсь. — Поумерив пыл, она оседлала мой торс ногами и потерлась промежностью по линии живота. Я сцепил со свистом зубы. — Ни черта, Уэнсдей, — осклабился я, захватывая ее в плен объятий. Смотрел ровно в глаза, перенасыщенные дурманом возбуждения. Мы так и зависли у края лестницы, ведущей на второй этаж. — А теперь ты послушаешь меня. Меня обуревала ни злость, ни ярость, а чистый, подпитанный вожделением, гнев. И я высказал все, что годами тлело где-то под коркой. Рассказал о том, что постоянно сбегать, как преступник, взятый с поличным, от собственной жены, больше не собирался, прошептал в губы и то, дразня укусами в шею, что мое терпение имело свой лимит, и трехгодовая подписка на раздельный формат проживания истечет с восходом солнца. Поэтому мы должны были либо обсудить накопившиеся претензии, либо я намеревался уйти. Взаправду и очень серьезно. И ни в кровати было дело — в доверии, таком хрупком, как хрусталь, понимании, чего во многих парах недоставало. Уэнсдей слушала. Внимала каждому слову. Лихорадочно соображала, как соскочить — то ли с меня, то ли с разговора в очередной раз, я же все предусмотрел заранее. И вот жена с мрачным выражением мысленно дробила мне кости черепа, но сбежать не могла. — Пошел ты... И я пошел. Напролом. Взбежал вверх по лестнице, точно за нами гналась стая голодных оборотней, наугад добрался до первой попавшейся спальни и швырнул Аддамс на незастеленную поверхность. Простыни, белые, хлопковые хранили аромат порошка и роз. Навис сверху, нисколько не заботясь о том, что будет дальше. Потому что знал, чувствовал под прицелом категоричного взора черных глаз, что мучительно быстро отдался во власть чар Уэнсдей. — Сегодня, Аддамс, — сообщил ей низким, грудным голосом, на раз-два цепляя зубами заклёпки на шортах. — Нет, Миссис Торп, — хмыкнул. — У нас будет законная первая брачная ночь. Я докажу, что я по утрам настолько же ужасен, как и по вечерам. Со всеми вытекающими прелестями утренних тактильных удушений. Редкие лучи фонаря, проникающего в комнату сквозь неплотные занавеси, выхватывали округлости Аддамс. Мои руки замерли на подрагивающем плоском животе, а губы сами нашли лоснящуюся кожу, отдающую корицей и яблоком. Уэнсдей пахла мной, отчего мне захотелось застонать в голос. Кончиком языка я обвел ореол пупка, пока она порывисто дышала, вбирая ртом глотки недостающего кислорода. Краем глаза я увидел, как опустились очерченные плечи жены, как расслабились черты лица, как Уэнсдей с головой окунулась в пучину наслаждений. Строптивость улетучивалась, непокорность уступала место томящей нежности. Аддамс обескураженно отлетала всякий раз от грубых прикосновений, рваных толчков и эффекта асфиксии. После ночных приключений, как правило, она просыпалась с потемневшими следами моих пальцев на шее, таинственно улыбалась и рассматривала результаты нашей страсти в отражении зеркала. Но то, как Уэнсдей плавилась от робких прикосновений, сочащихся нежностью, то как дышала в унисон со мной, то как скользила губами по моей спине и груди — стало для меня настоящим открытием. Она — стала моим открытием. Одинаково дерзкая, первобытно жестокая и изумительно чувственная, как грани одной монеты, и казалось, я сорвал куш. В этот вечер Аддамс изнемогала от приливов нахлынувшей нежности. Ресницы трепетали, уста распахнулись, щеки очаровательно порозовели, когда мои пальцы медленно томили касаниями, распаляли желание — от впадинки на шее до кончиков пальцев на ногах. Я обожал в ней все. Упивался совершенностью форм. — Но перед этим, — я еле заставил себя отпрянуть от кромки нижнего белья Уэнсдей. И тут же жадно покрыл поцелуями внутреннюю сторону бедра. Ощутил, как ступни жены приземлились на мою спину. Она вытянулась на постели, меряя мое лицо требовательным взглядом. К возбуждению добавился налет интереса, читаемый в ее глазах. — Ты мне расскажешь, почему ты ведешь себя так. Прежде чем Уэнсдей успела проронить негодующее: «Ты о чем?» или «Как я себя веду?» я призвал ее к молчанию и приложил палец к вишневым губам. Остатки помады оказались мной стерты. Признаюсь, морально я готовился к наихудшему развитию событий, в котором Аддамс вспылит, обрушит мне на голову весь гнев, гноящийся, как рана на сердце, но она меня удивила. Поддалась вперед, вкладывая в мои ладони оголенные ягодицы, и вся затряслась от нетерпения. Я весь покрылся испариной и задохнулся от перекатывающихся под кожей нервных окончаний. Аддамс провоцировала меня напасть, первым рухнуть в бурлящий океан похоти. — Я боюсь, Ксавье. — Она поборола свой страх и с придыханием добавила, пока мои пальцы ловко избавили женщину от ненужного элемента одежды. Она смотрела в мои глаза — то ли с раболепием, то ли с нотками сомнения, то ли с предвкушением. — Чего? — это был мой голос вообще? — Что кошмары вернутся. — У тебя были кошмары? Какого рода? — низкий хрипловатый вздох разрезал тишину спальни, Аддамс нетерпеливо провела языком по дрожащим губам. — Да, давно, они были спровоцированы тем…видением. — С чем они были связаны? — мои губы степенно исследовали кожу Аддамс, которая пылала жаром, которая опьяняла сильнее самых высокоградусных напитков. Она так упоительно извивалась, раскидывала стройные ноги, томно дышала, отчего кровь в моих венах стала бурлить, как кипящее ароматное вино. — Я и ты, — она говорила отрывисто, проглатывая слова, чередуя их с серией стонов. — Слишком много нежности, слишком много привязанностей, слишком много… Поцелуй. Еще поцелуй. Еще поцелуй, и я оказался нос к носу с женой. Мои глаза выхватывали самые незначительные изменения на ее лице, а руки запутались в водопаде темных локонов. — Чувств? — подсказал ей тихонько на ухо, припадая губами к чувствительной точке где-то за ухом. Жена вцепилась руками в мои плечи, закрывая глаза. С минуту я растворялся лишь в звуке ускоренных сердец. — Ты боялась своих чувств ко мне, Уэнсдей? — за продолжительной лаской последовал будоражащий укус. — Я не хотела, чтобы ты об этом узнал. Я не хочу. Не хотела так. Нежность — не для меня. Я поборол в себе нарастающее желание улыбнуться, чем бы наверняка вогнал Аддамс в ступор. Проходился губами по ее лицу, ощущал мягкость и терпкость кожи. Принялся избавляться от футболки, что до сих пор оставалась на мне. — Да? Ты призналась мне в любви, Торп. Уэнсдей сопровождала мои действия слежкой, ерзала на постельном белье, смешно двигая носом, словно примерялась, правильно ли поступила или оплошала. Когда я вновь накрыл ее тело своим и плавно опустил ладонь к средоточию ее наслаждения, Уэнсдей непроизвольно дернулась. Внутри нее бушевал вулкан, все чувства обострились. Я перехватил губы жены своими и углубил поцелуй, вкладывая в него напористость и уверенность, любовь и жадность. — Это не нарушало мои личные, — пыталась сказать она, но тут же мгновенно потерялась в пространстве и рассыпалась на миллиарды осколков, когда мои руки вытворяли с ней нечто немыслимое, а из глаз посыпались искры вместе с фееричным оргазмом. — Твои личные границы не пострадали от моих рук сейчас, Аддамс? — больше нашей непосредственной близости я любил наблюдать за тем, как взвивалась и млела в моих объятиях Уэнс. — Но… — Уэнс, — когда дыхание жены немного выровнялось, а глаза, обращенные в мою сторону, сверкнули ошеломительно густой чернотой, я произнес буквально по слогам: — мы живем вместе много лет, я уважаю твое личное пространство, твой выбор и ты знаешь, что то, что ты чувствуешь — неплохо. Она сжалась, свела ноги вместе. Я чуть отодвинулся, чувствуя, как сам едва не умираю на последнем издыхании от возбуждения, но пока тема не была закрыта, я не мог себе позволить большего. Несмотря на то, что Аддамс таким раскладом явно была недовольна. — Я никогда не говорил тебе вслух того, что однажды сказала ты мне, набравшись смелости. — Я на ощупь нашел ее пальцы и запечатлел на каждом крохотные поцелуи, словно дуновения ветра. — Я люблю тебя, Уэнс. И не буду воровать все твое время. Моё терпение подобно пузырю из мыла лопнуло в тот миг, когда Аддамс бессовестным образом вонзила ногти в ягодицы, а ее зубы нацелились на бьющуюся в бешеном ритме жилку на шее. Она блеснула глазами, подтягивая мое одеревенелое тело к себе вплотную. Так, чтобы между нами не осталось ни дюйма расстояния. — Хочешь свободы, Уэнс, — голова кружилась, пространство спальни взялось чёрно-белым фейерверком. Меня охватила звериная жажда обладания, а тело Аддамс показалось Святым Граалем, который я намеревался взять в считанные секунды. — Пожалуйста... Рык прокатился по моему горлу, возбуждение достигло наивысшей точки. Тело лихорадило, колотая боль отозвалась в паху. — Хочешь жестко, только попроси. Хочешь развода? Ладно. — Я стал крупно дрожать от того, насколько ошеломительно прекрасной была лежащая передо мной женщина. От макушки до пят моя. — Но всегда говори мне о своих желаниях, помнишь? Уэнсдей больше не изображала негодования. Она находилась в плену моих рук, отключалась от переполняющих нутро ощущений, хваталась за копну моих волос и шептала, шептала, шептала. Я не силился разобрать, о чем шла речь — мне как будто вставили шумоподавляющие беруши, а реальность рассеялась под действием сокрушительного желания. Мы перекатывались по смятым простыням, вгрызались в тела друг друга, ставили метки принадлежности губами. Так на моей шее вскорости распустились красновато-бледные царапины от ногтей жены. — Если ты дашь мне развод, я стану твоим самым худшим кошма...