You don't need to bother...

Ночь я провёл в чужой квартире, в которой, на удивление, мне было спокойнее, нежели в собственной комнате. Давно я не пил так безбожно... Кажется, последний раз был ещё у меня в деревне на дне рождения соседа, который пригласил меня любезно только из-за того, что я помог ему выкопать картошку в августе. И день рождения его был... в марте..? Не помню точно. Но, если тогда я пил просто потому, что я алкаш, который не остановится при виде халявного спирта, то сейчас хотелось заглушить накопившуюся внутри боль. Она такая тягучая и горькая... словно желчь, которой блюёшь, когда в желудке пусто. Только пусто сейчас на душе, будто кто-то высосал все мои жизненные силы и позитивный настрой, накопленные за несколько месяцев, проведённых в этом проклятом Питере... Меня снова окутывает пелена необъяснимо тяжёлой печали. Руки опускаются сами по себе под весом собственных отягощающих мыслей, хочется лечь на пол и не двигаться, пока я не сольюсь со старым паркетом, пока не исчезну, не оставив за собой и следа. К сожалению, это невозможно: рано или поздно я сдохну, лёжа на холодном полу, а бренное тело начнёт разлагаться, тем самым доставляя одни только проблемы соседям - не самая лучшая перспектива... Всю жизнь я борюсь со своей же головой. Понятия не имею, почему с лёгкой периодичностью ко мне приходит ощущение безнадёжности и неизбежного отчаяния. Что бы я не делал, так или иначе я возвращаюсь к тому, что мне нужно отдалиться от всего мира и побыть наедине с собственными мыслями. Я прекрасно знаю, что мне категорически нельзя оставаться один на один с собой, но в такие моменты от шума и присутствия людей становится лишь хуже, потому приходится закрываться в комнате на пару дней или даже недель, чтобы восстановить социальную батарейку. Ужасное ощущение, которое преследует меня всю жизнь... Я даже не знаю, как с этим бороться, поэтому стараюсь не откладывать дела на потом, чтобы успеть по возможности сделать всё, прежде чем наступит время короткой клинической смерти. Чертёнок очень старался отвлечь меня от мыслей, и я безумно благодарен ему за то что он не бросил меня в момент, когда я хотел уже сдаться. Я безумно благодарен ему за то что имею право сидеть у него на кухне пьянющий так сильно, что еле могу связать и пару слов, что он не выгнал меня за мои приступы психоза куда подальше, что я не шлялся по улице в надежде, что ночь пройдёт без дождя. Домой возвращаться совсем не хотелось, да и вряд ли меня там кто-то ждал и открыл бы дверь. Потому пришлось ютиться с Чертёнком на одной кровати. Ютиться - слишком сильно сказано, его двуспальная кровать позволяла спокойно уложиться мне рядом и не раздавить его своим весом. Я был так пьян, что не помню, снилось ли мне что-то или нет. Оно к лучшему, не хотелось бы ещё и от кошмаров мучиться в эту ночь. Утро началось, когда я почувствовал резкую головную боль - обычное последствие сильной пьянки. Кряхтя словно дед, я приподнялся на локтях, дабы разглядеть в непривычных для меня условиях своего друга. Никогда до этого мне не доводилось ночевать в квартире Чертёнка.. вместе с ним в одной кровати, да и с кем либо из моих друзей, только лишь с девушками, что логично. Только не нахожу я его ни рядом с собой под одеялом, ни в комнате. С кровати встать тоже не могу, ибо башку вертит так, будто я внук Гагарина, которого к полёту в космос готовят. Но предпринимать хоть какие-то действия мне не приходится, ибо в дверном проёме появляется знакомый силуэт. Какое бы сильное похмелье меня не хватило, я узнаю его из тысячи. — Проснулся! И дня не прошло, — он проходит в комнату, крутит какой-то горшок с цветком на подоконнике, а после садится рядом со мной на кровать. — Как ты? — Честно? Хочется сдохнуть... — выдыхаю я с неким облегчением и падаю обратно на подушку. Какое такое волнение