Спасай мою шкуру

— Мисс Мур должна умереть.

Мягкие, животрепещущие ресницы; щёки, сгоревшие в румяном закате; печать молчания на раненных губах — и это всё смерть. Её. Грядущая, скорая, неизбежная. Безмятежная. Этого можно было бы избежать, знай он, с какой стороны им в спину всадят ножи. Леон сглатывает, чувствуя, как воздушный пузырь, растущий внутри, лопается. Рёбра, липкие и острые, раздвигаются, не удерживая рвущееся из груди сердце. Где-то под кожей шатается белая кость. Шоу уже кончилось. После беседы с Гувером прошло часа полтора, и Леон посвятил достаточно времени, чтобы проветрить голову, бесцельно прогуливаясь по близлежащему парку и оттягивая момент возвращения домой. Нет. К Эвер. Увидеть её опухшие глаза, вспоротые зубами губы. Просто увидеть её. С каждым днём это превращалось в изощрённую, убийственную пытку, словно его держали в плену, потешаясь над раненным, изувеченным солдатом денно и нощно. Леон не хотел. То, что с ни творилось в последнее время, вызывало множество неприятных последствий: он попросту не мог двигаться дальше. На пути к цели возникало препятствие в виде чужой жизни, обещанной взаймы на случай, если что-то пойдёт не так. А «не так» было чересчур много, поэтому Гувер слишком легко, без капли жалости и человеческой чуткости, согласился отступить от священных правил протокола. Эвер хороший специалист среди нового поколения, но сестра убийцы — всегда больше, и спрос с неё маленький. Не можешь помочь — просто умри. А Леон всё ещё не хотел. Эвер неплохая, и она временно проживает по его адресу, потому что так странно думать о том, что в другую секунду её может не стать по воле обиженного чиновника, сошедшего с ума мстителя или циничного директора ФБР. Её судьба должна была решиться не ими. И не Леоном. Кто сказал, что её судьба вообще должна была кем-то решаться? Собственные мысли затягивают, и они мечутся по кругу от того, что будет потом, когда всё это закончится. Вот, они поймают убийцу, суд бросит его за решётку. Конгресс успокоится. Леон соберёт свои скромные пожитки и уедет куда-нибудь в безмятежный Сканителс под Нью-Йорком, являясь на ковры Белого Дома лишь по звонку. А что будет с Эвер? Между интригами и скандалами они ни разу не нашли времени, чтобы просто поговорить о планах на будущее. Если бы мисс Мур спросила его честное мнение, он бы настоял на её скорейшем отъезде. Может — точно уж нет — не в Сканителс, но куда-нибудь в Сиэтл или Бостон, подальше от политической суеты и чужих предрассудков. Мнение о ней в отделе уже пошатнулось: если раньше Эвер приходилось сталкиваться со скепсисом среди коллег старшего возраста, то теперь её непременно отринут и сожрут, даже не подавившись. Должность Гувер отнимет сразу, как только расследование переведут в статус «завершено», ведь, как любой управленец системы, он заботиться не о людях, а об имидже, который эти самые люди ему создают. «Почему под вашим началом работает родственница главного подозреваемого?». Гувер не потрудится отвечать, ведь легче пустить в утиль испорченную вещь, чем пытаться её починить. Об этом стоило поговорить с самой Эвер. Убедить пойти на опережение и бросить этот путь раньше, чем система сделает ход. Ей совсем нечего терять, и Леон знает лучше других, что оставаться в Вашингтоне ей незачем: ни родни, ни близких друзей, кроме Мистера Пиквика, и, может быть, процентов на десять самого же Леона. В свою же квартиру Кеннеди, в конечном счёте, заходит точно в обитель монструозного существа — тихо, осторожно, лишь бы не всколыхнуть тени, сидящие по углам. Но теней не было. Первое, о чём думает Леон: здесь слишком светло. Свет в коридоре, свет на кухне, везде — будь его воля, он бы перерезал провода и поснимал все чёртовы лампочки, лишь бы остаться навсегда в полутьме. Ему так спокойнее: он не увидит своего отражения