весна

дазай постоянно слышал огая, что рассматривать книги с картинками — для детей, на что осаму постоянно хмурился и даже как-то не находил аргументов против, лишь оправдания, что если книга по архитектуре или картинам, то картинки там должны быть обязательны. дазай наверняка бы нашёл любой аргумент, разбивающий стереотипные слова мори, если бы тот не задевал живое. отец всегда говорил, что дазай ведёт себя как ребёнок, что он одевается, как ребёнок, донашивающий одежду старшего брата, что осаму также глуп, как ребёнок. а картинки давали успокоение. особенно черно-белые, может ещё и серые, либо в пастельных цветах. особенно на глянцевых журналах. но и то не все фотографии. если там были люди или даже пальцы, то дазаю сразу же хотелось выкинуть из рук книгу и взять что-нибудь другое. лишь бы глаза забыли. больше всего осаму радовали черно-белые изображения городов, котов, лодок, а в основном — архитектуры. здания, мигающие лишь блеклым серо-жёлтым светом из окон, бежевые затемненные статуи и белые замки на каменной насыпи. глянцевые — чтобы проводить кончиками пальцев по гладким страницам и временно забывать, что он должен быть взрослым. чуя, если оказывался в такие моменты рядом, откладывал то, чем он занимался, и просто смотрел как дазай водит рукой по журналам, обводя очертания какого-нибудь здания. в чёрном пальто, сидя в углу на краю дивана, сгорбившись и листая черно-белые страницы, а за окном уже темно так, что лишь луна проскальзывает сквозь окна, осаму казался каким-то неживым. как предмет мебели, передвигаемый по дому в поиске идеального места для него. а он все никуда не подходит. накахара обычно просто сидел и наблюдал, пока шатен не закрывал журнал и не клал его куда-нибудь вглубь шкафа. потом он садился обратно на место, снимал обувь и задирал ноги на диван, клал подбородок на колени и смотрел прямо на чую. чуя тогда вставал из-за стола и, шарясь у себя в комоде, доставал свою коллекцию камней и они до конца рабочего дня сидели, перебирая камни и обсуждая то, почему же они светятся изнутри.