меня хватило, интересно? Что мелкого дома нет? Это ж бред какой-то! — Самокритично, — хмыкает он и опускается рядом легко, словно пёрышко. — Тебе, может, обезбол принести? — Хоть какую пилюлю, лишь бы помогло.. — жмурю от боли глаза. Наверное, этим всё стало понятно, и Чертёнок молча принёс какую-то таблетку и стакан воды. Мне всё едино, если это яд какой-то, то даже лучше будет. Я жадно выпиваю воду из стакана и ставлю на тумбочку рядом с кроватью, а Чертёнок снова ложится рядом. Так непривычно, что никто не гонит меня дела делать, ведь в деревне спать после семи часов утра не положено - неполитый огород и голодный скот ждать не будет. А здесь, в этом определённом моменте, время как будто остановилось, меня не держат никакие обстоятельства, никакие люди и обязанности. Не рай ли это на земле? Пока меня мучает головная боль, навряд ли. — Который час..? — интересуюсь я после пары минут молчания. Чувствую, что всё это время мелкий пялит на меня свои голубые глазки... с другой стороны, куда ещё смотреть-то? — Двенадцатый, — моментом отвечает он, а после я вздрагиваю слегка от неожиданности, ведь его рука касается моей головы, пальцы вплетаются в нерасчёсанные волосы, делая лёгкий массаж, а я, помимо нескончаемой боли, начинаю чувствовать что-то приятное и тёплое, хоть его руки всегда были холодными, словно лёд. Не люблю, когда мою мочалку на голове трогают, но сейчас.. не могу сказать ничего против. Его руки каким-то магическим образом будто даже помогают облегчить присосавшееся, как пиявка, похмелье. — Может, ты хочешь есть?.. — доносятся с небольшим отставанием до моих ушей тихие слова, а я не могу даже глаз открыть, чтобы посмотреть на человека напротив. Как он вообще после выпитого алкоголя? Или я один выжрал всё, как свинота? — Я хочу только спать... очень долго спать. — Что ж, твоё право. Только вот ты ночью столько выпил, что я бы посоветовал перед сном сходить отлить, а то, знаешь, нет никакого желания менять после тебя постельное. — Ты прав... — ворчу я, снова приподнимаясь лениво. — Тебе, может, помочь, старик? — Помолчи, молоко на губах ещё не обсохло. Сам справлюсь. — Ну-ну! — его руки плавно покидают плен моих волос, а я поднимаюсь с кровати и медленным шагом всё-таки добираюсь собственными силами до туалета. Не буду описывать то, как я справлял нужды, но это было достаточно быстро, хоть голова всё ещё слегка кружится. Только я вышел из туалета, меня уже ждал мелкий прямо у дверей. — Ну всё, пойдём пить кофе, — он снова берёт меня за руку и тянет на кухню. И этот жест мне не понятен, потому я, возмущённый его поведением, остаюсь на месте. — Какое кофе? Я спать хочу! — Такой кофе. Я уже сварил, остынет же, обидно будет. А я такой хороший кофе варю, ты бы знал! — Бля, ну копать-ворошить!.. Хер с тобой, — вздыхаю я и всё-таки поддаюсь на уговоры темноволосого, который в очередной раз вот так легко обвёл меня вокруг пальца. После кофе всякое желание спать отпало - вот такой незамудрённый план Чертяги сработал на ура. — Ну что, тебе лучше? — интересуется он снова, пока моет за нами кружки. — Вроде... — Слишком размытый ответ, давай конкретнее. Болит что? — Нет, вроде. Просто как-то поршиво слегка. — Это, думаю, последствия вчерашнего всё никак угомониться не хотят. Ничего, пройдёт, нужно отвлечься. — Например?.. — Например, подумай о насущном. Нам в обязательном порядке нужно будет сегодня выйти на улицу проветриться, а значит можно и на почту заглянуть. Понимаешь, к чему я клоню? — Ну неееет... — завываю я, опуская голову на стол. — Я ещё не переварил все за и против. — А зачем тебе переваривать что-либо, если ты сделаешь всё так, как бабушка велит, сам говорил. Чем быстрее напишешь, тем быстрее поймёшь, что делать. Нежулеи тебе комфортно жить в неизвестности? — Господи, я итак всю жизнь живу в этой неизвестности. Кто знает, что