-ААА... — Аддамс закатила глаза, оплетая мои бедра миниатюрными ножками. — ...ром. Вошёл резко. Настырно. Без промедления, потому как сам не в состоянии был воспринимать действительность. Имела смысл только Уэнсдей, моим миром, жизнью и сладким продолжением стала Аддамс. Сердце колотилось, как ненормальное, как будто грудину вскрыли скальпелем и щедро сдобрили бензином. Мы горели, сходили с ума, соревновались в количестве укусов и засосов, рассредоточенных по телу. Я задавал темп, Уэнсдей мгновенно подхватывала. Ее молниеносных реакций на каждое из мимолетных или намеренных прикосновений хватало, чтобы заставить меня забыться. Забыть имя, число и дату рождения. Аддамс сопела мне на ухо, натужно, клацая зубами, чтобы, упаси Господи, не выдать степень райского наслаждения, которое охватило ее целиком. Влажные от усталости, но не менее распаленные, ненасытные, мы перебрасывались ничего не значащими фразами, синхронно замирали, когда лавина оргазма накатывала с новой силой. Уэнс судорожно дышала и одновременно не выпускала меня из кольца своих изящных рук. Она перекатилась на бок, отбросила волнистые, кое-где перехваченные заколкой волосы через плечо, представляя моим глазам поистине роскошное зрелище, достойное полотен в моей мастерской. Я схватился за оголенные ягодицы жены, с силой рванул на себя, не давая возможности ей произнести и звука, впился поцелуем в истерзанные губы и в который за вечер раз чуть не задохнулся от охватившего меня удовольствия. Кожа под моими ладонями ощущалась как гребанный шелк, ласки, подобно виски, делали сознание хмельным и спутанным. Я размахнулся и звонко шлепнул Аддамс по заднице, на что она отозвалась неопределенным, смазанным хмыканием прямиком в губы. Подтянутая грудь, белоснежная кожа отливали сиянием в свете все того же фонаря, жена на мгновение застыла, подчиняясь моим действиям. Я губами прошелся по соблазнительным формам, разместился у изголовья кровати, чувствуя зудяще-острую потребность взять ее, взять грубо или головокружительно нежно, чувствовать, как внутри сворачивается кровь от подступающего жара и пелены перед глазами. Вытянул руки навстречу Уэнсдей и, облизывая губы, изучая все тонкости девичьего профиля, аккуратно усадил сверху на себя. Внутри нее было жарко, как будто распахнулось жерло вулкана, узко и крышесносно. Аддамс покачивала бедрами, прокладывая дорожку из поцелуев по моей груди, задевая каждый нерв и кровоток в глубинах моего сердца. Передо мной простиралась та женщина, которой я всегда хотел обладать, которая вызывала невероятный микс из эмоций, которая была противоречиво хороша собой. Я увеличил амплитуду движений, превращая их в размашистые, огненные. Правда, мне в какие-то мгновения казалось, что от нашей связи заискрятся тела, кровать, и весь дом взлетит на воздух и мне было плевать. Плевать на Армагеддон за окном, плевать на соседей, плевать на мир, если в моих руках таяла Уэнсдей. Я подошел к краю, когда она сжалась вокруг меня со скулящим криком, сорвавшимся с языка. Я ускорялся, подгоняя жену к бездне наслаждения, проходился губами по выступающим позвонкам, по острым, хорошо просматриваемым ребрам, по ложбинке между грудей. Я замер, цепляясь за нее обеими руками, как за чертов спасательный круг. Она тихо возвращалась в сознание, спутывая мои прилипшие ко лбу волосы обеими руками. Финальный, практически синхронный оргазм застиг нас в объятиях друг друга. Я откинул голову чуть назад, Уэнс носом врезалась в мою щеку, будучи неприемлемо кроткой и подозрительно тихой. Привычная заносчивость и ледяной нрав Аддамс исчезли. Она обвила мою шею руками, голову примостила на моей груди и умиротворенно прикрыла глаза. Не говорила ни слова и целую вечность обнимала. Лица ее я не видел, лишь потом догадался, что по щекам струились слезы. Немного, но они были. — Прости меня, Ксавье. Я вскинул бровь, не разрывая зрительного контакта с женой. В уголках ее глаз действительно блестели бриллиантовые слезы. Крупные, невыплаканные. Спешился, укутывая нас свободно свисающим краем одеяла. Притянул к себе без разговоров и выдохнул, пряча Аддамс в руках, словно от всего мира. — Я хочу попробовать…иногда в нежности нет ничего…м-м-м… — слова давались ей неохотно, глаза расширились от непонимания, — предрассудительного. В ту ночь я ничего не ответил, бережно укутал Уэнс в одеяло и оставил засыпать на моей кровати, а когда, подхватывая штаны, удалялся из комнаты, расслышал тихое, едва шелестящее и лишенное колкостей: — Я согласна сделать эту комнату нашей общей спальней, Ксавье. Я давился безграничным счастьем, прижимал ко рту кулаки, едва ли не выдергивал на себе волосы, меряя шагами пространство. Уэнс забылась сном с умиротворенным выражением лица: она вовсе не походила на опасную, хищнически падкую девушку, способную довести до белого каления каждого третьего. Домашняя, хрупкая, обворожительная.       Следующее утро значительно отличалось от предыдущих: я очнулся ото сна с полным ощущением душевного спокойствия. Мои руки по-хозяйски покоились на животе Аддамс, а концы ее волос ласково щекотали мне нос, как будто по лицу прошлись ворсистой кистью для рисования. Уэнс, возможно, и запротестовала бы, проснувшись в коконе из моих рук, но пока она находилась в сонном состоянии — менее расслабленной, чем ночью, но более отдохнувшей и на три тона светлее, судя по бледности. — Я выкручу тебе руки локтевым суставом вперед, если ты сделаешь хотя бы одно движение, Торп, — огрызнулась она, распахивая осоловевшие глаза. Руки были расположены на груди крест-накрест, губы собраны в тонкую полоску. — Без рук, без рук, — усмехнулся я, поднимаясь с постели. В комнате царил хаос, моих остатков сил вчера хватило на то, чтобы впрыгнуть в пижамные штаны, натянуть трижды мятую футболку и упасть на свою половину кровати с чугунной головой. Уэнсдей вернулась ее привычная хладнокровность — обнаженная, прикрывающая соблазнительные места, Аддамс напоминала античную статую, высеченную из базальта или мрамора; щеки жены вспыхнули, как факел на Олимпийских играх, и тут же она собралась с духом, скрываясь в нише душевой кабины. На протяжении следующего часа мы затевали разговор на отвлеченно-бытовые темы, и Аддамс честно храбрилась и вставляла свои комментарии. Она была избирательна, прямолинейна и консервативна в некоторых вещах. Во многом мы совпадали, но не во всем — так усилием воли и грязным шантажом перебросить ее через плечо, я добился того, что мастерская, оборудованная в чулане, не будет напоминать локации из «Кошмара на улице Вязов». Я хотел что-то отвлекающее, легкое…цветное. Да, именно цветное. Уэнс пришла в ужас и даже приложила ледяные ладони к моему лбу, но после, похрустывая подбородком, смирилась. Она повторила прикосновение, и рвущийся, едва уловимый разряд тока обжег мои пальцы и донельзя сильно пронзил Аддамс. Я подхватил ее за рукав черно-белой футболки с принтом черепа и привлек к себе. Видение. Чертово видение. Которых не было долгие десять лет.

