Любовь божественному противоестественна

      Огромная статуя чёрного цвета поблескивает золотом в закатном солнце, блаженно улыбаясь прогуливающимся у основания туристам и духовным искателям. Место это совсем не религиозное и ни разу не священное, но величественное изваяние всё равно зовут Адийоги Шива – первый йог, познавший все способы обрести свободу. Рэйтан безучастно наблюдает за отражением солнечных лучей на огромном полумесяце в волосах сего Шивы.       Сей Шива познал дзен, и Рита-Шива не прочь присоединиться. Тёплый ветер шевелит вьющиеся волосы и треплет подол чёрных одеяний с золотой окантовкой. Он далеко от Калькутты, в которой вот уже с неделю отсутствует за ненадобностью. Взгляд тёмных глаз Махадевы скользит по горному хребту за спиной всё так же улыбающегося Адийоги. Духовные наставники рассказывают интересующимся туристам, что Первый Йог, он же Шива, познал то, чего нет.       То, чего нет, познал Махадева. Познал Рэйтан, которому куда проще думать, что ничего не было. Ни тяжёлого дыхания, ни алых губ, ни дерзких слов. Проще думать, что Амрит ему приснился, хоть Рэйтан Вайш и не видит снов. Не спит, а погружается в глубокую медитацию без чувств и реакций, сохраняя бессмертную человеческую оболочку. Под названием Рэйтан Вайш.       Прохожие не замечают странного посетителя местной достопримечательности, так как Махадева сам того не желает, заставляя любопытные глаза проскальзывать мимо. Но его не замечает и Амрит. Все эти дни.       Девдас не зовёт Рита-Шиву, занятый приготовлениями, и наследник наверняка помогает отцу во всём. Но тоже не зовёт. Его настойчивые отзвуки энергии, обычно оттесняющие прочие мольбы по праву брахманского рождения, исчезли вовсе.       Амрит был самым надоедливым из роя голосов, но теперь те будто раздражают ещё больше, заставляя Рэйтана мысленно отмахнуться и заглушить всех разом. Он хочет услышать лишь один. В голове лишь пустота.       Рита-Шива озадаченно смотрит на собственную ладонь, которую зачем-то поднял, словно намереваясь что-то отбросить. Ему до сих пор мало знакомо раздражение – глупое человеческое чувство, которое в нём раскрыл Амрит Дубей.       Две девушки в цветастых юбках обходят Махадеву, всё так же попадая под ауру отрицания и скользя по нему пустыми взглядами, пока тот медленно прогуливается по площади перед статуей. Он хочет найти Амрита сам.       И не задаёт себе лишних вопросов, разумом погружаясь в транс и подцепляя из памяти разноцветные нити. Радость, восторг, страсть... Амрит так много всего способен почувствовать, глядя на Махадеву, а Рэйтан отчётливо вспоминает фразу, сорвавшуюся с вишнёвых губ.       «Дай знать, когда соскучишься.»       Нутро сковывает навалившимися воспоминаниями о том, как в последнюю их встречу гордый наследник Дубеев ничуть не стеснялся ни своего занятия, ни последствий на красивом лице. Рэйтан упустил момент, когда начал считать Амрита красивым. Амрит красив каким угодно, Амрит желанен даже стоящим на коленях, Амрит...       Сознание Рэйтана утаскивает его в водоворот энергопотоков, когда яркий образ находит своего носителя. Амрит дома. Его искрящаяся аура вновь полыхает гневом, как столб огня, а глаза-изумруды буравят такого же светящегося злостью Девдаса.       Дубеи никогда не меняются. Изменился только Рэйтан Вайш, с жадностью ухватившийся за далёкий образ. Если так дальше пойдёт, то оба брахмана почувствуют присутствие Махадевы, но всё естество единомоментно стремится вновь заключить Амрита в тесные объятия, прижаться к ярким губам пылким поцелуем... Рэйтан по крупицам уносится прочь. Амрит определённо научил его скучать.       Медленно Махадева открывает глаза. Адийоги Шива улыбается по-прежнему, и его безмятежное настроение не откликается в сумбуре, захватившем сознание. Смутная тоска вновь сменяется раздражением, а раздражение обволакивает всё та же тоска. Так замыкается круг. Рэйтан неотрывно смотрит на Адийоги, и в следующую секунду площадь помнит лишь шелест чёрной накидки на весеннем ветру.       