будет завтра? Сейчас такое нестабильное время, что уже через пять минут меня могут уволить с работы и лишить жилья. Через пять минут меня могут бросить; бросить и забыть, как ненужную игрушку, которая останется только воспоминанием. Был какой-то там Кори Тейлор... Был да сплыл. — Не думал я, что ты такой депрессивный.. — его голос становится заметно тише, а сам он садится рядом, кладя свою ладонь на мою. — Депре... кто?.. — Хм.. как бы тебе объяснить по-простому... Это когда у тебя нет сил делать что-либо или когда у тебя вечно плохое настроение и ты во всём видишь лишь плохое. У всех по-разному проявляется, я немного читал книжки по психологии, поэтому точно диагноз не могу тебе поставить. — Я не всегда такой, но... знаешь, бывают дни, когда опускаются руки и не хочется двигаться дальше. Даже не то чтобы не хочется, скорее не можется. Хочется слиться с воздухом, просто перестать существовать. Иногда в голову закрадываются мысли, мол, а нужно ли всё это? И ты лежишь абсолютно один, потому что тошнит от лиц вокруг, и твой единственный товарищ - это твоя голова, которая подкидывает бесконца в топку всё больше и больше мыслей - одна другой хуже, но сил бороться с ними нет, а потому приходится медленно утопать в них, пока это всё не пройдёт, пока я снова не смогу подняться и идти делать дела. Я всегда стараюсь занять себя чем-то, лишь бы не оставаться наедине с мыслями, мне просто нельзя думать... — слова сами рвутся наружу, будто жадли нужного момента, чтобы из мысли в голове превратиться в свободное слово, вылетевшее изо рта в гости в чужую голову. Столько накопилось внутри за эти месяца в другом городе, что я не могу контролировать себя, свои эмоции, как умело я делал это раньше. Чертёнку не остаётся ничего, кроме как выслушать меня. Но я вижу в его глазах заинтересованность, он ни разу не перебил меня, пока не кончились слова и кислород в лёгких. — У тебя началось это с переездом в новый город? — Да если бы! Всю жизнь преследует, ирод! Я приучил себя не откладывать дела на потом, чтобы быть уверенным, что всё не полетит по пизде, когда я буду варёным овощем. — Знаешь... — до моих ушей доносится тяжёлый вздох, который заставляет меня сжать его руку своей. Может, чтобы успокоить его? А может, мне самому это нужно? —... я и догадываться не мог, что у тебя такие большие проблемы по жизни... Я думал, у вас, деревенских, всё как-то проще и, честно, даже завидовал, но тут завидовать нечему, как я вижу. — Думаю, у деревенских всё правда намного проще, только я не всю жизнь прожил там... — я замолкаю на мгновение, но совсем скоро с моих губ слетает горький смешок от осознания собственной беспомощности. — Может, я был бы счастливее, если бы родился там?.. Часто думаю об этом, но судьбу не изменить. Уверен, никто у нас на Власихе не морочил себе голову такими вопросами, какими мучаю порой себя я, времени на подобное попросту нет. — Наверное, поэтому для тебя не возникло особых трудностей с освоением в большом городе. Во всём всегда нужно искать свои плюсы. — Может, но душа всё равно рвётся домой. В городах всегда со мной происходил пиздец кромешный, — меня аж передёргивает слегка от накативших воспоминаний. Лишь бы не расплакаться снова... — А в деревне я наконец обрёл покой, понимаешь? Я наконец обосновался где-то дольше, чем на год, и наконец смог жить более-менее спокойно, — мои глаза опускаются в пол, но я чувствую до дрожи приятное и такое тёплое прикосновение руки до моей спины. Этот жест для меня сейчас был важнее всяких слов. — Всё уже позади: проблемы, родители, детство - всё осталось там, в прошлом. Сейчас нужно думать о том, что ждёт тебя в будущем, а не о том, что тяготило твою жизнь в прошлом. — Ты прав... — секундное молчание, а после я поднимаю голову на Чертёнка. — Есть листочек и ручка? — Молодец, делаешь успехи! — его