и вздохнёт с коротким, больным облегчением — в тот миг Леона-агента-Кеннеди не станет. Это место займёт просто Леон. Мальчик из провинции, почти что безымянный, с уродливым детством, но благородной мечтой. Сквозь свет пробивается первая тень. Эвер застывает на пороге, выходя из кухни, и спешно вытирает руки вафельным полотенцем. Неуверенная, странно шероховатая, она щурится с нервным выдохом и облегченно сутулит спину, словно расслабившись. Конечно, мисс Мур, испытывая его терпение, начала вечер с расспросов. Что сказал Гувер? Позволил ли Гувер? Злился ли Гувер? Леон потирает переносицу, пытаясь сохранить холод рассудка. Лгать Эвер, в общем-то, входит в привычку. Просто взглянуть в глаза, чтобы было убедительнее раза в полтора, опустить ненужные подробности, хмуро кивнуть. Леон открывает рот, меся в голове информационный мусор, и понимает, что говорить может едва ли. Рот, развороченный в щепки, безмолвно размыкается. — Эвер, пожалуйста… — голос затухает, когда Леон не может вспомнить окончание собственной фразы. — Дай мне полчаса. Я очень устал. Эвер сконфуженно отступает, кивая. Он действительно выглядел хуже: опущенный взгляд, мутная радужка, лёгкий, едва заметный тремор. Полотенце, пожелтевшее от времени, висит на загипсованной руке, и Кеннеди не может отвести взгляд, вяло моргнув. — Я немного прибралась. Так, поверхностно, личные вещи не трогала. Просто хотелось чем-то себя занять, чтобы отвлечься. — Спасибо, я очень ценю, Эвер. Но больше не стоит, — ему следует быть благодарным, но не выходит. Ущербная, обвиняющая манера заставляет её рассеянно выдохнуть. Леон не ценил порядок. Нет, он не был неряхой, но навязанный порядок катализирует в нём процесс отвращения. Твоя помощь некстати. Мисс Мур супится, как обиженный котёнок, но ничего не говорит в ответ. — Я имел ввиду, ты мой гость. Не домработница. Только не пойми меня неправильно, ладно? Так всё и заканчивается. Эвер предпочитает скрыться где-то в ванной, а Леон заваливается на диван и беспомощно смотрит в потолок, отсчитывая до десяти. В итоге он возвращается к тому, отчего и бежал. Эвер Гарсия Мур. Этот наивный взгляд, эти дрогнувшие губы, эта чёртова комната, пропитанная её запахом. Всё, чего Леон так боялся, запирая себя в одиночестве, вдруг вскрылось, как гнойная рана — привязанность. Такая простая, обычная, человеческая и всё усложняющая. Случись это при других обстоятельствах, возможно, его бы это обрадовало: был бы он простым офисным клерком, а она какой-нибудь официанткой, приносящей ему чёрный кофе за ланчем; он бы невинно касался её руки, протягивая несколько купюр, и таял от невинной улыбки, но… Два искалеченных человека дополнят друг друга, срастаясь между собой изувеченными органами; только это будет не Леон, это будет не Эвер — это будут не они. Может быть, по раздельности и с кем-то другим. Эту простую истину стоило взращивать и лелеять, как младенца, чтобы никогда не забыть — чем скорее их пути разойдутся, тем лучше станет обоим. Леон приходит в себя спустя час или около того. То ли он запугал Эвер чересчур сильно, то ли ей хватило врождённого чувства такта, но больше она его не беспокоила, предпочитая кочевать из ванной в его же собственную спальню. В гостиной, совмещённой с кухней, мисс Мур так и не появилось. Отчего-то он почувствовал себя виноватым. И, несмотря на свою просьбу, неправильно понятым. Чёрт. С долгим, протяжным вздохом Леон поднимается с дивана, покачивая головой, как болванчик, и двинулся в сторону спальни. Замер, обдумывая. Неловко стукнул костяшкой три раза и, дождавшись робкого «Входи», опустил ручку. Она садится в постели, свешивая ноги с кровати, и неловко ёрзает. Леон моргает, потирая шею, прежде чем кивнуть в сторону шкафа. — Я возьму футболку, не против? — Как будто я могу сказать тебе «нет», — Эвер выдавливает