весна

— давайте все дружно возьмёмся за руки? чуя и дазай снова стоял рядом с детском хороводе. их мамочки радостно блеют, когда видят, что их детки взялись за руки, несмотря на хмурые брови и щипки за бока. ничего, скоро все вернётся на круги своя и они на уличной прогулке будут закидывать друг друга грязью и камнями, потом бежать со слезами к медсестре, слыша, что твой противник поспевает за собой, ведь нужно же придумать оправдание, выйти сухим из воды. накахара знал с детства, понимал это нутром: дазай осаму умеет выходить сухим из воды, но однажды чуя проснулся с мыслью после школьного выпускного, что чистым из жизни дазай не выйдет. чистым из жизни не выходит никто. даже чуя имел за душой пару грешков своего бурного подросткового максимализма: драки, избиения, попадание к директору — и это только из-за проделок осаму. на улице, во дворах, в этих закоулках тьмы, накахара торговал наркотиками, пораждал спрос на проституцию и — пока что — не доходили до убийства. но когда-то такое было близко. чуя чуть не потонул в этом, а значит дазай — святой мальчик при строгих родителях, боящийся громко вдохнуть и косо посмотреть на отца — точно потонет. осаму по-пьяне рассказал все, что помнил, все, про что хотел бы промолчать при свете дня и трезвости. родители прибегают к лёгкому физическому насилию, но психологическое — их главное оружие(дазай любит выводить самые настоящие ажурные узоры у себя на ляжках канцелярским ножом); его оценки должны быть идеальными, и он днями и ночами учится, но один из учителей имеет предубеждения, что все его оценки куплены, поэтому «я же не тварь дрожащая, не блядь продажная» — и без разбора занижал оценки, как бы не сидел и не писал при нем осаму контрольные и самостоятельные(ещё осаму любит читать все книги, даже те, что отец считает экстремистскими; любит писать на уголках своих мысли, выписывая их в смесях французского, английского, японского и китайского языков, чтобы если кто и посмотрит, то ничего не поймёт; любит клеить стикеры); друзей у него нет и вот сейчас, перед чуей, он впервые выпил и тут же опьянел(он потом расскажет, как у него болел живот, так, что он даже месяц не ходил в школу и у накахары закралась мысль, что либо его родители все поняли и оставили на домашний арест, либо у него непереносимость алкоголя; потом дазай расскажет ему, что при любой тревожности у него начинает неистово болеть живот, и что-то в голове чуи щелкнет — он просто испугался, но больше к алкоголю осаму не притрагивался, поставив себе установку, что у него непереносимость). чуя, сам того не осознавая, стал его другом. другом по взгляду в школьном коридоре. другом по тропинке домой. другом по коротким взмахам руки в знак приветствия и прощания. другом по смерти, потому что оба не хотели жить. дазай хотел умереть в двадцать пять, потому что именно в тот когда, когда ему будет двадцать пять, будет красивая дата. чуя хотел умереть в двадцать семь, потому что это единственное, что он может иметь общего с куртом кобейном. в итоге договорились на промежуток — двадцать шесть. — но так нечестно чуя, — проскулил дазай, — ты хочешь умереть после того, как тебе исполнится двадцать семь, а мне все ещё будет двадцать шесть. в итоге мы умрём, как ты хочешь, а так нечестно. — ещё полно красивых чисел, осаму. ничего страшного не будет. а у меня это — цель жизни. я, можно сказать, до двадцати семи и живу, чтобы в двадцать семь умереть. осаму надул губы, но ничего не ответил. и сейчас, грязный, в испражнениях жизни, он стоит перед чуей и улыбается, — двадцатишестилетний. — с днем рождения, последователь кобейна в принципах мировоззрения, но не таланта. —и тебе привет, чмошник. они даже не обнялись, но оба сделали шаг вперёд, чтобы это сделать. — с крыши? — мне все равно, — дазай двусмысленно покачал головой, чувствуя как волосы от ветра укладываются в непонятную форму. — на дату ему не все равно, а как умирать все равно. вдруг не красиво умрешь. осаму лукаво подмигнул парню, укладывая чёлку за уши и облизывая обсохшие от нетерпения губы. — кто же знал, что ты станешь таким эстетом. — здорово тебя жизнь потрепала, — чуя бросает окурок сигареты и недопитую бутылку пива в урну, — умрёшь уродцем. — мы умираем вместе, потому что на твоём фоне я буду выглядеть симпатичнее. они двинулись на двадцатиэтажку, рассчитывая на прошлое чуи и его домушевские умения вскрывать замки на крышу дома. — я пытался найти даму для двойного самоубийства, но не получилось. теперь с уверенностью могу сказать, что найти человека для совместного суицида в тысячу раз сложнее, чем любовницу. чуя ничего не ответил на неожиданную историю из прошлого, старательно взламывая замок, будто это занимает все его мысли. сейчас все его мысли занимала мелькающая на переферии жопа дазая. может ну его, этот двойной суицид? сначала потрахаться может? они встречаются взглядами и накахара понимает, что осаму сейчас не до потрахушек. а жаль. такие грустные глаза — ну как не выебать? они вышли на открытую крышу и тут же вдохнули холодный воздух. — может поцелуешь на прощание? — я, конечно, слышал, чуя, про тебя то, что у тебя «отношений больше, чем у меня волос на голове», но не думал, что это настолько правда, — прикрытый правый глаз и улыбка прежнего пай-мальчика. — можно было бы и не возмущаться, — чуя сделал вид, что крайне расстроен и пнул ближайший камень. — ну что, умрём не как курт кобейн, но хотя бы умрём? они стоят на парапете.