* * *

      Мои попытки разузнать подробности Уэнсдей показательно игнорировала. Поделилась лишь скудной информацией о том, куда нам предстояло ехать. Точнее, бескомпромиссно точно ехала она, я же вызвался следом, так как помнил, чем чреваты путешествия семьи Аддамс. — Сколько они в Болгарии? — Я пристегнул ремень, посматривая на Аддамс с толикой снисхождения. Ведь не могла же она просто так сорваться на другой континент. — Четыре дня. — Она полностью погрузилась в чтение какой-то научной литературы, я же молча перебирал варианты произошедшего. — И ты думаешь, что что-то обязательно случится? — Ты это знаешь лучше меня, Ксавье. Офелию ты знаешь лучше меня. Да, Офелию из обрывистых фрагментов моего сна я знал почти безупречно: любимый цвет, блюдо, развлечения, так как она была моей женой, об этой версии сестры Уэнсдей мне было известно мало. Хотя тут стоит рассказать вам о том, что произошло, почему Аддамс ни свет ни заря сорвалась в аэропорт. В видении жена увидела то, что все было объято огнем — накренившиеся деревянные балки с ревущим стоном ухали на дощатый пол и мгновенно воспламенялись. Со скоростью света, пока Уэнсдей не увидела на пороге перекошенное от слез лицо Офелии, обагренное сажей, ее плотно сжатые зубы и подрагивающие руки, а на губах застыло беззвучное: «Помоги». Три года назад, когда Аддамс, преисполненная гордости за нашу выходку, поставила мать и отца в известность, Офелия находилась там же в комнате и тихо иссыхала от любви к названному жениху моей жены. Отвратительно звучало, согласен. Тем не менее Финна Альдергольда — странного паренька с высоким морщинистым лбом и лучезарными глазами я узнал по щелчку пальцев. В моем вещем сне именно он был тем, кого так горячо обожала Офелия, из-за которого она с радостью, по крайней мере, осознанностью, приняла пулю. В реальности дела обстояли чуточку лучше: Офелия и Финн сошлись, несмотря на разницу в четыре года и разнополюсовые приоритеты. Она опасалась сближения из-за проклятия Черной вдовы — того самого, из-за которого все мужчины рядом с сестрой Аддамс превращались в бомбы замедленного действия, а затем и трупы. Тем не менее они вступили в брак. По словам самой Офелии, весьма благополучный. Я никогда не рассказывал ей о пророческом сне, поэтому сестра Уэнс воспринимала меня в качестве мужа сестры, я же смотрел глубже — волновался, чего таить, подмечал оттенки настроения девушки, невзначай советовал, где ей быть мягче, где — стоило бы показать стержень и характер. С Финном мы также нашли общий язык, но так…чисто символически. До свадьбы никаких проблем с возрождением проклятия у Аддамс не возникало. Все забылось, мы притупили бдительность, стали заниматься каждый своими жизнями, но сегодняшним утром в окно постучалась реальность. Офелия и Финн улетели справлять медовый месяц на берегу Черного моря, любоваться красотами Созополя и долгожданным уединением, а тут вот так сюрприз. Я задремал, вымотанный внезапной сменой планов, и в этом состояла моя самая большая стратегическая ошибка. Этот сон не был похож на другие — словно высвеченный проявителем пленки. Во сне находился я сам, пока края чернильными пятнами расползались повсюду, и смотрел я на себя со стороны. Это определенно было похоже на кадр из фильмов ужасов, которые считала поверхностными моя жена. Только в стократ реальнее. Я угодил в дымовую ловушку: сперва ничего в темном помещении, залитым скудным мерцанием факела, разглядеть не представлялось возможным — всюду серость и разъедающая бронхи сырость. Потом глаза привыкли к полутьме, оранжевые языки пламени плясали по стенам, кружили. Откуда-то сверху доносились голоса — то ли хор, то ли нестройный оркестр, и следом потянулись брызги ладана. Его было невероятно много, словно я как губка впитывал в себя это зловоние и на девяносто пять процентов состоял не из воды, а из ладана. Я оказался взаперти в абсолютно круглой комнате, похожей на подвальные соединения из плит в высоченной башне. Где-то далеко в вышине мои глаза выцепили черно-серый, угольный лоскут неба. После померкло все, и пространство заволокло густым едким дымом, разъедающим горло и глаза. Я отполз в сторону, прижимая к носу смоченный остатками воды из какой-то тары рукав. Пламя вспыхнуло будто из ниоткуда — аккурат в центре того маленького пространства, узником которого я стал. Огонь собрался из песчинок, трансформировался в настоящий пожар и подбирался все ближе ко мне: сидящему у стены. Хотя вокруг и без того были стены из цельного обожженного кирпича. Ввысь вскарабкаться было не на чем. Огонь отражался в моих глазах, потухших, отказывающихся признавать реальное положение. — Папа, спаси. Я видел со стороны, другая версия меня встрепенулась. Призыв показался хорошо устроенной манипуляцией. Я подобрался, игнорируя угрожающее шипение стихии.  Голос отовсюду, точно собирательный, повторил: — Папа, спаси. И тотчас в противоположном углу образовался мольберт с рисунком из грифеля. Сквозь дымовую завесу и оранжево-желтые всполохи я с ужасом обнаружил, что рисунок был написан моей рукой. С листа на меня взирали до зубовного скрежета знакомые зелёные глаза, такие, как у меня. Черты лица, пухлые губы, родинка под глазом. Меня затрясло с неистовой силой, хотелось, чтобы огонь подхватил меня и объял. Чтобы все закончилось, но стихия бушевала в стороне, оформляясь в продолговатый огненный столб, что вращался и свирепствовал. Я растерялся, но к изображению подошёл. Провел кончиками пальцев по поверхности, и весь рисунок начал покрываться красной коростой. Кровью. — Папа, спаси.  — Протянула Камелия, и из глаз ее брызнули слезы. Огонь начал жалить мне спину, грудь, пробираться под одежду, выжигать до черноты каждый кусок кожи. Теперь к ладану добавился запах жженной плоти. Меня как будто крутили на вертеле, и крик утонул в буйстве пожара. Я подорвался с места, но ремень безопасности сработал на отлично. Перед глазами застыло выражение моей якобы дочери, ее протянутые в мольбе руки все ещё изводили мой разум. Словно зачарованный я потянулся к блокноту и, игнорируя вопросы Аддамс, принялся рисовать увиденное. Только глаза — цвета мха и ила были объектом моего внимания. Огонь. Дымная поволока. Пробирающий шепот и отчаянное: «Папа, спаси». Я угомонился лишь тогда, когда эпизод из сна схлопнулся, а мир приобрел вполне геометрически узнаваемые формы. Уэнсдей поднесла к моим тронутым каплями пота щекам платок. Отерла лоб. Приложила к губам воды и, превозмогая себя, уложила мою голову себе на плечо. Отдаленным участком мозга я, быть может, и радовался, наверняка восхитился бы тем, что Аддамс наступила на горло своей нетактильности. Наплевала на устои, но я не находил ни слов, ни желания шевелиться. Анализировать увиденное и подавно. Остаток полета до Созополя мы провели в тишине.       Таким изрядно помятым после нескольких часов пути я не чувствовал себя давно. Уэнсдей пыталась силками вытянуть из меня информацию о сне, но откровенничать я не хотел. Воздерживался, сам не знаю почему. Она даже прибегала к излюбленному методу устрашения, что-то ворчала и под конец нахлобучила на голову шляпу с небольшими полями — меры предосторожности и, как всегда, скрытности. Я плелся позади Уэнс, не особо вникая в пестрящую красками архитектуру города. Офелия и Финн остановились в живописной, исторической части города, где черепичные покатые крыши прекрасным образом уживались с чудом современной мысли. Вокруг благоухали цветы, побеленные известняковой крошкой дома приковывали внимание. Дорожки петляли между улицами, терялись среди зелёных городских насаждений. На балконах трепыхалось белье после стирки, в горшочках покачивались от ветра комнатные растения. Я поднял голову вверх и прищурился — солнце заливало свободную площадку перед входом в один из таких домов. Аддамс притормозила на пятках, оценивая масштаб ситуации, свела брови к переносице и сжала руки в кулаки. Простым языком — восторга от пребывания в летней, по-деревенски тихой Болгарии она не испытывала. Вероятно, сосущее под сердцем чувство тревоги мешало. И здесь я был с женой солидарен. — Второй этаж?  — переспросил я, хватая резвую Уэнс под локоть. Она въехала лицом в мою грудь и зло прошипела. — Что ты себе позволяешь!? Люди, что проносились мимо, трещали, как сороки, отпускали сувениры, пахли морем и солью, не обращали никакого внимания на нас. Я смерил Аддамс беспристрастным взглядом, но ощущение бури, тотальной катастрофы не отпускало. — Уэнс, будь осторожнее. — Я отпустил ее руку, девушка стушевалась, сбитая с толку. — Глупости. — Уже перед дверью, за которой, по идее, прятались от полуденной жары Офелия и Финн, процедила Аддамс. Я оказался прав — от духоты спасал кондиционер или его муляж, так как то, что работало с противным скрежетом, у меня язык не поворачивался назвать исправным механизмом. Уэнсдей от этого звука становилась ещё более раздражительной. Она отмахнулась от меня, как от назойливой мухи, и продефилировала в гостиную на диван. — Объясняй. — Он...он..а я...и оно.. Аддамс, утомленная невнятными фразами, подкатила глаза к потолку, любезно предлагая сестре альтернативу суицида. Мои глаза округлились и были готовы выскочить из орбит, но Офелия разразилась новым приступом истерики и уткнулась в ворот рубашки Уэнсдей. Она ее приобняла за плечи, а сама стала сканировать комнату детективным глазомером. Я же застыл в кресле, ожидая деталей. — Офелия, — пригрозила повышенным голосом Аддамс, встряхивая сестру за плечи. — Рассказывай. Но ни черта не помогало: она лишь испускала поток слез и сотрясалась, как при землетрясении амплитудой в девять баллов по шкале Рихтера. Мне пришлось обыскать кухонную зону в поисках чего-то успокоительного, и только когда таблетки подействовали, Офелия начала свой рассказ. — Мы лежали в спальне, целовались, — она зарделась и затравленно окинула меня голубыми глазами. — Ближе к сути, — порекомендовала Аддамс, изнывая от безделья. Я прямо-таки видел, как чесались ее руки начать действовать, а ноги условно готовы были бежать на низком старте. — Финн стал шипеть с каждым моим поцелуем. — Как это? — непонимающе переспросил, явно не прикидывая в голове такой картины. — Он говорил, что прикосновения моих губ… — Офелия опять захлюпала носом, пряча лицо в оборках платка. — Жалят. Я посмотрела, и через несколько секунд вся его кожа была покрыта уродливыми волдырями, как от ожогов, как раз в тех местах, где я… Уэнсдей перевела полный анализа взгляд на меня и приложила руку к подбородку, почесывая его, словно призывая извилины работать быстрее. Дальше не стану утомлять вас подробностями истории о том, как мы добирались до больницы в городской