весна

«вот нужно же было им пойти в самую главную залупу йокогамы. ведь именно в такие места дают задания, верно, мори-сан? при всем моем глубоком уважении к вам скоро глубоко в очке дазая окажется мой член, потому что это совершенно невозможно находиться рядом с этим объебанным человеком; я уверен, что вы понимаете — у людей бывает плохое настроение и им иногда хочется, чтобы рядом, перед лицом, не мелькали дазаевские конечности и волосы в рамене. поэтому прошу простить, если задание будет выполнено, но с небольшими потерями для мафии? возможно мафия от такого исхода окажется только в плюсе, понимаете, мори-сан?» будет ли такое письмо, точнее только его начало, ведь эта маленькая тирада — предисловие к роману-отчёту о доблестной и прекрасной смерти дазая осаму, доблестной только на словах и прекрасной только глядя на труп. чуя ещё все подробно распишет какого диаметра, высоты, длины была упавшая балка, а балка тяжёлая, неудивительно, верно? запачканная спермой, кровью, птичьим говном и использованными презервативами; на минуточку, мори-сан, один из этих презервативов перед смертью, за несколько секунд до, упал на голову осаму и тот скривился; как выглядели пули — тоже пишет — были ли на них царапины, появились ли они только потом, а пули были новенькие, только из поставленных коробок, желтоватые, напоминающие заржавевшую, осветленную, сталь; распишет про погоду, окружавшую смерть за полчаса, как выглядело здание, а выглядело оно обшарпанно, построенное на жизнях бывших рабов и доконструированное сиротами, некоторое время пользовавшиеся зданием, как приютом и собственным домом. но вскоре здание закрышевала мафия, посчитавшая это идеальным местом для поставки оружии и наркотиков. исключительно для этого. для остального преднозначались другие места. и сироты убежали, неся за собой, в руках, последние пожитки и ненависть, леляющую, как матери в колыбельных своих детей на будущие подвиги. когда-нибудь ненависть вырастет и станет большой и сильной, ну а пока это только что проснувшийся от крика младенец, зовущий своего отца или мать, и требующий ласки в виде сморщенных к переносице бровей и сказок, как мафия будет жрать собственные кишки и молиться, чтобы их отпустили; ненависть питается этими сказками и на время успокаивается. — накахара-сан, дазай-сан, — чуя на несколько минут напрочь забыл про акутагаву, который, отдать ему честь и оправдание парню, плелся в конце — «так приказал дазай-сан» — и его было совершенно не слышно, — можно задать вопрос? — валяй, — накахару раздражало, что из рюноске осаму делает послушную спину, но был не против — это мафия, знал на что шёл. — кажется, накахара-сан, вы сломали мост. — я? — чуя вылупил глаза, ощущуя лёгкое покалывание во всем теле и понимая, что неосознанно использовал способность. совершенно не кстати, это все от злости. — чуя был бы не чуей, если бы не сломал что-нибудь, — вклинил с холодным спокойствием дазай, и рыжий знал, что если бы это сказал накаджима — такой резкости в голосе не было бы. —к примеру твои ребра, — рявкнул чуя, собирая мост обратно. — а чего чибико-кун так злится? — вопрос в пустоту, вопрос в себя. акутагава хотел что-то сказать, но вовремя закрыл рот, отдалясь от двойного чёрного и занимая позицию их тени. у черноты нет тени, но бесконечность когда-нибудь ведь тоже возымеет конец. они вошли в мелькающее уже добрые пять минут здание и их фантазию, разыгравшуюся на ночных хоррорах и писательских прибаутках, выглядело слишком обычно. от стен даже отразилось выдыхаемое тремя подростками разочарование. в углу стояло уцелевшее пианино, выпячивающее все свои внутренности, прикрываясь разорванными остатками деревянной крышки. — рюноске, уходи, — дазай повернулся полубоком и его слова прошли касательной по ребрам болезненно худого мальчика, цепляющегося взглядом на подол пальто двойного чёрного, ожидая от одного — спасение, а от другого — «я пошутил, оставайся», но не получил ни того, ни другого и вынужденный покинуть задание спустя трех часов езды. чёрный, на краях запачканный грязью и кровью, плащ зашелестел и исчез в дверях. осаму тут же оживился, явно намереваясь схватить в плен своих тонких пальцев пианино. — ты умеешь играть? — нет. накахара скучающее оглядывается и понимает, что ждать поставщиков ещё час. это будет долгий час. дазай щёлкает пальцами, оттягивает их, массирует, — разогревает и играет новогодний «джингл бэлс», останавливаясь, вспоминая. но после резко останавливается и поворачивается к чуе, и начинает наигрывать мелодию и открывает рот — что самое ужасное, что может сделать осаму. — твоя жопа это взрыв, это взрыв, это взрыв, она ненамеренно спасёт этот мир. твоя жопа это бум, это бум, это бум, она заставляет меня терять ум. ничего удивительного, все то же раздражающее и вызывающее. хочется вмазать так, чтобы зубов не осталось, — он их проглотил все, а язык откусил в порыве заглушить собственный крик боли. пальцы переломать, чтобы даже курок не мог держать. — сейчас произойдёт взрыв бомбы и ты подорвешься самым первым и ум потеряешь от того, что тебе балка мозги размажет по земле. накахаре хочется переломать все здание, переломать все кости дазаю, но каждый раз он будет преданно тянутся за поцелуем во время удара, так боязненно ожидая нож под ребром.