лучезарная улыбка снова досталась мне как вознаграждение. Вот бы улыбка никогда не сходила с его милого лица... После мелкий сгонял в комнату за нужными мне принадлежностями, но я даже не успел подумать, как всё рассказать бабушке, потому что вернулся Чертёнок очень скоро. Только меня снова бросает в лёгкую дрожь. В голове приходится прокрутить прошедшие сутки, от чего на душе становится паршиво настолько, что хочется вскрыться, лишь бы не мучиться. Я снова ощущаю на себе ужаснейший позор. Он скребётся по моей спине, хватает крепко за горло, не давая сделать вдох. Такое ужасное ощущение... Вот бы вонзить ручку, что я крепко сжимаю в руке, прямо в сонную артерию. Чтобы не мучиться. Чтобы никогда больше не мучиться. Вывожу неряшливо и очень отрывисто по букве, стараясь как можно правильнее изложить свои мысли, которых накопилось уже с горкой. Так, чтобы бабушка окончательно не разочаровалась во мне. Я не заметил даже, как Чертёнок исчез из кухни, оставив меня наедине со всем произошедшим. Оно и к лучшему, не хочу, чтобы он видел меня настолько... беспомощным. С горем пополам я ставлю окончательную жирную точку. Всё. Покончено с раскаяниям. Это так отвратительно и неудобно, будто стоишь абсолютно голый посреди Красной площади, раскаиваясь перед Господом сквозь слёзы, которые стараются хоть как-то защитить твои глаза от нещадно палящего солнца. Будто расшибаешь в кровь лоб об древний камень перед тысячей людей, никак не причастных к тому, чтобы тебя наконец услышал и простил кто-то там наверху, которого даже не увидеть за ярким солнцем и белоснежными облаками. Но ты чувствуешь только ужаснейший стыд, осуждающие и не понимающие взгляды. Их сотни, а может даже тысячи. И никакого ответа сверху... лишь тихо капающая кровь, на твоих глазах впитывающаяся в прожитый великую историю камень... —... Я написал... — вздыхаю тихо, откладывая ручку в сторону. В проходе снова появляется мелкий и, коснувшись еле моего плеча, садится рядом. — И как? Не слишком тяжело? — Тяжело... — Можно я прочту? — Валяй. — Ну-ка, — он берёт со стола лист, а я, сквозь лучи солнца из окна, вижу, как просвечивает сквозь бумагу упавшая слезинка. Надеюсь, она не размыла какое-нибудь ключевое и очень важное слово. Вижу, что мелкий читает очень внимательно, вникая в каждое слово. Либо же пытается разобрать, что я понаписал. У меня итак отвратительный почерк, как у четвероклассника, так ещё и трясёт всего. Но вот он подаёт звонкий голос, что я вздрогнул слегка: — «Сложилось» пишется через «о». И «пожалуйста» выделяется запятой... У тебя что по русскому в школе было? — Тройка, — коротко отвечаю я, на что мелкий пожимает плечами. — Оно видно. Ну хорошо, молодец, что написал вообще. Думаю, всё будет хорошо. Точнее, я уверен в этом! На все сто процентов. — Ну, из дома меня явно не выгонят. Но я так не хотел разочаровывать бабушку... — Ты сам-то хотел учиться? — Нет.. Нет, я даже не думал об этом. Я бы не приехал сюда, если бы не бабушка, мне и на родной Власихе было хорошо. — Значит ты не многое потерял. Но и не малого добился. Ну что, на почту? Надо развеяться немного после пьянки. — Скажи честно, я один ночью нажрался, как свинья? — Я тоже выпил не слабо, но до тебя мне далеко, конечно. Во всяком случае, это уже не важно. Спасибо, что не выблевал всё это мне на пол. — Херня, — машу рукой, — я это пережил ещё в седьмом классе, уже не берёт. — Это хорошо, — он поднимается с места, положив письмо обратно на стол. — Сейчас принесу тебе конверт. Пока сложи в него свою весточку, а я соберусь. И тебе советую хотя бы умыться. Под пластинку The Cure я быстро привёл себя в более или менее человеческий вид. Но как же отвратительно было смотреть на себя в зеркало. Передо мной такое позорище. Уродливое, не бритое позорище с синяками под глазами. Не знаю, как Чертёнок сдержался от каких либо