черте Созополя, о том, как мне удалось провести переговоры с врачами и навестить прикованного к больничной койке Альдергольда. Он находился в сознании, с тем лишь исключением, что будто бы попал в Ад и выкарабкался, весь покрытый струпьями и незаживающими ожогами. Так мы провели на Черноморском побережье около месяца — Уэнсдей не торопилась домой, в своеобразной манере выказывая поддержку сестре, Финн показывал отличные результаты и был уже похож на немощного, но человека, а не на экспонат из свисающей кожи и мяса. С Офелией мы пересекались часто, и чем больше я глядел на нее, тем больше понимал плачевность состояния — никто не давал никаких гарантий, что она в конце концов, не останется вдовой. И Уэнсдей от этой мысли теряла всякий сон и аппетит. Стала еще белее, прозрачнее, меньше и обозленнее. Без отдыха искала формулу избавления от проклятия, вымещала неудачи на ни в чем неповинных людях, пропадала часами в научных залах библиотек и интернет-кафе, расположенного близ дома, где мы временно остановились. — Я нашла, — с торжествующе-победной ухмылкой оповестила Аддамс, выбрасывая руку вверх с черной брошюрой. Я находился в этот момент в доме Офелии: мы паковали в сумку небольшой запас продуктов для Альдергольда. Со вчерашнего дня ему разрешили питаться домашней стряпней, а не отвратительной жижей из больничного кафетерия. Мы одновременно повернули головы на источник звука, исходящий со стороны двери, и вздохнули. Терпению жены следовало бы позавидовать. — Что? — уголки губ Офелии опустились, но она кивнула в знак благодарности. За прошедший месяц она, казалось, смирилась с неизбежностью одиночества и твердо уверилась дать Финну развод. Я застыл с пластиковым контейнером в руках. — Я нашла способ избавить тебя от проклятия Черной вдовы, — продекламировала Уэнс, запихивая апельсиновый сок и злаковые батончики в сумку. Она обвела взглядом комнату и задержалась на лице потрясенной Офелии, вручая мне багаж. — Но ехать нужно сейчас. Паника окропила мои вены, наверное, не буду врать, подскочило одномоментно давление. Позабытое за тридцать с небольшим дней волнение захлестнуло снова. — Куда? — поинтересовался не своим голосом, теряя ориентиры в пространстве. Инстинкт выживания и самосохранения подсказывал мне схватить Аддамс в охапку и немедленно покинуть Болгарию, рациональная часть мозга, отвечающая за самообладание, приказывала не творить глупости. — В крепость Овеч. В восьмидесяти милях от Созополя. — И что там? — как бы невзначай вырвалось из уст Офелии, и мы переглянулись. — Ковен древнейших ведьм первого болгарского Царства. Я не в восторге от этой затеи, — поделилась переживаниями Уэнс, несколько ссутулившись, и тут же натянула самодовольную улыбку на восково-белое лицо. — Но аналогов поблизости нет, как и времени. В одном Аддамс была права: времени на совершение ритуала не оставалось от слова совсем — Финна не планировали держать в больнице дольше положенного срока, процесс восстановления проходил в ускоренном даже темпе, поэтому воссоединение Офелии с мужем было под угрозой. Которую моя жена вознамерилась устранить ценой своего геройства. Я наотрез отказывался отпускать их одних. Какой-то червяк сомнения грыз мои внутренности изнутри, подкидывал ужасающие образы Уэнсдей без сознания, а то и вообще с обглоданным черепом. Мало ли, какие черти творились в самом сердце ведьминских владений. В двадцать первом столетии это даже звучало противоестественно, но не забывайте, мы рассуждаем об Уэнсдей и ее подходе решать нестандартные задачи. К таковым относилась и описанная миссия. — Ксавье, ты в больницу, — прошептала Аддамс, не глядя в глаза. Видимо, сообразила по сосредоточенному взгляду, стиснутым челюстям, что я находился на грани бешенства. — Черта с два, Уэнсдей. — Я перехватил запястье жены и задержал таким образом около себя. — Я еду с вами. И это не обсуждается. — Нет, — выдернула руку из моей хватки и прищурилась, выказывая всю собранную, отравляющую организм ярость. — Да, — не уступал ей. Неизвестно сколько бы продлилась наша перепалка, если бы в разговор тактично не вмешалась Офелия, облачившаяся в походный наряд. Она со стеснением и как-то удивленно воззрилась на нас, перетаптываясь на месте. Уэнсдей отпрянула. — Ксавье, — вступила Аддамс, изображая раскаяние и самое невинное выражение. — Присмотри за Финном, пожалуйста. — Глаза Офелии опять угрожающе намокли, я запустил пятерню в волосы и потерянно кивнул.       Я направил все свое неуемное беспокойство, что плескалось через край, в творческое русло. Нет, сперва навестил Финна, подбадривающе поддерживал разговор, снизошел до банки светлого пива, которое на вкус оказалось…отвратительным. Но по возвращению в домик, глядя на еле угадывающуюся линию морского горизонта, я принялся растушевывать едва начатый рисунок. Море. Я хотел оставить в памяти этот синевато-голубой отрезок воды, утонувший среди зелени и желтых линий песка. Я рисовал, корректировал набросок, оттирал ластиком лишние фрагменты, пока перед глазами, словно из пепла не восстал образ из сна. Глаза Камелии. Пожар. Скорость распространения огня. Маленькое отверстие в башне. Кровь и беспощадный жар, который плавил мою психику. Я крепко повредился разумом. Уэнсдей не ответила ни на один из многочисленных звонков — я набирал ее номер три раза за последний час, не то чтобы я слыл падким на сталкерство, но скребущее чувство внутри лишь разгоралось, подобно пламени. Переживания достигли невероятных масштабов — я принялся бесцельно сновать из одной комнаты в другую, не прекращая терроризировать телефон Аддамс (к счастью, она больше не была привередливой в выборе техники и согласилась частично стать рабой технологий). Под конец, когда мои нервы натянулись подобно тросам, я вырвался из дома, забывая о том, что мне оставили вроде как на попечение взрослого мужика. Уэнс и Офелии не было уже порядком шести-семи часов, и паника затопила мое сознание. Я обратился за помощью к местному водителю с выворачиваемым внутренности английским акцентом и договорился, что он доставит меня до крепости за символическую плату. Я не знаю, какой у меня тогда был вид, потерянный ли, взгляд умирающего ли, безнадежно больного, но старик, кряхтя, признался, что поначалу испугался меня.       Мы прибыли на место через час с небольшим. И внутри меня осыпались последние крохи здравомыслия. Водитель указал в сторону возведенной мощной каменной крепости, где до сих пор вели экскурсионные отряды, и уехал. Я же замер на подъездном мостике, переброшенном через безымянный ручей, как вкопанный. Кровь отхлынула от лица, перед глазами завертелись мушки. Воздух отказывался напитывать кислородом легкие. Я оказался лицом к лицу с собственным кошмаром — из-за сгущающихся сумерек я смог разглядеть в углублении скромное болгарское поселение, именуемое Варной. Огоньки из домов выглядели как скопище светлячков, а возвышающаяся на склоне башня крепости со сводчатыми зубцами угрожающе выделялась на фоне мирно спящего жилмассива. Мурашки поползли по моему телу, и я тотчас устремился вперед, не разбирая дороги, перескакивая выдолбленные в камне ступени через две, перемахивая через бездорожье и овраги. Чем ближе я был к своей цели, тем агрессивнее я становился. По венам тек жидкий огонь, ноги окрепли и несли меня, словно по воздуху, взгляд стал колючим, диким. Конечно же, вишенкой на гребанном торте стало едва уловимое желтое свечение. Взметнувшиеся вверх искры как бы сигнализировали о катастрофе. Я узнал эту башню — округлую, огражденную от других пристроек многовековыми стенами. Обычно такие сносили бойницами, у меня же под рукой не было ни черта, в голове — ноль мыслей, и всё же я уверен, внутри разразился огненный цунами, и Уэнсдей потерялась где-то там. Стоять и беспомощно смотреть, как набирала обороты стихия, я не планировал, это все равно что лично присутствовать при трепанации черепа жены и улыбаться, поэтому я со всех ног пустился вперед — в самое по ощущениям пекло. В крепости по пути мне никто не встретился. Коридоров оказалось невероятное множество, потому я петлял, срывал голос в попытках докричаться до Аддамс, хотя бы какой-то из них, но вскоре бросил эту заведомо провальную затею. Поднимался на автоматизме все выше и выше, пока сквозь однородный гул ветра, гуляющего в щелях строения, не расслышал отчаянные вопли, как будто кого-то жгли заживо. Сердце пропустило удар, из грудной клетки выкачали весь воздух. Не помню, как добрался до нужной части, не помню, что говорил или предпринимал — навсегда запомнил лишь до полусмерти перепуганные глаза Уэнсдей, ее обмазанное копотью лицо, нечеловеческий крик Офелии и других девушек. Аддамс, стиснув зубы, ползла по земле, подгребая ладонями песок. Она вытягивала Офелию из эпицентра пожара, теряя последние силы. — Уэнс, — позвал ее я, и не был уверен, что не стал для жены игрой воспаленного воображения. Удушливый аромат гари проникал в легкие. Я вбежал за угол и остолбенел — пламенем было объято то помещение, похожее на монашескую келью, из моего сна. Который, как выяснилось, был вещим. Как и… Я вытянул из огненной пасти обеих. Что Уэнсдей, что Офелия отключились, едва мы вышли на воздух, где ветер стал ласкать перепачканные щеки сестер. Я не оборачивался, чтобы получше рассмотреть, осталось ли в этом крыле что-либо целым, потому как гомон голосов и криков стал стихать, а моя решительность и адреналин с кортизолом таять. Уже под утро я отнес Офелию в постель, а сам возвратился к Уэнсдей. Она лежала с абсолютно непроницаемым лицом, пялилась бездумно в потолок, сжимая и разжимая бледные пальцы. Я примостился на край кровати и аккуратно сдвинул со лба спадающую челку. — Ты темная, — сказала она, а я решил, что Аддамс бредила. Смочил полотенце прохладной водой и положил на лоб. Жена перепугала меня страх, как неистово, но в ту минуту я рад был тому, что вовремя спохватился. — Ты темная… Я нахмурился — дела принимали скверный оборот. Все гладил Аддамс по щеке костяшками пальцев и прислушивался к ее дыханию — размеренному. — Ты темная… — Что? — возможно, завести с Уэнс беседу было не самой гениальной идеей, однако я уверился в том, что так она хотя бы меня воспринимала. Хотя бы отдаленно, глубинно. — Одна из ведьм, — выходя из стадии оцепенения начала Уэнсдей, взъерошенная, обманчиво спокойная, с большими глазами и потресканными губами. — Сказала, что я темная. И что поделом мне потерять ребенка. Шептала она одними губами, как умалишенная, пока я переваривал услышанное. — Я беременна, Ксавье. А в голове проносилось невыносимое, обжигающее до слез: «Папа, спаси». Я надеялся, что успел и плотно сомкнул веки, отгоняя наваждение.

