весна

тёплым весенним днем, когда твои волосы будут пахнуть цветочным маслом, а руки — жвачкой, а я буду в растегнутой рубашке и спортивных штанах, мы узрим по-настоящему этот мир. наше четвёртое мая открыло глаза тем, кто ненавидит весну. но ты почему-то ты положил подушечки пальцев им на веки. если долго смотреть в бездну, то стоит выколоть себе глаза и зашить бездну. тогда ты сможешь жить в этом мире. но наши нитки порвались, а ножи затупились. поэтому мы сейчас стоим на краю бездны и ты мелко дрожишь. может быть тебе не хочется. может быть ты считаешь, что ты слишком молод для этого: у тебя всё впереди. у тебя все было впереди, пока ты не затупил об меня ножи и не порвал нити о мои выпирающие бедра. это я тебя сделал таким, но ты всегда хотел быть таким, каким я сделал тебя. просто тебе мешали родители, друзья, обстановка; ты вырос там, где я сгнил. мы разные на вид, но у нас одна душа. хочешь расскажу тебе легенду? одна девушка — самая красивая в своей затхлой деревне, где вчнут даже цветы, а годы подряд неурожайные — с руками в мелких ссадинах от копания земли, с поломанными о камни ногтями — несёт цветок своей матери. первый цветок в деревне, который она хотела сорвать и преподнести своей матери, но вовремя опомнилась и выкопала его. она несла по деревне цветок в горшке и его корни врастали все глубже в землю под шёпот «ведьма», «она ведьма», «она рыжая, душа её нечистая, духи вокруг неё мёртвые витают», «она нам урожай портит, и одна гробастает себе весь урожай», и корни все больше, и корни все глубже… семь мужчин, подстрекаемые своими дочерьми, сыновьями и жёнами, тещами и тестями, окружили девушку, когда она поставила цветок на подоконник к своей матери. в воображении девушки её мама просыпается — от ночных слез её сон был крепче — и видит гладиоус. у неё у одной стоит фиолетовый цветок и его лепестки нежно шуршат в воздухе, колышатся от ветерка жареного мяса и сушеной рыбы, тонким звоном, словно девичий волос, шепчет приятных снов её матери. и мужчины схватили девушку, подол её кимоно порвался, волосы первыми сгорели в пламени, потом сгорела одежда, потом… потом… ах, а потом так горела её кожа, так горел её голос в костре, так горел гладиоус с землёй и так горели иссушенные вблизи костра слезы матери, руками, скрученными, хватающими землю и кидающими в огонь. а потом эти руки, непослушные отростки в теле человеческом, пихали эту землю в рот и зубы жевали, жевали грязь и не слушались женщину. она уже не хозяйка тела. и женщина бросилась в огонь вслед за дочерью, разорвала её ребра и ринулась вместе с её сердцем в лес. за ней бежал огонь, помещенный в деревянные палки, а она бежала, пытаясь разорвать сердце дочери на мелкие кусочки и разбросать по всему лесу, чтобы эти черти, эти бессердечные звери, ещё несколько лет ходили по её протоптанной тропе и искали остатки органа. но сердце не рвалось и несчастная мать сбросилась со скалы, наколов на острый кол то, что осталось от дочери. и через несколько лет сердце разорвалось на две части, упав в море и ища двух утопленников, которые бы соединили его вместе. а мы с тобой утопаем, родной, мы с тобой идём ко дну и ищем друг друга, как расколотые части сердца. мы должны. такая наша судьба. такая наша воля. что ты чувствуешь, когда, падая, ты натыкаешься на кол?