комментариев в сторону моего внешнего вида, но выгляжу я просто ужасно, очень разбито... Сил идти на улицу нет абсолютно. Не хочу щурить глаза от яркого солнца, не хочу обходить идущих мне навстречу людей, не хочу даже на набережную. Хочу просто исчезнуть. Исчезнуть, исчезнуть, исчезнуть... Это слово без остановки крутится в моей голове, что я иногда не слышу того, что говорит мне мелкий. Вот бы исчезнуть прямо сейчас... Видимо, клиническая смерть всё-таки достала меня, схватила прям за шкирку, первый раз в новом городе, но при отвратительных обстоятельствах. Груз на плечах ощущается намного тяжелее. Так не хочется разваливаться по кусочкам при Чертёнке, не хочется показаться при нём слабаком. Я ведь не такой: я не слабак и не плакса. Но сколько слёз разбилось о деревянный пол в его квартире..? Боюсь даже представить. Не хочу быть таким уязвимым при ком-то, кроме себя, это некомфортно.. это опасно. Я прилагаю все усилия, чтобы сделать каждый шаг по пути до почты. Нет сил даже сопротивляться тому, что мелкий снова взял меня за руку. Может, благодаря нему я ещё не упал заживо на асфальт? Покупаю нужные марки, диктую родной адрес. Моё письмо плавно перетекает в чужие, неизвестные мне руки, но совсем скоро оно окажется у бабушки. От этого становится ещё мрачнее на душе. Выхожу из здания почты с опущенной вниз головой, шея просто не способна держать её, такую тяжёлую от мыслей. — Ну что же ты, рыжик... — всё суетится вокруг меня Чертёнок, пытаясь как-то помочь. Как же ему объяснить, что мне уже ничто не поможет..? — Подними голову, а то с лестницы упадёшь. — Думаю, мне лучше пойти домой. — Но... — Так правда будет лучше. Его большие голубые глаза сверлят меня беспокойным взглядом, но я не хочу больше заставлять его переживать. Мне становится лишь хуже от того, что моя гроза настигает чьё-то мирное поле. И Чертёнок, похоже, понимает это: — Хорошо, иди... Можешь приходить ко мне, если станет лучше.. или наоборот. Если почувствуешь, что нужно, в общем. — Спасибо... — тихо шепчу я и, убирая руки в карманы штанов, бреду неспешно в сторону дома. Как жаль, что кончились сигареты. Только я не успел даже зайти во двор. От мысли о том, что я иду домой, мне стало ещё более тоскливо. Будто тысячи маленьких иголочек в один миг вонзились в кожу, как занозы, которые впиваются так глубоко, что достать их практически невозможно. Мне нужно резвеяться, но явно не дома. Кажется, шанс оказаться шеей в петле увеличится в геометрической прогрессии, если я не послушаю внутренний голос. Только вот.. куда идти? Кто приютит меня, поймёт, как старого друга..? Старого друга... Джим! У меня есть прекрасный старый друг Джим! Мы с ним столько дерьма пережили вместе, что он должен понять меня. Он точно сможет помочь. Ужасно стыдно, что я так и не навестил его ни разу, как только переехал в свою комнатушку... А я ведь обещал, что мы будем видеться гораздо чаще, ведь между нами нет семиста километров боле... Я ужасный друг. Но я не гордый и могу хоть на коленях молить о прощении, ведь я правда оказался не прав. А потому маршрут сразу же был изменён в противоположном направлении, и я направился в сторону метро. Благо идти до него минут пятнадцать-двадцать, не больше. Какими бы уверенными ни были мои шаги, в голове наматывается клубок нарастающего волнения и абсолютной неуверенности в совершаемом мной импульсивном поступке. Чёрт знает, как отреагирует Джим на моё внезапное появление в его доме... спустя столько времени... Я действительно чувствую тяжеленную вину на своих плечах, мне очень хочется извиниться, исправить недоразумение, которое сотворил я же. Не смотря на моё шаткое состояние. Я знаю, что он сможет мне помочь. По крайней мере, так было всегда, и за всю свою короткую, но очень ухабистую жизнь я понял, что Джим - это тот человек, на которого я могу положиться. Не может же всё поменяться в один миг?        