* * *

Канада 31-34

      Сознательно прожив двадцать семь лет, я неизменно следовала установленному постулату, в котором материнству не было места в моей жизни. Я могла примириться с тем, что я влюбилась. Не так. Полюбила. До сих пор периодически испытывала иррациональное волнение, когда Ксавье находился где-то поблизости и неважно, чем занимался: стоял, запрокинув голову, у плиты, под нос напевая кошмарный трек с попсовым мотивом «Cinnamon girl» или филигранно выводил линии будущего портрета Ариетты. Приняла не без отрицания и гнева, что частичка «-Торп» вдруг стала иметь значение, а великосветское «Миссис» больше не вызывало внутри протеста. Но когда моя жизнь превратилась в сущий переполох, состоящий из детского крика по утрам, ночам и вечерам, а бутылочка с нагретой смесью обернулась синонимом слова «работа», я вдруг осознала, что назад пути не существовало. Его размыли волны влюбленности, разбитые о мыс быта и обещаний «долго и несчастливо». Парадокс состоял в том, что я себя причисляла к рангу счастливых людей. Животрепещущий ужас. В мою жизнь условным шквальным ураганом ворвалось маленькое, орущее создание удивительно крохотных размеров и я… оттаяла? Смирилась? Приняла бразды правления в свои руки? Стала мягче? Может быть, сделалась приверженкой розовых оттенков? Как бы не так. Я испугалась. Настолько сильно, что когда впервые увидела дочь, у меня подкосились ноги. Все наперебой щебетали поздравления, желали отнюдь не самые приятные для меня вещи, опускались до слов о любви, семье и верности, что я устала считать, сколько раз на дню я подкатывала глаза. К нам соизволили приехать даже Синклер с Аяксом, ведь событие непомерно исторического значения — Уэнсдей Аддамс продолжила свой род, пустила в сердце, под корень единственного человека. Почти единственного. Завернутый комок в руках завертелся, чем вообще едва ли не довел до обморока. С тех пор миновало четыре года, и не могу похвастать тем, что что-то кардинально изменилось. Матерью года мне не суждено было стать и вовек, однако я преуспела во многих других сферах — после поездки в Болгарию мы с Ксавье изрядно сгладили углы в наших отношениях, я начала работать над циклом романов о Хью и жить, в общем-то, в свое удовольствие. До цельного осознания того, что во мне рос и с каждым днем креп эмбрион. Ощущения получились инородные. Вы, наверное, уверены в том, что ребенка мы окрестили Камелией, однако спешу вас разочаровать, а себя вдохновить — девочку назвали Ариеттой. Без пресловутого второго имени, без прекословий, без долгих раздумий. Слишком ярко в моей голове вспыхивали картинки из видения, в котором Камелия расправилась со всеми. Ребенок оказался точной копией Ксавье за исключением темных волос и поразительно белой, будто занесенной снегом кожи. — Уэнсдей, — на пороге застыла дочь, которая безупречно ровным голосом произнесла мое имя. — Можно с тобой?       Мы были бесконечно далеки друг от друга и, когда Синклер или Офелия заводили разговоры о пресловутой связи, о единстве, об «особенных» чувствах, я, снедаемая пустотой, косилась на девочку в дверях. Я ни разу не слышала от нее резкого «Мама». И не желала слышать. Она всегда приходила первой к нам в спальню, сама тянулась ко мне, как огонек, который лизал мне пальцы, когда я подносила сигарету к зубам. Обращалась к пагубному влиянию сигарет я редко, но все чаще обнаруживала себя, делающей затяжку. Сейчас я наносила мизерное количество косметики на впалые щеки, желая подчеркнуть остроту скул и бесцветность щек, пока Ариетта жалась, прислонившись о край порожка. Был бы здесь Ксавье, непременно бы занял девчонку чем-то полезным. Я же категорически не видела себя в роли матери, рассказывающей сказки или примитивные истории о вечном противостоянии добра и зла. Если выбирать, то я бы наверняка показалась в глазах Ариетты злом, а Торп — всепоглощающим добром. Я позволила себе бросить одинокий взгляд из-под ресниц на отражение дочери и раздосадовано прикусила губы — это было выше моих сил, выше моего понимания. Никаких теплоты, искрящей нежности, вечной любви не было, на смену им пришел необоснованный гнев и печаль. Я с детства не переносила слабость, слезы и жалость к себе. Черт. — Нет, Ариетта, — титанических усилий мне хватило, чтобы не спугнуть девочку. — Через пятнадцать минут придет Ксавье, он с тобой погуляет. Обида разлилась бескрайними реками в зеленых глазах дочери. Где-то в глубине того, что осталось от моей души, зашевелилось ощущение неправильности происходящего, но я мигом загасила разгорающуюся искру смятения. Ариетта пристыженно озиралась на меня, две тугие косы выбились из полноценной прически, а руки девочки затряслись. — Пожалуйста, покинь нашу спальню и пойди поиграй. Природу своей неприязни к родной дочери я объясняла тем, что не испытывала потребности кого-то воспитывать, нести ответственность за тотально зависимое существо. Я укоренилась во мнении, что материнство утомляло меня, когда, сгорая от боли и стыда, произвела ее на свет. Боль я любила — она позволяла мне распознать вкус жизни, ощутить все оттенки такого дара, но боль и то, что происходило со мной после родов — стало первым толчком в отторжении дочери. Я не хотела ее видеть, знать, чувствовать, присутствовать рядом. Нередко на этой почве у нас с Торпом вспыхивали ссоры, они сходили на нет взмахом одной руки, тем не менее Ксавье надеялся на то, что я оклемаюсь, возможно, изменюсь, я же была уверена, что не случится ничего, что способно изменить мое решение. Безучастной быть оказалось в разы легче. Пока я пеклась о финансовом благополучии семьи, Торп взвалил на себя необходимость воспитывать дочь. У нас были долгие обстоятельные разговоры о том, что нам делать дальше. Брак не то что изживал себя, нет, скорее Ариетта стала препятствием для построения наших отношений. Впрочем, я буду нечестна, если скажу, что девочка была совсем уж безнадежной — в свои четыре она имела четко поставленную речь, проявила интерес к Азбуке Морзе и ежедневно упражнялась в компании захаживающего к нам Вещи. Научилась без особых трудностей готовить самые простые блюда и обращаться с огнем, а также метать ножи. Я гордилась ее экстравагантностью и любознательностью, однако не имела возможности и желания проявить искренний интерес. Мортиша ужасалась данной модели поведения, присущей мне, отсчитывала меня не раз, как сопливую девчонку, и баловала ребенка ядами вместо привычных миру конфет. — Привет, — в комнату вошел Торп и замер, глазами оценивающе пробежался по моей фигуре, усмехнувшись. — Выглядишь строго. В самый раз. — Спасибо, Ксавье. Из зеркала на меня глядела женщина со статной вышколенной осанкой, строгим пробором и потухшими глазами. Я медленно подвела губы бессменной помадой винного оттенка и придирчиво покосилась на отворот белого пиджака. Классические брюки со стрелками стали для меня отдушиной — для презентации книги образ вырисовывался подходящий: дерзкий, бросающий вызов миру, но не кричащий или легкодоступный. — У тебя все получится, — смягчился Ксавье, расправившись с перепачканной тряпкой, что некогда была его любимой футболкой. Снова Ариетта экспериментировала с составом лакокрасочных изделий в святая святых мужа. — Знаю, — я с упоением прикрыла глаза, наслаждаясь тонким ароматом яблока. Оказалась окольцована длинными руками Торпа. Его подбородок примостился на моей макушке. Я сидела на стуле, а он, согнувшись пополам, плавно водил пальцами по изгибам шеи. — Спасибо… — добавила и выдохнула. Магия его прикосновений разбилась о тихие робкие шаги девочки. — К тому времени, как я приду, постарайся заснуть, хорошо? — я заставила себя немного смять одежду, приседая перед лицом Ариетты на корточки, заправила ее темные локоны за уши и, коснувшись резинок, задумчиво отвела взгляд. — Сон — это важно, Ариетта Торп. Мои родительские способности ограничивались знанием, где и как раздобыть еду, что посоветовать дочери для чтения и в каких кознях отчитать. К сожалению, к работе с электрическим стулом Ксавье Ариетту не допустил, еще и довел однажды наши пререкания до натурального безумия. Я выскользнула за дверь и, обернувшись, увидела, как Торп возился с переплетением этих дурацких косичек. Из Вермонта до канадской провинции Онтарио я вместо установленных суток добралась за четырнадцать часов. В глазах застыла неподдельная скорбь, руки ходили ходуном, стискивая руль, а ноги подрагивали от каждой выбоины на дороге. Серая однотонная трасса, созданная обычно для того, чтобы меня успокаивать, лишь сильнее распалила мои нервы. Я не понимала происхождения чувств этого толка, оттого злилась пуще прежнего. В течение трех дней мне предстояло презентовать новую часть о жизни Хью, раздать автографы и подписать сотни экземпляров свежеотпечанной книги как в мягком, так и в твердом переплете. Мероприятие строго ограничивалось по времени выскочками-организаторами, но обещанная прибыль покрывала этот существенный недостаток. Я настояла на том, чтобы локации были подобраны соответствующие — устрашающие, но интересные, захватывающие дух, сердца и умы читателей. Так, бюрократы пошли мне навстречу и мы условились о проведении презентации точно в центре «Моста мира» , соединяющего США с Канадой.       Первый день презентации пронесся молниеноснее, чем я успела моргнуть. Патрульные службы разом перекрыли одну из неключевых автомагистралей, которая мгновенно наводнилась разношерстной публикой. Все присутствующие галдели, свистели, толкались, пробивались вперед с тем, чтобы занять выигрышные места на специально установленных скамьях. В несколько рядов. Другие же, кому повезло меньше, рассредоточились по пустующей дороге, меряя шагами разметку. Ведущий развлекал публику, я же разрывалась от сумасшедшей болтовни читателей, покушающихся на раздачу бесплатных пирожных и флайеров с изображением рыжеволосой Хью, вышедшей из-под талантливой руки Торпа. Вскоре мужчина с седеющими висками призвал меня взять слово. А дальше началась утомительная стандартная процедура — кучка журналистов облепили меня со всех сторон и принялись засыпать вопросами. Затем эстафету переняли те немногие, кому в действительности была интересна судьба книги.       