беззлобную улыбку и кратко кивает, спеша объясниться. — Твоя же спальня, в конце концов. Ей хотелось спросить. Конечно. Густое любопытство мисс Мур подкрадывалось к нему со спины и дышало в затолок, готовясь вот-вот сомкнуть тяжёлые, грубые лапы на его, увы, шее. — Гувер дал добро. Приступишь к работе с понедельника. Главное… — Леон жмурится и, выжидая паузу, оборачивается через плечо. — Советуйся со мной перед тем, как принять какое-либо решение. — Спасибо. Когда ты вернулся, я думала, что и тебе из-за меня досталось. Честно, я бы этого не хотела. Леон в ответ хмыкает, издавая тихий, сардонический смешок. На фоне всего, что он сделал по отношению к ней, любое проявление милости со стороны Эвер казалось злой, циничной насмешкой. Ха-ха-ха. Если бы она только знала, что благодарит за вещи, которые приведут её к смерти. И Леону бы отмахнуться от этой темы, разойтись по разным углам, забыть и забыться, отрекаясь от всего, что с этим связано, только… он оборачивается, сминая в ладонях обычную, белую футболку, и смотрит в упор на измученное лицо напротив: нездорово бледная кожа с проступившими синяками, несколько лопнувших капилляров, пролившими кровавые речки. Но самая страшная перемена заключалась в другом — во взгляде. Ненависть. Его любимая, родная ненависть, державшая наплаву ни одну сотню людей; этакий двигатель прогресса: ты живёшь на ней, как на бензине, питаешься от других, кормишь их сам, между делом переворачивая горы местами, а потом понимаешь, что мир вокруг лопается, как мыльный пузырь — и ты вместе с ним. Так жил и Леон. Ненависть поднимала его из гроба, заставляя совершать поступки, которые он не хотел. Ненависть заставляла его спасать мир, жертвуя собой. Ненависть заставляла его искать. И как только он найдёт всё, что хотел, Леон тоже лопнет. С Эвер будет также — она сгорит, растратит себя, а после от неё избавятся, списав со счетов. А ты будешь смотреть на её пожар. — Эвер… — Леон тихо прокашливается, поджимая тонкую линию губ, и устало трёт переносицу. Ему бы сейчас просто уйти, скрывшись под пледом на неудобном диване, оставить это до понедельника и просто пожить, как обычные люди, только отчего-то не смог. Она вскинула голову, моргнув с вялым любопытством. — Ты никогда не думала над тем, чтобы… всё бросить? То есть, тебя ведь здесь ничего не держит. В Америке есть множество прекрасных городов, где бы тебе понравилось. Сан-Франциско, например? Портленд? — Гонишь меня из города? — мисс Мур недоверчиво щурится, раненные губы растягиваются в усмешке, отчего кожа в середине нижней губы рвётся по краям. — Точно. — Не говори ерунды. Ты знаешь, что это просто вопрос, — Леон в защитном жесте скрещивает руки на груди. — Дружеская беседа, не более. Эвер, однако, молчит. Долго, тревожно. Стекло в её глазах на мгновение трогается, открывая привычную, человеческую радужку. От этого нестерпимо коробит. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Цена. Я не наивна, как бы низко ты обо мне не думал. Её колено беспрерывно подскакивает от постукивания ноги по полу. Нервничает. Сильно. До истерики. Леон сухо кивает, мрачнея сильнее, чем прежде. Значит, догадывалась, но всё равно продолжала лезть в самое пекло. Дура. Ему приходится стиснуться кулак, оставляя на ткани футболки уродливые изломы. — Тогда почему, Эвер? Почему. Действительно. Он бы разобрался со всем сам, принеся на блюдечке результаты расследования и такую желанную справедливость. Дерека это не вернёт, но на душе, наверное, станет легче, и мисс Мур найдёт в себе силы, чтобы продолжить свой путь где-нибудь далеко от системы. Гувера он всё равно рано или поздно продавит. Это забудется. Жизнь устаканится, войдя в мирное, спокойное русло, если к тому моменту от неё что-то останется. — Знаешь же, чем всё закончится. Неужели ты настолько не дорожишь собой? Что