Изнутри меня жрёт напряжение, пока я еду в вагоне метро и перебираю перстень меж пальцев. Оно добралось до самого мозга, когда я вышел на Ленинском проспекте. Но, когда на мои глаза бросился Французский бульвар, меня начало отпускать стремительными темпами. Уже знакомый мне бульвар, расположившиеся рядом дома. Здесь как-будто воздух другой, и люди тоже. Здесь как-будто остановилось время. Вместо суеты шустрого центра лишь шум машин на дороге. Я чувствую что-то родное в глубине души, хотя прожил у Джима всего ничего. Определённо точно нужно будет приезжать к нему как можно чаще. Хорошо, что дорогу до его дома я помню изумительно. Причём есть два пути: прямиком вдоль шоссе, либо же по дворам. Я всё же выбираю обычно второй вариант, он мне как-то ближе, плюсом идти быстрее. Но только я оказываюсь возле нужной мне парадной, как меня снова сковывает какой-то непонятный страх. А если всё-таки пошлёт? Много ссор было у меня с Джимом, часто доходило даже до драк, но как же мне необходимо сейчас его присутствие. Просто чтобы он был рядом и шутил свои тупые шутки, рассказывал про строение старенького мотоцикла и играл на гитаре. Пока мои ноги прилипли к асфальту, какой-то человек открыл дверь парадной, так что звониться в квартиру Рутов не пришлось. Что мне на руку скорее, не хочу быть посланным, не увидев его глаз. Снова четвёртый этаж, та же тринадцатая квартира, где, я надеюсь, мне будут рады. Рука робко тянется к дверному звонку, а голова уже генерирует то, что я буду отвечать на немую реакцию Джима. Секунды длятся бесконечно долго, словно издевательски смеясь надо мной. Но вот я слышу щелчок дверного замка, от которого я даже вздрагиваю слегка. Передо мной появляется рослый силуэт, руки которого тут же складываются в замок на груди. Этот жест не сулит ничего хорошего... — Нихера себе, какие люди, — язвит мне Джим, а я так хочу его обнять. Наверное, это первый раз за всю нашу дружбу, когда мне хочется приблизиться к нему, обычно меня воротит от всяких розовых соплей в мужской дружбе. — Привет, Джим.. — с неловкой улыбкой отвечаю я, не смотря ни на что, и аккуратно переступаю порог квартиры, а меня не выгоняют. Уже успех. — С какой стати решил наведаться? — он не перестаёт терзать меня холодным взглядом, но я всё ещё делаю вид, будто не осознаю того, хоть от его поведения лишь сильнее хочется удавиться. — Ну как же, Джим, мы же друзья, я обещал, что мы будем видеться чаще, и... — Вот именно! — перебивает меня, взмахивая руками. — Ты обещал, что мы будем видеться гораздо чаще, а в итоге ты снова пропал чёрт знает на сколько! От тебя ни слуху, ни духу. Ты бы хоть на миг представил, как я переживаю за тебя, придурок! Ты в таком огромном и незнакомом городе один, ещё и от меня смотался так скоро, а потом обрубил нахер концы! Может, ты просто воспользовался мной, моей семьёй, нашей квартирой, а потом избавился, как от ненужного барахла?! Пока снова не станет угодно. Что на этот раз от меня надо? — Что ты такое говоришь, болван!.. Мне безумно стыдно, что так вышло. Я даже не буду оправдываться, я так забегался, что совсем потерял силы. Кажется, что я сейчас упаду замертво. — Только не надо на жалость давить, ладно? — секундная тишина, звонко пульсирующая в ушах в такт ударам сердца, а после невыносимо тяжёлый вздох друга, сквозь который чувствуется горькая обида. — Разве я могу вот так выгнать тебя? Проходи давай.. — закатывает глаза, а я не могу сдержать себя от того, чтобы не обнять его крепко-крепко, на что ему приходится, может, и с неохотой, отвечать, обхватывая мою спину одной рукой. — Спасибо... — шепчу я, не расцепляя рук. А по коже побежали мурашки. Тёплые такие, согревающие сталь иголок, намертво вонзившихся в дерму по всему телу. — Да за что там?.. Иди в комнату, я принесу что-нибудь