На второй день все повторилось — только головные боли усилились, стали практически нестерпимыми, и я сжала виски пальцами. На выручку мне пришло хваленое самообладание. Людей стало в три, а то и в четыре раза больше: для поддержания порядка были задействованы дополнительные группы полицейских, патрулирующих мост. Беседа текла рекой, меняла направление и, в целом, ритм настолько плодотворной работы воспринимался мной блестяще. Я держалась стойко, грациозно, как Мортиша, и поняла, что я намного больше похожа на свою мать, чем мне думалось раньше. Какой-то мальчишка лет двадцати обронил восхищенное: «Вы прекрасны», и у меня защемило сердце. Отвечая на вопрос, я глазами как будто нарочно и прицельно выискивала Ксавье, а слова терялись в общем потоке. Я не звонила Торпу весь день, жутко истосковалась и изнервничалась. Моя броня давала трещину, а растерянность угадывалась в глубоких черных глазах. Ветер, раскачивающий конструкцию и треплющий волосы, охладил мои щеки, но внутренний жар никуда не исчез. Ни через пятнадцать минут, ни через час, когда основная масса людей, осчастливленная с книгами подмышку, схлынула с моста. Мне предстояло вынести заключительный третий день и вернуться из Онтарио к семье. Финальное противостояние между мной и потоком вопросов от неусыпных поклонников ознаменовалось переживаниями. Я вернулась к стулу, на котором провела последние двое суток, набрала полную грудь воздуха и, улыбнувшись одними уголками губ, приступила к приветственной речи. Я выучила ее на зубок, охотно делилась перипетиями сюжета, но избегала прямых вопросов о том, что задумала в будущей третьей книге. Третий день, как заключительный аккорд с особым размахом отличался еще и тем, что встреча с читателями проходила на три часа позднее и должна была завершиться грандиозным фейерверком над головами покоренной публики. Люди запросто купились на этот трюк, я же честно зарабатывала свои деньги. — Расскажите о том, какой вы видите Хью? — я выкроила ухом вопрос из недр скамеек и обвела категоричным взглядом сидящих. На мгновение все погрузились в тишину. Я крепче схватилась за микрофон и стала размышлять. С ней ведь все было понятно. — В книге все представлено черным по белому, — отразила атаку я, хмуря брови. — Нет-нет, — добродушно рассмеялась девушка из второго ряда, дергая светлыми прядями. Нечто отдаленно напоминающее Синклер заставило меня ответить. — Миссис Торп, — светилась от счастья незнакомка. — Какие бы черты характера вы выделили бы в вашей героине? Может быть, то, чего не хватает вам? Или отличает от вас? Я непроизвольно стала двигать намертво сидевшее кольцо на безымянном пальце и мыслить. Много, обстоятельно и объективно. Чем же я настолько уникальным наделила персонажа, чтобы шло вразрез с моими личными убеждениями? Пытка молчанием затягивалась. Люди потихоньку стали перешептываться. — Умение прощать, — сделала вывод наконец и потупила виноватый взгляд под ноги. Это то, чему я не научилась за тридцать один год и то, в чем не нуждалась. Хотя судя по ярко выраженной реакции организма, я бы не была так уверена. Прощение давалось мне тяжело, критически. — Оу… — сложила губы вместе девушка, анализируя ответ. — Вас привлекает эта сторона Хью? Она больше добро или зло? Однозначного ответа на этот вопрос просто не существовало. Я учила Хью видеть мир в оттенках серого, белого, красного, всюду искать скрытый смысл, углубляться в особенности ситуации, так что я была не в состоянии поведать об этом. Я потерла переносицу пальцами, как это делал обычно Торп, и испустила тяжелый вздох — перед глазами возник силуэт спешащей ко мне дочери, которая, спотыкаясь, достигла заветной цели. Я помню тот день, ей едва исполнилось полтора года — шаги получались кривоватыми, несмелыми, тем не менее она продолжала идти. Ариетта видела мое отстраненное, не пышущее любовью отношение, и все равно прощала. Мороз затопил мне сердце. Я так и застыла, безо всякого желания размыкать губы. Стало гнусно, гадко и невозможно. — Каждый решит сам для себя, чего в девушке больше. — Выговорилась наконец, прищурившись. Хвост живой очереди терялся где-то далеко. Отвратительное разноцветное море одежд сияло перед глазами. Девушка неопределенно повела головой, успокоившись. Ведущий оповестил всех о пятиминутном перерыве, в течение которого каждый желающий мог полакомиться предложенными на переносных столиках десертами и горячим чаем. Осенний ветер оказался на редкость промозглым. С неба срывались редкие капли дождя. — Миссис Аддамс, — вежливо обратился ко мне ведущий, выдергивая из воспоминаний о дочери. — Полагаю, еще десять вопросов и достаточно? Фотосессия не продлится по регламенту дольше тринадцати минут. — Хорошо, — на автопилоте ответила, проверяя наличие сообщений на вспыхнувшем экране телефона. Ни одного. — Проследите за тем, чтобы вопросы не касались моей личной жизни. — Настаивала с нажимом я. Спустя бесконечно тянущиеся, как Бабл-Гам, минуты особенно заинтересованные лица вернулись на свои места, некоторые навострили уши, встречались и те, кто получал удовольствие от шелестящего ветра на открытой площадке, жмурились и пересказывали друг другу что-то смешное. Вопросы, адресованные мне, не заставили себя ждать — радовало одно, что нетерпеливые журналисты понемногу рассасывались, как раковые опухоли. — Скажите, а Хью, — мужчина в низко надвинутой шляпе прочистил горло и продолжил: — собирательный образ или конкретный? Я колебалась. Совершенно точно Вайпер, будучи более неопытной, я перенесла на страницы книги с себя. Шестнадцатилетняя, матерая, безбашенная, не признающая ничего, помимо одиночества. Хью казалась мне раскованее, социально адаптивнее и хитрее. Я выдерживала театральную паузу, так как знала, что собиралась сказать. Периферийным зрением уловила то, как чей-то ребенок в кислотно-желтом дождевике носился по дороге, рассматривая с детским восторгом опоры моста. Как мамочка, передвигаясь со скоростью черепахи, не поспевала за ним и громко бранила. — Миссис Аддамс? — мужчина привлек мое внимание, и я пришла в чувства. Воспоминания о Торпе, завязывающем резинки на хвостах Ариетты, не отпускали. — Хью — результат моих многолетних наблюдений за детьми. Очевидно, собирательный. — О, так вы любите детей? — воодушевился кто-то с задней части аудитории, и я взметнула на секунду глаза к небу, на которое как будто бы художник пролил чернила. — Можно вопрос по теме? — я стала постепенно задыхаться от скопления людей. Не убиваться из-за панических атак, а чувствовать себя максимально дурно. — Скажите… — продолжение вопроса утонуло в шуме крови, бьющей по вискам. Обычно так давали о себе знать новые витки видений, и очередное нападение иллюзий оказалось совсем не к месту и не ко времени. Я сфокусировала взгляд: люди ждали, более смелые и говорливые терялись сзади. Разноцветье нарядов вокруг спровоцировали во мне жажду. Я схватилась за стакан, сделала пару крупных глотков и оцепенела от ужаса. Нет, посетители мероприятия продолжали сновать по разным сторонам, пялиться на меня, как на музейную реликвию, делиться впечатлениями о наступающем вечере, перебивали друг друга разговорами о книге, я же сидела, не моргая. Сомнения закрались в голову, костяшки пальцев побелели, настолько сильно я вцепилась в микрофон. Среди толпы, потоков людей я увидела мельтешащую Ариетту. Чем отчетливее она приближалась, тем холоднее становились мои руки, тело покрылось гусиной кожей. Ее не могло быть здесь. Априори. Никак. Без шансов. Я сглотнула вязкую слюну, наблюдая за направляющейся ко мне девчонкой. Зеленые глаза фосфоресцировали радостью, источали жизненный блеск, руки устремились вперед, ноги опережали неловкое туловище. Я бы ни в жизнь не признала в этой девчонке свою дочь, если бы не воздушные белые банты, на покупке которых в свое время настояла Мортиша, а жена Пагсли согласилась дополнить их вышивкой с фамильным гербом Аддамс. Я похолодела изнутри, сердце перестало отбивать удары, боль раскинула щупальцы на грудную клетку, а глаза так или иначе возвращались к ребенку в длинном стеганном пальто с откидным воротником. Две косички, скрепленные между собой, вновь распустились при беге Ариетты. Она не видела меня, неслась напролом, завороженно любуясь проплывающими по озеру во тьме катерами, что переливались всеми цветами радуги. — Миссис Аддамс, — старался перевести все в шутливый тон ведущий, на лице которого от напряжения вздулись вены. — Вы с нами? Нет, я с этой девчонкой. Мысленно, физически я вся обратилась вслух, напряженно ссутулившись. Как в замедленной съемке я наблюдала за тем, как Ариетта скользила по черной ленте асфальта, как она заливисто смеялась, смело шла вперед, будто прогуливаясь, не испытывая ни грамма страха от того, что рядом не было ни меня, ни Ксавье. Гнев захватил мое сознание, который медленно угасал, уступая почетное место необъяснимому, инородному волнению. Я приподнялась со своего места, стараясь разглядеть знакомую макушку мужа, но похоже, что я пала жертвой личных иллюзий.       