весна

он уже не маленький. совершенно взрослый и может быть дома один. и дазай тоже уже большой. дазай всегда дома один сидит. потому что у него только мама. а у него ведь и мама и папа и две бабушки. только почему их нет в такую грозу? он забивается в угол, слыша хруст кошачьих костей, на которых наступают взрослые и хлопанье вороньих крыльев о тело. и чуя сглатывает кости с перьями, давясь слезами. он взрослый. только почему не видно лица в зеркале? всё видно, ты просто придумываешь, иди поспи, — шепчет голос мамы в голове и он послушно встаёт на деревянные ноги, радуясь, что ниже окна и можно спрятаться за бетонными стенами. как взрослые не бояться всего, если их защищают стеклянные окна? наверное поэтому они такие бледные и с опущенными глазами — осколки попадают. чудовища не придут, пока я того не захочу. нужно просто произнести начало стиха и они придут. о дарители тёмной немилости, не тревожьте меня вновь. и они тут. приветливо стучатся в дверь, держа в руках гостинцы и улыбаются настолько ярко, что чуя рад их видеть больше, чем родителей. они заходят в дом и комнаты меняются. они становятся тёплыми, хотя вокруг все темнеет. темнеет до такого, что сначала исчезают окна, заволоченные туманом, чернеют обои стен, полы прогибаются под каждым шагом гостей и ты теряешь зрение, чтобы обрести осязание. сначала будет очень больно, очень страшно, мышцы рвутся, капилляры лопаются, кости трещат и ломаются, а ты должен смеяться, потому что иначе гости обидятся и разрушат все, что ты так терпеливо выстраивал к их приходу. а потом они сделают тебе хорошо, — ты не будешь понимать окруженное вокруг и касаться твоих рук будет нечто круглое, всепоглощающее, но такое приятное. приятное, потому что поглащая в себя все рядом находящееся счастье, оно превращает его в боль. когда-то слишком много скопленного счастья становится болью, и эта боль приятная. нельзя не радоваться гостям, которых ты сам и позвал, говорит папа, а папу надо всегда слушаться — так говорит мама, но они постоянно кричат друг на друга, словно сорвавшиеся с цепи заводов и вокзалов, печалей и кроватей, позолоты и канавов, зарядников от телефонов и завядших кактусов. и грызут друг друга словно псы. псы в ошейниках; но мамины хозяева выпнули её на улицу, погладив по шерстке и потом пнув в живот; привязали к рельсам на поводок и она в последние секунды своей жизни под приблежающийся поезд спорит с собакой, которую постигла участь слаще; папины хозяева только привязали к столбу, оставляя его голодать и он, бешеный зверь, жрущий серьги изнасилованных в темноте женщин и слизывающий сперму с камней тупоголовых мужчин, тяфкал на ту единственную, что скоро переедет пополам. она лаяла, ожидая своей смерти, он же лаял, моля о своей. одну убьют, потому что привязанная рядом собака не перегрызла поводок; второй будет жить, пока не умрет от голода. они родили щенка, который сейчас впускает в гости тех, кто топчет на коврах. о дарители тёмной немилости, не тревожьте меня вновь. — хватит уже что-то бормотать, накахара, — дазай с ворчанием отлипает от спины чуи и переворачивается на другой бок, демонстративно отбирая себе все одеяло. чуя открывает глаза и смыкает губы, которые уже хотели пригласить гостей на чай. — с тобой черт уснёшь, лучше бы и дальше не съезжались, — осаму видимо пробудился после своего ворчания и готов был высказаться с лихвой о всем, что его не устраивает. как говорится, хочешь бодровствовать — ворчи, — то он бормочет что-то, то кричит во сне, его успокаиваешь, он говорит «пошёл нахуй, я и не кричал, хули ты прилип», бьётся и закидывает на меня ноги. ах да! а ещё ты ноешь, если я тебя не обнимаю или не даю обнимать себя! ты вообще знаешь что-нибудь об удобстве сна человеческого? на лице накахары расползлась идиотская улыбка, означавшая, что он готов всегда просыпаться под такой аккомпонимент. — он ещё и лыбится! парень резко соскакивает и прыгает сверху на дазая, щекоча и смеясь. — нет! отпусти, чуя! эй! теперь у накахары есть собственный пёс, который наворчит на гостей, если те снова не вытрут ноги. и по его велению чуя больше никогда не позовёт таких гостей.