выпить. — Так точно! — отдаю честь, выдавливая из себя слабую улыбку, а после иду в комнату Джима; туда, откуда началось моё путешествие по Северной Столице. За время, что я не появлялся в этом доме, тут ничего не поменялось. Разве что нет раскладушки, на которой я спал, и которая занимала почти всё свободное пространство комнаты. Пыль всё так же мирно копится на полке со старыми книжками. На подоконнике стоит давным давно не политый кактус, который я негласно прозвал Иннокентием Виссарионовичем. Стрелки настенных часов всё так же отстают на пять минут, тикая в неумолимой попытке всё же догнать настоящее. Но мне так нравится, что я могу просидеть вот так на пять минут дольше, потому что эти пять минут длятся словно одна маленькая беспечная и такая спокойная бесконечность. Джим вернулся совсем скоро, полагаю, спустя пару маленьких неуловимых бесконечностей, и притащил с собой выпивку. Это то, что поможет мне справиться хотя бы с похмельем, а может и остальную боль заберёт с собой в тёмное и таинственное никуда. Хотя бы до завтрашнего дня. Никогда не поздно спиться, во всяком случае. — Ну и что ты молчишь, как бедный родственник? Давай рассказывай, что произошло с тобой за это время? Ответы из университета уже пришли? Или куда ты там поступал.. — Я не поступил... — еле слышно отвечаю, опустив взгляд куда-то в сторону. — Вот так да... И поэтому ты ко мне приехал? — разливая алкоголь по стаканам, абсолютно спокойно говорит Рут. — От части. — Ладно, забей. На, лучше-ка выпей. Если так приспичило учиться, то можешь попробовать поступить куда-нибудь в другое место. Я беру стакан в свои руки, откуда на меня смотрит такое печальное, будто брошенное всеми нечто, но не узнаю в нём себя. Эти хрустальные глаза, смотрящие в пустоту, действительно принадлежат мне?.. — Как думаешь, насколько сильно разочаруется во мне бабушка? — Ну, может расстроится, но кто ж виноват, что она на тебя такие надежды возложила? Если ты по жизни еблан, так что уж с тебя взять? Горький смешок слетает с моих уст, а я наконец поднимаю бездонные глаза на собеседника. — Это ты всё ещё обижаешься на меня? — Конечно! Дай хоть пыл унять. — Ну валяй, — пожимаю плечами, делая глоток алкоголя, и опираюсь спиной на стену, дабы сидеть было удобнее. — Идиот ты тот ещё, я так удивился, когда ты сказал, что поедешь учиться в Питер. Ты в аттестат свой когда последний раз заглядывал? Про ручку в руках даже спрашивать нет смысла. — А вот тут ты прогадал! Сегодня держал. — По какому такому поводу? — Ну как, бабушке писал. — И что писал? — Ну как что? Что я еблан никчёмный, ни на что не способный. — Ты бабушку расстроишь скорее такими словами, нежели тем, что не поступил. — Ну я мягче написал, само собой. — Ну хоть где-то мозг включил. — Тебе напомнить, как ты борщевик сорвал, подумав, что это тютюшка? — Не напоминай!!! Хотя он правда на тютюшку похож. — Ты один на всю деревню попутал. — Ну подумаешь. Все уже забыли, а ты всё припоминаешь. — Надо же как-то от тебя защищаться. — Кто-то напрашивается.. — его руки тянутся ко мне, и я прекрасно знаю, что он собирается делать, потому крепко прижимаю руки к бокам, а шею вдавливаю в плечи. — Не надо, Джим, мне сейчас не очень хорошо. — Ну чё ты нос повесил, будто трагедия всей жизни случилась! — Легко говорить, пока ты не оказался на моём месте. — Ты хотя бы всё ещё можешь уехать обратно и продоложить жизнь так, как планировал изначально. Не ты ли мне рассказывал, что построишь свой дом напротив бабушкиного, чтобы всегда быть с ней рядом, будет любящая и верная жена, резвые детишки, играющие на заулке? — Я... я говорил... — И что тебе мешает исполнить это? — Оля... — Что? Какая Оля?! — Оля.. Девушка моя, — не поднимая глаз, я уже знаю реакцию Рута на мои слова. Я как будто слышу, как виснет его челюсть в полном недоумении и попытке придумать