Я бы и рада была отмахнуться, заупрямиться и сделать вид, что поглощена переживаниями об истории, но каким-то седьмым чувством, затылком или чем хотите, тем и назовите, я ощущала опасность. Страх просачивался в каждую клетку, в каждый укромный уголок души. Лицо было серым, как будто приложились толстым слоем золы. Глаза сделались большими, как баскетбольные мячи, а рот распахнулся и тут же захлопнулся. Я мечтала допустить ошибку, впервые в жизни моим самым сокровенным желанием стало проиграть, а я как назло одерживала самую дорогостоящую победу за всю историю своего существования. Девочка подбежала еще ближе — нас отделяли считанные футы, и я растерянно захлопала ресницами. Впервые в кору головного мозга ударила гонгом мысль о том, что я чересчур нервничаю из-за Ариетты. На втором плане что-то вещал ведущий, прохаживающийся по всему периметру оборудованной под презентацию площадки, а мое внимание целиком устремилось к двум хвостикам и местами беззубой улыбке. Ног, рук стало в одночасье поразительно много, и Мисс Торп блестяще лавировала между присутствующими. А после случилось непоправимое, необъяснимое, тошнота подкатила к горлу стремительно, в кровь впрыснулось критическое количество адреналина, мои движения превратились в резкие, одновременно выверенные. Пронзительный вопль ревущего навзрыд ребенка сотряс мост. Зеваки бросились врассыпную, мне довелось заметить лоскуток ее черного пальто, когда я, стремглав бросившись вперед, стала расталкивать всех, кто попадался на пути, шипеть, как подстреленная кобра. Из-за невысокого роста и крохотного телосложения, дочь, столкнувшись с кем-то боком, с визгом угодила в пропасть. Точнее, к счастью, осталась в подвешенном состоянии истошно орать и задыхаться от обжигающих слез. Моей проворности хватило для того, чтобы наплевать на всех и вся, распластаться на дорожном покрытии с выброшенной вперед рукой и изо всех сил тянуть. Спасать. Не допустить катастрофы. На заднем плане померкло все живое и мертвое, сверкающие огни моста превратились в серую бесформенную кляксу, крики испуганной толпы смазались. Ариетта дрожала и болтала ногами, рассекая воздух. Под нами находился нижний ярус конструкции, по которому проплывали нескончаемым потоком машины в несколько полос. Они сигналили, травили людей выхлопными газами и ни на секунду не останавливались. Кто-то оттягивал меня сзади, кто-то, напротив, мешал сопротивлению, кто-то действовал на нервы хлеще Пагсли. Я была уверена, что отключусь от мира прямо там, но крик дочери возвращал меня в неутешительное настоящее, пронизанное горечью потери. Никогда прежде я не испытывала и малой доли того, во что превратился мой организм сейчас. Маленькая ладошка так или иначе норовила выскользнуть из моего захвата, а тело совершенно не слушалось. Я сделала один рывок, второй-третий, пока не ощутила, как пальцы дочери, равно как и ее тельце, не оказались на мне. Кошмар, рвущий меня на части, остался позади, не сбылся. По вискам струился пот, весь презентабельный образ рассыпался враз, как карточный домик. Я устроилась в центре дороги, желтая лента разметки двойной сплошной маячила на горизонте и убегала куда-то вдаль, но мне было плевать. Дрожь — бесконтрольная, словно хроническая, сотрясала мое тело. Опустила голову на бледную, как смерть, дочь, заключая ее в объятия. Мои руки норовили сдавить ей не один кровоток или переломить череп. Плевать. Главное — Ариетта была спасена. — Уэнс, — задыхаясь от изнурительного бега, работая локтями, словно ветряными мельницами, появился Ксавье. На него также было страшно смотреть — в глазах плескалась вина и боязнь, не поддающаяся описанию. Даже когда нас общими силами подняли, отодрать меня от шокированной Ариетты не смог ни один человек, даже Торп. Я что-то говорила о равнодушии, пустоте, бессилии перед родительскими обязанностями? В то мгновение, пошатываясь на негнущихся ногах и прижимая к себе сопящее, по правде сказать, не подающее признаков жизни, дитя я впервые отхлестала бы себя по лицу за подобные мысли. Дамбу моих чувств прорвало — они переполняли меня, вырывали наружу весь страх, признательность и свирепость. Растрепанная, раздосадованная, не отдающая отчет в действиях, я поплелась к месту, где оставила сумку. Перебросила ее на плечо, махнула неопределенно рукой в знак то ли благодарности, то ли снисхождения и удалилась. Не проронив ни слова, по сотому кругу покусывая губы. Меня пытались остановить, кто-то позволял себе вольность окрикивать меня, приказывать остановиться, однако в голове вспыхнула сигнальная ракета с предупреждением валить отсюда подальше. Мне хватало того, что дочь обвивала мою шею пальцами и хоть бы задушила — плевать, с ней все будет в порядке. Людей становилось все меньше, и я, добравшись до выхода с моста, сообразила, что Ксавье оставил машину на прилегающей к нему парковке, а сам шел терпеливо сзади, поддерживал меня за талию и все время пути что-то тихонько говорил. Я не слышала этого, не могла чувствовать прикосновений, превратилась в единственный оголенный провод, который полыхнул бы яркой искрой, только дотронься. Ксавье распахнул дверь в салон и указал на расстеленное заднее сидение. Я наотрез отказалась класть задремавшую Ариетту на диван и прислонила ее к груди с заядлым рвением. Торп что-то прорычал, но я опять же пропустила все мимо ушей. Тогда он сам воинственно отнял ребенка и положил аккуратно в машину, а затем обрушился на мои губы с единственным долгим поцелуем. Злость, боль, смятение, обескураженность смешались в один коктейль, слабость накатила свинцовой тучей. — Я не уследил, — сокрушительно разбитым голосом признался Ксавье, заводя мотор автомобиля. — Закрывал машину, а она понеслась вперед. Я молчала. Не мне было впору рассуждать о степени безрассудства и халатности. Прикусила язык, чтобы не вылить всю грязь и скверный характер на голову Торпа. Смотрела перед собой и надеялась, что мы прибудем в Вермонт раньше, чем сон одолел бы меня. Ксавье вел машину быстро и ловко, тем для бесед не находилось, да и я не горела желанием разговаривать после многочасового трепа в фанатском кругу. Завтра я рисковала появиться на первых полосах литературных и светских изданий, стать сенсацией, благодаря чудотворному спасению родной дочери. Анекдот чертов.

* * *

      Ариетте сегодня исполнилось семь. К делам давно минувших дней я предпочитала не возвращаться, отвергая воспоминания с лицом бессердечной твари. Не стыдилась, нет, просто ограждалась от того, что выдержать оказалась не в состоянии. После случившегося на мосту в Канаде я с неделю караулила дочь и не выпускала из своего поля зрения. Что-то дремавшее глубоко внутри меня очнулось и поменяло вектор ценностей. Едва ли я стала хорошей матерью по щелчку пальцев, мы ведь не в сказке, но по крайней мере не вымещала злобу на девчонке и позволяла себе сдержанно ее направлять. Наблюдать за тем, как Ариетта познавала мир, задавала сотни вопросов, оказалось увлекательно. Она не канючила, как некоторые человекоподобные индивидуумы, не наседала, а действовала в обход. Выучила мои хобби, потайные лазейки, слабости и сильные стороны, и наглым образом пользовалась этим. А в семь превратилась в настоящую ходячую энциклопедию. Гордилась ли я ею? Конечно. Я научила Ариетту расставлять смертельные ловушки в лесу, довела до совершенства ее знание английского и испанского, а также метание ножей. Дочь удивительным образом сочетала в себе мою беспристрастность и чувствительность Ксавье, мою жестокость и нежность, доставшуюся от отца по наследству. Девчонка схватила на лету, как нужно управляться на кухне, а ее любимым занятием стала травология. Мортиша от внучки была без ума, Гомес горячо любил свою «ведьмочку», а Фестер с Офелией без конца одаривали ребенка подарками. Самого разного толка.       День рождения, исполненный конфетти, фокусом с Пиньятой и обилием детских возмущенных криков, я не могла не повторить. Торп согласился и на это, когда понял, что мало-помалу мы сближались. Вслух он никак не комментировал происходящее, но я знала, что тайком он чуть ли не терял сознание от счастья. Мне тоже становилось легче: я научилась слушать и слышать Ариетту, она же беспрекословно подчинялась, а если и демонстрировала зачатки характера, то я непременно улыбалась. Дочь пряталась в кровати под одеялом. Не выказывая носа, с карманным фонариком, разглядывала результаты микроскопирования, украденные чуть раньше с верхней полки в нашей с Торпом спальне. Я когда-то коллекционировала результаты анализов, лелеяла мечту стать патологоанатомом, а стала писателем со скандальной репутацией. Впрочем, это другая история. — Что ты видишь? — аккуратно подкрадываясь, спросила я дочь, занимая немного свободного места. Ариетта встрепенулась, потерла лицо ладонями, разгоняя по белым щекам кровь, и протянула свою находку мне. — Спасибо за день рождения. Он был ужасен. — Пробормотала дочь, мастерски меняя тему беседы. Мой запрещённый прием — удачный тактический маневр. — Пожалуйста, Ариетта. — Сухо ответила я, оставляя робкий поцелуй на лбу ребенка. Я намеревалась уходить из ее комнаты, сраженная наповал событиями прошедшего дня. Встала, забрала с собой лист с увеличенным изображением клеток крови, стряхнула с брюк невидимые крошки после овсяного печенья. Но моим планам не суждено было сбыться — Ариетта потянула меня за рукав, и я унизительно плюхнулась обратно в постель. Села, вытянув ноги. — Спой мне. Мама, — меня парализовало. Неординарный испуг трансформировался в тайный восторг. Она впервые назвала меня матерью. Лично. — … В скорби жгучей о потере я захлопнул плотно двери И услышал стук такой же, но отчетливей того. «Это тот же стук недавний, — я сказал, — в окно за ставней, Ветер воет неспроста в ней у окошка моего, Это ветер стукнул ставней у окошка моего, — Ветер — больше ничего. То был Ворон "Nevermore"». Она слушала, как загипнотизированная, пока я подушечками пальцев касалась аномально холодного лба, убирая назад спутанные, слегка вьющиеся прядки. Дочь зажмурила глаза. Моя природная интуиция, не имеющая научного обоснования, подсказывала мне о том, что Ксавье прятался за дверью в детскую, растворяясь в звуках моего голоса — чуть сбитого, но в целом тихого. Я чувствовала его присутствие. И вообще была не против. — Мам, — прошептала, сражаясь с коварной сонливостью Ариетта, когда я уже замерла на выходе, а рука задержалась на ручке. — Ариетта Торп, немедленно спи. — Мам, а ты любишь папу? Правда или ложь? Ксавье уткнулся лбом в стеклянную поверхность двери, его силуэт отражался в бликах извне, приложил ладонь к стене. Я затаила дыхание, находясь по другую сторону от него. — Правда. — Как можно ровнее произнесла, распахивая дверь, встречаясь с омутом зелёных глаз в немом вопросе и обезоруживающей любви. — А меня любишь? Правда или ложь? — донеслось приглушенное. — Правда, Ариетта.