тебе это даст, кроме самого большого разочарования в твоей жизни? Леон стискивает зубы до скрежета, делая резкий шаг вперёд. Эвер на его постели дёргается, вскидывая голову выше, и неотрывно следит за тенями, играющими на его лице. Девушка испуганно вздрагивает; сердце вышибает грудину, когда Кеннеди нависает над ней, и их колени соприкасаются. В его квартире, в его спальне. На его кровати. Дыхание становится тяжелее, и голова идёт кругом, хотя ничего предосудительного, в самом деле, не происходит. Всё совсем не так, как было тогда… Она наконец отворачивается, глядя в пространство между стеной и дверным проёмом. Бледное, худое лицо неравномерно краснеет. — Вот скажи, чисто гипотетически. Чтобы ты сделал, если человек, которого ты хорошо знаешь, на самом деле оказался не таким, как ты думал. Леон молча вздыхает и смотрит в сторону. Вот оно. То, что он искал — подсказка, зацепка, домысел. Раньше он бы победно тряс руками над головой, а теперь и сам испытал иррациональный ужас. — Не люблю, когда съезжают с темы, но, если тебе интересно, — выражение грубого лица немного разглаживается, и Кеннеди выглядит спокойнее, чем прежде. Отросшие пряди падают на лоб, застилая глаза. — Иногда на некоторых людях лучше поставить крест. Тебе, чисто гипотетически, не нужна его вина. Эвер понятливо хмыкает, скребя ногтем по затянувшейся коркой царапине. Кеннеди садится рядом, и кровать под его весом тихо поскрипывает. — Что, опять какие-то секретики? — он раздражённо кривится, устало потирая переносицу. — Эвер, серьёзно. Это уже несмешно. Ты… Рука стискивает край одеяла. Чертовски сильно хотелось сорваться: если мисс Мур не хотела говорить с ним по доброй воле, то следовало бы надавить на неё чуть сильнее, однако, она бы точно не оценила. Сколько раз Леон делал так раньше и получал в ответ лишь упрямство. Поэтому ему остаётся только смириться. — Хорошо. Я знаю этого человека? — Перед тем, как я начну, мне стоит сказать что-то вроде «Обещай, что не будешь ругаться», — тяжёлый, нервный смешок срывается с губ. — Но это важно. — Эвер… — в конечном счёте, ему приходится согласиться. Клятвенно заверить, что ни ругани, ни упрёков не будет. Наверное. — Хорошо. Обещаю. Она кивает в ответ, прикрывая глаза, и садится ровно, пытаясь выровнять дыхание. Кеннеди слышит, как сбивается с ритма сердце — её или собственное — когда тонкие, женские пальцы неуютно стискивают ткань постельного белья. — При обыске моей квартиры после похищения что-то нашли? Леон озадаченно хмурится. В опечатанной квартире мисс Мур творился хаос и найти что-то ценное в такой обстановке заняло больше времени, чем ожидалось, однако, это ни к чему не привело: у Эвер не было больших сбережений или драгоценностей — немного налички на коммуналку, пара золотых серёжек и немного бижутерии. Всё это за ненадобностью осталось нетронутым. — Буду благодарен, если ты немного сузишь круг моих догадок. Что мы должны были найти? — Телефон. — Твой телефон при тебе. Девушка качает головой и смотрит на истончившееся, полупрозрачное запястье своей здоровой руки. Леон кривит рот, собираясь заговорить, сводит брови к переносице. Предчувствие закрадывалось скверное. — Тот телефон дал мне Марк. Он отстраняется против воли, пытаясь подавить в себе приступ злости. Чёрт. Марк? Тот самый Марк, который работает в отделе. Тот самый Марк, с которым он запретил ей общаться, потому что тот стал новой жертвой его подозрений. Ха-ха. Пока Леон искренне, пусть и в своей манере, пытался оградить её от возможной угрозы, она… его подставила. — Марк, значит. В груди заскреблось низкое, утробное рычание. Оскорблённое чувство собственного достоинства тоже страдает. Когда Леон просил держаться от Марка подальше, он действительно имел в виду обрубить, пусть и временно, любые контакты. Во-первых, связи с отстранённой