разумный ответ на мои не разумные действия. — Но... — Можешь даже не начинать, Джим, я знаю. —... ты же говорил, что оставишь всё это на второй план. Ты же говорил, что сейчас тебе не до отношений. — Пожалуйста, Джим... — Ну, ты влип! —... прекрати. — Как же тяжело с тобой всё-таки, — его рот открывается, чтобы пустить очередное лезвие горькой правды в моё затуманенное чувствами сердце, но тут же осекается, понимая, что всё бесполезно, что уже поздно. И Джим делает крепкий глоток, оставляя тем самым паузу в нашем разговоре. — Я люблю её, Джим, очень люблю... Не знаю, мне как будто крышу снесло, когда мы с тобой увидели её в первый раз! Я готов отдать ей всё своё время, всего себя без остатка, лишь бы видеть её лучезарную улыбку всегда. — Влип, — повторяет Джим, мотая головой, а после снова прикладывается к бутылке. — Знаю... Я знаю, но что могу поделать? Я хочу любви, я хочу понимания и единения душ, понимаешь? — Тогда почему ты сейчас здесь, а не плачешься ей в юбку о своей любви? — Потому что... потому что хочу видеть тебя! — Пиздишь, как дышишь, — отрезает Рут, поднимаясь с кровати, и подходит к открытой форточке, чтобы закурить крепкую сигарету. — Не надо вешать мне лапшу на уши, понял? Ты сейчас такой уязвимый, тебя буквально насквозь видно, так что врать бесполезно. — Я... Чёрт... — моё дыхание учащается, а в носу начинает неприятно щипать. Я прекрасно понимаю, к чему это приведёт, потому закрываю лицо ладонями, на которые начали капать одна за другой горячие слёзы. Позор, какой же позор... Я такой никчёмный. Я такой глупый и наивный. Я не приношу в этот мир ничего, кроме проблем, а значит я не нужен этому миру. Я не должен тратить чужой кислород... Я слышу лишь какое-то шуршание на фоне таких разных голосов в моей больной голове. Тут собрались все: и бабушка, и сосед Валера, у которого в детстве я воровал помидоры из огорода, и Оля, кричащая звонко о том, какой я бесполезный, что не могу обеспечить ей лучшую жизнь, что не могу сделать её счастливой. Но всех и затмевал лишь один самый спокойный на свете голос, который принадлежит одному парню с широким лбом и умными голубыми глазами, которому я от балды дал прозвище «Чертёнок», но оно так привязалось к его образу, что я не могу называть его никак иначе. Его глаза, полные разочарования, смотрят на меня в каком-то непонятном для меня отчаянии, а руки тянутся навстречу. Единственные руки, которые тянутся ко мне, пока я тону в зыбучих песках самокопания. «Ты не должен беспокоиться» — всё, что он повторяет бесконечно, смотря мне прямо в душу. «Я не должен существовать» — всё, что проносится молчаливо в моей голове, но после меня достают за шкирку из собственных мыслей, шлёпнувшись рядом на кровать. — Я знаю, тебе это поможет, — мямлит с медиатором в зубах Рут, выкручивая колки своей старенькой акустики. — Что прикажете играть, уважаемый? Мне понадобилось очень длинное мгновение, чтобы прийти в себя и осознать то, что говорит Джим, казалось, на языке, на котором я говорю сам. — Давай что-нибудь из вечной классики. — Как прикажешь, — усмехается Джеймс, а после из струн гитары полились ноты, словно маленькие струйки, превращающиеся в ручей, что несёт меня в далёкие дали. Плевать, куда именно, главное - подальше от насущных дел. Музыка постепенно заполняла комнату, а после, сквозь щели, словно вода, пробиралась во все уголки квартиры, заливалась нам в уши, заставляла запивать её алкоголем. Всё остановилось в одно мгновение, и даже стрелки вечно остающих часов замедлили свой ход, чтобы успеть потанцевать. Всем иногда нужен отдых от рутинных дел, даже стрелкам самых обыкновенных настенных часов. Пять минут превратились в несколько часов, а я решил не ехать домой и остаться дома у своего старого друга, который пластиковой каплей играет на струнах гитары, а своими задевает струны моей души.