* * *

США

47

      Мы собрались на традиционный поминальный ужин. Так Уэнсдей полушутливо-полусерьезно назвала знакомство с избранником нашей дочери. Признаюсь, первое время я был похож на дракона, изрыгающего пламя с поводом и без, как только речь заходила о любовном интересе дочери. Но, насколько мне довелось узнать, Ариетта состояла в отношениях с Эваном без малого три года, потому они захотели пойти дальше. И вряд ли я стал бы этому препятствовать. Я с видимым беспокойством поглядывал на часы, следил за движением маленькой стрелки, отмеряющей минуты. Уэнс налила себе бокал вина и смаковала виноградный букет, с неохотой признавая действительность. Ариетте недавно исполнилось двадцать — она успела зарекомендовать себя как один из подающих надежды анестезиологов страны, превратилась во взрослую девушку, которая не нуждалась в родительской опеке. — Мам, пап, я дома, — раздался бодрый голос из коридора.       Я оживился, по возможности делая лицо непроницаемым или хотя бы не столь суровым. Из глубины других комнат послышалось невнятное бормотание, шелест пакетов, а затем в гостиной гнетущая установилась тишина. Уэнсдей подскочила как ошпаренная кипятком — она же вообще не стремилась сделать вид, что довольна происходящим. Этот вечер лишь усугубил, а то и подчеркнул истинное отношение Аддамс к решению дочери. Она безумно осторожничала, беспрестанно ворчала и лишь потому, что считала Эвана недостойной партией для дочери. Мне же сложно было судить по снимкам, которые единственный раз угодили мне в руки. И сейчас Аддамс не собиралась устраивать радушный прием с воздушными замками, а лишь показательно клацала зубами. Простите, как натасканная убивать бойцовская собака. По лицу поползла тень волнения, тщательно скрытое за маской равнодушия. Жена раскинула руки по швам и задержалась у двери. — Здравствуй, Ариетта, — обманчиво тихим голосом пробормотала Уэнс, опираясь на стену спиной. — Добрый вечер, — конечно, дочь раскусила Уэнс по одному же взгляду и стала дрожать. Нагнать жути Аддамс научилась виртуозно. Девушка прошмыгнула в гостиную, за ней следом косолапо прошел гость, из-за которого в доме поднялся переполох. — Привет, пап, — натянув искромётную улыбку на лицо, поздоровалась дочь, обнимая меня со спины за плечи, крепко, как когда-то любимого плюшевого и облезлого медведя. — Привет, — тепло прокатилось от макушки до пят. Я усмехнулся, касаясь морозных ладоней дочери — ещё одна генетическая особенность, передавшаяся по линии Аддамс. Уэнс отделилась от стены, скрестила руки на груди и с прищуром принялась сканировать сперва дочь, угрожающе раздувая ноздри от злости, затем переключилась на притихшего Эвана. О котором наверняка можно бы было позабыть с выбранной тактикой поведения. Интересно, что Ариетта ростом удалась в меня, и уже в свои двадцать достигала пяти футов и десяти дюймов, парень, забывший, как дышать от пристального внимания к своей персоне, оказался выше дочери, потому Аддамс выглядела смешно или даже комично со своей нерастраченной подозрительностью. Я поднялся из-за стола, за которым провел последние десять минут томительного предвкушения, прихватил аккуратно жену за плечи и улыбнулся — и без того напряжённая обстановка не располагала знакомству. — Мам, пап, — потирая ладони друг о друга, начала предельно дипломатично дочь. — Это Эван. — Здравствуйте, Мистер Торп, Миссис Аддамс. Парень стушевался и протянул ладонь для рукопожатия. — Торп, — со свистом накинулась на гостя Уэнс, едва ли не полыхая от негодования. На щеках выступил багрянец. — Что? — переспросили одновременно я и Ариетта, Аддамс опустила плечи, вздыхая. — Миссис Торп, дорогой, — запинаясь, оповестила Уэнсдей, мысленно гоняя по кругу цифры, чтобы унять дрожь. — Как скажете, — неловко вклинился Эван и сел на предложенное место. Я усмехнулся, выпустил Аддамс из рук, и, можно сказать, ужин начался. По происшествии следующих минут я смог получше рассмотреть парня дочери: высокий, худощавый, особенно это бросалось в глаза при виде его выпирающих ключиц, с темными вьющимися у лба волосами, россыпью мелких веснушек на носу и ореховыми глазами. В целом, впечатление Эван производил приятное — держался хладнокровно, хорошо уходил от компрометирующих вопросов моей жены, не зазнавался. Нам с Ариеттой только и оставалось, что не попасть под перекрестный огонь взгляда имени Уэнсдей Аддамс. — А где вы учитесь? Работаете? — поинтересовался я, делая глоток пенистого. — Я работаю финансистом в холдинге. — Со всей ответственностью заявил Эван, смеряя Уэнс глазами. Должно быть, бедняга весь извелся. Я кивнул. — Как давно? — подхватила жена, утыкаясь без восторга в тарелку. — Семь лет. Я натурально поперхнулся воздухом, утирая выступающие слезы на глазах. Первый шок отступил, я поерзал на стуле. На Уэнсдей в то мгновение мне было страшно смотреть: я лишь ощутил лёгкий толчок по ноге под столом и уставился на Ариетту. Она и без того бледнолицая побелела ещё сильнее. — Пап, у нас с Эваном разница в десять лет. — Предупредила дочь, разжевывая клюкву. Губы ее заалели. — А ваша семья, Эван, — начал я, выставляя указательный палец вперёд, призывая Уэнсдей проглотить возмущение. — Как к этому отнеслась? Расскажите о семье. О себе. — Меня воспитывала мама, — нотки грусти проскочили в голосе парня, он салфеткой обмакнул губы. — А отец? — Мама, — взбудоражено начала Ариетта, набрасываясь на стакан с соком. Она взглянула на Уэнс и фыркнула. — О, — потёр лоб в задумчивости сидящий рядом с дочерью, — он был серийным убийцей. Он погиб. С ним расправились. Уэнс ненадолго изменилась в лице — уголки губ приподнялись в торжествующей улыбке, в черных глазах появился интерес. Она смолчала, я принялся слушать дальше. — Я никогда его не знал. Мама считала его мимолётным увлечением. В семнадцать лет родила меня от коллеги по работе. Она тогда была официанткой в кафе. А потом отец встречался с какой-то ненормальной и мама от него оградилась. — Он запнулся, сделал глоток сока, встречаясь со мной глазами. — Может закроем тему? — предложил я, понимая, что ещё немного и от Ариетты можно будет прикуривать. А Уэнс напротив спрятала всю фирменную язвительность. Она долго рассматривала гостя под разными углами, сжимала губы и издавала не то животное рычание, которое мог расслышать исключительно я, либо стон разочарования. — А где работала твоя мать, Эван? — Кафе, — воодушевился парень, оставляя приборы на тарелке. — У него ещё название такое «Флю»..«Флог»..«Флюгер». Это недалеко от Невермора. — Мои родители там учились, — заговорщески подмигнула Ариетта, улыбаясь. — Да, там было такое кафе. — А какая у тебя фамилия? — полюбопытствовал я, отгоняя чёртово ощущение дежавю. Тревога захватила мой разум. — Эван Галпин, сэр. Уэнсдей испуганно вытаращилась на гостя и сжала руки в кулаки. Правду говорили — история может быть циклична.

* * *

— Мне он не нравится, — заявила бескомпромиссно Уэнс, убирая со стола. Дочь удалилась вместе с парнем гулять по окрестностям Вермонта, а мы делились впечатлениями от проведенного ужина. — Тебе не нравится он или его фамилия или то, что у вас с Ариеттой одинаковые вкусы на мужчин? — приободряюще ухмыльнулся я, подходя сзади к строптивой, однозначно расстроенной жене. — Фамилия — как лишнее доказательство того, что он мне не нравится. — Прикусила язык Аддамс. — И нет, вкусы у нас разные. Уэнс круто развернулась в моих руках, скомкала салфетки и подняла на меня свои невозможно красивые глаза. Я заключил ее в объятия. Грудь стянуло, словно обручем, когда Аддамс обняла меня в ответ. Мы стояли посреди гостиной, прислушиваясь к сердцебиению друг друга. — Мы не в ответе за грехи своих родителей, Уэнс, — я наклонился и провел кончиком носа по носу Аддамс, вырывая из ее глотки тяжёлый вздох смирения. — В конце концов, мы убили отца этого парня. И Ариетта в этом не виновата. — Ариетта об этом не узнает, — буркнула в шею мне Уэнсдей, закрывая дрожащие ресницы. Меня снова охватил и пленил аромат пряной корицы. — Точно, — расслабился я, подхватывая жену и усаживая на убранный стол, совсем как тогда, когда нам было по семнадцать, и мы снова оказались в моей комнате в Неверморе, где из окна лился свет луны. — Да, ты прав, Ксавье. — Ничего не вижу плохого в том, — рассудил я, распуская пушистые волосы Уэнсдей, которые каскадом упали на плечи. — Чтобы кто-то охранял сон дочери по ночам. Аддамс гневно глянула на меня, но вся спесь ушла, стоило мне схватить ее за подбородок сухими от долгого рисования пальцами и украсть поцелуй с приоткрытых губ. — Ксавье! — Ладно, я больше не буду настолько двусмысленным, Миссис Торп. — Честно пообещал я и немного отодвинулся, чтобы рассмотреть тронутое небольшим количеством морщинок лицо Аддамс. Или буду. Но это уже совсем другая история. Но в одном я был уверен на все сто — Эван Галпин смело мог готовить собственную ритуальную коробку.