весна

чего-чего, а в огромной белой коробке, в которой предполагался новенький, купленный пару дней назад чуей, холодильник, точно не должен был оказаться дазай. — я дарю тебе на день рождение огромный член, — осаму самодовольно осклабился, раздвигая ноги и наблюдая за реакцией накахары. — а где он? с какого несчастного ты его отрезал? дазай закатил глаза, привставая с помятой коробки и хрустя всеми конечностями сразу. — я так старался — столько сидел в этой злочастной коробке, а ты не оцениваешь мои усилия. — я оцениваю твои усилия в встрече со мной, но ты все силы тратишь только на прелюдии. — ты сегодня язвишь больше обычного. никогда бы чуя не извинился за свою пассивную агрессию, но он с самого утра замечал свою агрессивность по отношению к окружающим и проклинал себя за это — ведь он сегодня встречается со всеми людьми, даже отчасти с ним знакомым, потому что у него день рождения. и извиниться захотелось только перед дазаем, хотя в любой другой день, даже в свой собственный день рождения, в любое другое время он извинился бы только перед окружающими, но точно не перед ним. но именно сейчас, в это уже ушедшее мгновение, захотелось попросить прощения только у него. и дело было даже не в том, что он сегодня слишком сентиментален, и даже не в том, что ему сегодня двадцать пять. а просто потому что. так случилось. так захотелось. но извиняться накахара не стал. даже когда его нежно обвили за талию, укачивая и лёгкими прикасаниями перьев целовали в шею. ни тогда, когда его повалили на кровать; ни тогда, когда хотелось благодарить дазая за то, что он движется именно так, как ему хочется и говорит именно то, что нужно. ничего лишнего. осаму менялся вместе с настроением чуи, то подстраиваясь под него, то задавая примерный настрой. — извини. накахара поворачивается лицом к осаму, все ещё листающего ленту инстаграма и тик-тока, отчего его постоянно подавляемые смешки становились уже невыносимыми. раз не заснуть, так хоть по душам поговорить. — это ты от меня требуешь сказать? тебе стоит подучить японский, чтобы нормально им апперировать. дазай повернулся к чуе и проследил за его взглядом в пустоту, замечая, наверное, то же, что и парень. в прочем, когда смотришь в пустоту ты ничего не замечаешь, а потом видишь реальность: ты в тёплой кровати, тепло которой неприятно греют спину и ты надеялся лечь в холодную постель, видишь белые стены, потому что лежащий рядом с тобой человек — приверженец минимализма в интерьере, но полного говна и бардака в собственной душе, ты дышишь и у тебя в голове мотыльки летят на последнюю здравую мысль — умереть прямо сейчас, обвалив на себя здание с помощью гравитации. но скоро слетяться все мотыльки и закроют собой свет мысли, она потухнет, и чуя заснёт. — хотел сказать это ещё когда ты пришёл. — я знаю. — ну и отвернись, выблядок. и накахара зло переворачивается на правый бок, захватывая с собой все одеяло и подгибая его под себя. — спи, чуя, спи. когда-нибудь я прогоню всех мотыльков, потому что они больше тебе не понадобятся.