тогда Эвер влекли за собой последствия для всей команды — тогда Дерек ещё был жив, а мисс Мур, предположительно, была нацелена на то, чтобы обелить имя своего воскресшего брата из чувства любви, тоски, вины и невесть чего ещё. Марк, у которого мозги съезжали набекрень всякий раз, когда эксперту отдела стоило появиться в поле его зрения, фигурой казался ненадёжной, но, тем не менее, внушающей большее доверие, чем Эвер. До тех пор, пока чутьё не велело Леону смотреть на эту сладкую парочку под другим углом. И вот, она его обманула. Дело не в том, что кто-то из них всё-таки мутил воду. Она просто пренебрегла им. — И что было в том телефоне, мисс Мур? — голос Леона злобный и рычащий, как у животного. Если нагреть его злость чуточку сильнее, даже глаза, он уверен, нальются кровью мгновенно. — О чём вы общались? — Не о деле, — Эвер спешно оправдывается, бросая на Кеннеди короткий, отчасти виноватый взгляд. — Просто интересовался, как я себя чувствую из-за всего, что произошло, он поддерживал меня. Хотя… один раз мы переписывались, и я сказала, что кладка камина выглядела странно. То есть, я не уверена, что там что-то есть, но зазоры между кирпичами слишком большие, работа очень некачественная. Вряд ли конгрессмен позволил бы оставить всё как есть. К тому же, он не использовался для отопления. Вокруг ни грамма сажи. — Так, и что дальше? — Леон нетерпеливо хмыкает. — Ну, камин, сообщение. Марк выкрал телефон, что ли? Извини, но это даже звучит абсурдно. Обычный камин, как и все, используемый для декора, потому что в доме есть система отопления. Теория притянута за уши, мисс Мур. — Я слышала его голос в подвале. Спальня содрогается в тишине. Иногда он слышит её выдохи, видит дрогнувшие плечи. Соображает. — Тебе могло почудиться, — Леон наконец смягчается. — Ты была напугана. — Может быть, — девушка согласно кивает. — Да, наверное. Мне почудилось. Но если всё же… я уверена, что нужно проверить дом ещё раз. У меня есть несколько пунктиков. Думала об этом весь день, пытаясь вспомнить, только всё как в тумане. Опять. — Нужно уладить формальности тогда. — Ты же не получал разрешения на эксгумацию? — Эвер фыркает, наконец вставая, и проходит к окну, открыв створку на режиме проветривания. В лицо бьёт холодным, вечерним воздухом, но легче, увы, не становится. — Ты ведь нас всех в список главных подозреваемых занёс? Почему мы не могли быть против тебя? — О, — грубый, гортанный смешок не к месту вырвался из горла. — Мисс Мур была против… меня? Какое милое, однако, совпадение. А я думал, что ты умеешь разделять личное с работой и не будешь винить меня за выполнение своей части. И всё же насмехаться долго не выходит. Ни у него, ни у Эвер. Его ехидное замечание остаётся неотвеченным. Она оборачивается, облокотившись на подоконник, и скрещивает на груди руки. — Портленд. Леон удивлённо вскидывает голову, непонимающе выгнув бровь. Девушка вяло усмехается. — Я бы уехала в Портленд. Дерек обещал, что заберёт меня туда. Если бы смог вернуться. Это было больно. Больно слушать всякий раз, как Эвер вспоминала о брате. Больно слушать, как дрожит её голос. Его жалость выходила на уровень выше, чем Леон сам того бы хотел, однако противиться себе же не мог. — Портленд по-своему мил. Я бывал там. Красивые закаты. И звёзды ночью видны, не то что здесь, так что… уже всерьёз размышляешь над переездом? Эвер неопределённо пожимает плечами, раздумывая. — Узнаю ответ и уеду. Леон прищуривается, напрягая каждую мышцу в теле. Конечно, это было правильно. Может, ещё правильнее было бы посадить Эвер на самолёт прямо сейчас и отправить её восвояси, чтобы не мозолила ему глаза своей собачьей тоской и раненной шкурой. Тогда бы он, с вероятностью процентов в семьдесят, перестал видеть её под сомкнутыми веками. — Ясно. Тебе пойдёт на пользу. Но ему всегда больше.