Знакомый запах шоколада и вишни чувствуется раньше, чем комната обретает очертания. Амрита здесь нет, но сумерки спальни пропитаны его присутствием. Рэйтан хочет увидеть его вновь. Махадева Рита-Шива требует этого немедленно.       Сделав несколько бесшумных шагов по дорогому ковру, он усаживается на кровать. В голову непрошенными гостями лезут воспоминания, как на этом же месте Амрит едва ли не умолял Махадеву взять себя целиком, и сегодня эта просьба всё меньше кажется невыполнимой.       Рэйтану не приходится ждать долго – он чувствует огненный вал ауры Амрита даже раньше, чем слышит громкий топот шагов. Дубеи и правда традиций не нарушают, особенно во взаимоотношениях отцов с наследными сыновьями, потому Махадева сохраняет дзенское спокойствие. Лишь внешне, восседая на богатом покрывале в расслабленной позе.       – Разговор окончен!       Голос Амрита разносится эхом по длинному коридору, утопающему в вечерних сумерках, и отскакивает от стен, наверняка долетая до Девдаса. Отец Амрита стоит напряжённо и недвижимо, между ними сотня метров, но это не мешает злобе – абсолютно одинаковой – в силу генетики, возможно, сверкать в ярких глазах.       Амрит с рычанием дёргает на себя дверь собственной комнаты, не отрывая взгляда от отца, и бросает ему уже в удаляющуюся спину ещё одну гневную реплику, в смысл которой и сам не вникает. Усталость бьёт по его вискам равносильно грохоту, с которым он захлопывает дверь в комнату уже изнутри. Опирается о дорогое дерево спиной, зарывается в волосы пальцами и шумно дышит.       Он слишком устал. Особенно за последнюю неделю, полностью пропитанную подготовкой к ближайшим ритуалам высшей важности и борьбой за власть и права. Амрит судорожно выдыхает. В один день это кончится, в один день всё встанет на свои места. Однажды всё будет так, как и должно быть.       А сейчас он делает шаг вперёд и моментально замирает. Ощущение чужого взгляда пробегается по коже мурашками прежде, чем Амрит поднимает голову, тут же замирая. Подсвеченный лунным бледным светом из широкого окна, на кровати сидит знакомый до боли силуэт. И на выдохе Амрит чувствует, как стальные звенья давно знакомой цепи стягивают рёбра. Он шумно сглатывает, и даже для верности моргает, стараясь понять, не наваждение ли это. Но чёрные волосы, мягко струящиеся по плечам, облачённым в дорогую ткань, обсидиановые глаза, затягивающие в свою черноту и незримая властная аура – всё это не кажется Амриту.       Рэйтан явился сам. Махадева снизошёл самостоятельно. После очередного отсутствия.       Внутри Рэйтана на миг что-то малознакомое сжимается и царапается шершавыми краями, в то время, как в груди Амрита начинает скрестись знакомое томление, догоняемое тоской. Он удивлён приходу Рэйтана, но в разы сильнее он рад. Рад настолько, что хочет улыбнуться искренне, смело подойти, крепко обнять, зарываясь пальцами в волны чёрных волос, вдохнуть запах жасмина. Рассказать о тревогах и проблемах, что свалились на него за эту неделю. Расспросить о том, что тревожит самого Рэйтана.       Но Амрит этого не делает. Плавно покачнувшись, он медленно направляется к прикроватному столику, по пути роняя с губ ухмылку. Рэйтан молчит, раздумывая над правильностью своего поступка ровно с момента, как подмечает на глади ауры Амрита промелькнувшую грусть. Он мучает этого жреца-шакта взаимодействиями с божественным, но в то же время едва сдерживается, чтобы не ухватить за руку прошедшего мимо Амрита.       – Какая неожиданность, Махадева.       Рэйтана ослепляет калейдоскоп цветных вспышек. Если Амрит с трудом умеет скрывать экспрессию в выражении лица, то Рита-Шива далеко не всегда утруждает себя мимикой. Особенно в тяжёлые моменты. Им двоим тяжело, каждому по-своему, и каждый справляется с этим, как может.       Заботливо наполненный слугами кувшин холодит пальцы Амрита, пока он неспешно наливает ароматное вино в бокал. Пристрастие к этому напитку появилось у Амрита лишь в последнее время, на почве семейных тягот, но сегодняшней ночью он планировал заснуть без него. Однако, внезапный повод оказался достаточно веским. Амрит созерцает тёмную жидкость в глубине бокала, задумчиво покачивая его в пальцах, прежде чем снова поднять взгляд.       – По какой причине снизошёл?       Махадева желает, чтобы тот вновь смотрел лишь на него, с обожанием, с благоговением и готовностью. Рэйтан же просто хочет. К ещё одному сумасшедшему человеческому чувству он был не готов, и теперь от одного вида знакомых губ, прихватывающих край бокала с вином, Рэйтана пробирает простой человеческой похотью. Амрит делает пару вальяжных шагов по пространству комнаты и запивает своё желание нежно обнять Рэйтана терпким вином, но ограничивается лишь одним глотком. Терять рассудок сегодня не входит в его планы.       Чудовищная похоть Махадевы разрастается на благодатной божественной почве ядовитым зерном, обретая невиданные масштабы. Махадева хочет прямо с порога, настолько, что даже при всём своём красноречии не может подобрать слов и провожает Амрита давящим взглядом. На том слишком много одежды. Рэйтан неслышно втягивает больше воздуха в лёгкие, и в ту же секунду его слишком ведёт от усилившегося аромата вездесущего парфюма.       Тишина давит на уши. Рэйтан всегда не особо разговорчив, но сегодня слишком непривычно совсем уж молчалив. Хмыкнув, Амрит сокращает дистанцию, теперь замирая в нескольких шагах от Рита-Шивы. Всё ещё хочется. Подойти ближе, обнять, коснуться его губ своими губами, шепнуть что-то о том, как сильно не хватало. Как сильно скучал. И как на самом деле безумно ждал. Но он всего лишь протягивает руку с бокалом вперёд.       Последняя капля благоразумия призывает Рита-Шиву покинуть это место – и тонет в ярких изумрудах глаз юного Дубея. Воздух спирает в груди. От лунного света Амрит ещё прекраснее, протягивающий вино в сверкнувшем синим хрустале.       – Ну хоть выпей со мной за встречу, почту за честь.       Рэйтан скучал, и не видит никакого смысла ни в единой фразе, что могла бы выразить это ощущение. В полной мере не справится ни одно слово, и он стремительно поднимается на ноги, сразу же дёргая Амрита на себя за свободную руку. Одежды критически много. Махадева в секунду нависает над Амритом, крепко обвивая его второй рукой за пояс и сдавливает, после чего выпускает расшитый рукав, сразу же кладя ладонь на смуглую щеку.       Он прижимается в жарком поцелуе, настолько голодном и неистовом, что пальцы сами по себе зарываются глубже в кудрявые волосы. Остатки возможных едких реплик Амрита тают на губах вместе с вином, растворяясь в поцелуе. Амрит лишь на миг распахивает глаза, дёрнув бровью – видеть Рэйтана таким, чувствовать его так... для него удивительно. Неожиданно. Но ещё сильнее желанно.Руки Махадевы помнят, губы помнят, он помнит. И он желает получить ещё, остервенело сжимая дорогую ткань, которую необходимо сорвать сию же секунду. Скребущая сердце тоска отступает, когда Амрит закрывает глаза, позволяя себя целовать, целуя в ответ и сам – влажно и тягуче, жадно, и почти грубо, стараясь выместить в этом жесте всё своё неуёмное чувство, название которому он ищет до сих пор. Он прижимается к Рэйтану ближе, так старательно пытаясь показать что ждал, что скучал. Всегда.       Сердцебиение Амрита учащается, и нервный импульс проскальзывает под кожей вдоль позвоночника, заставляя вздрогнуть – его тело реагирует на Рэйтана слишком быстро, и всё естество ему не уступает – тягучая, как долгий поцелуй, энергия в ответе тянется на встречу Рэйтану, лишь укрепляя незримую связь.       Стоит Рэйтану окунуться в знакомый обжигающий водоворот энергии, коснуться и мигом сжать Амрита, по-прежнему горячего на ощупь даже сквозь одежду, как порядок вселенских процессов становится правильным в ту же секунду. Для него Амрит вновь на вкус как добротное вино, от которого должен проснуться аппетит – а у Махадевы он зверский, когда дело доходит до слияния. Рэйтан не чувствует сопротивления и даже какого-либо возмущения, чем удовлетворяется сполна, но останавливаться не намерен. Глупо даже допускать, что если он добрался до Амрита Дубея, то успокоится, ограничившись прикосновениями. Махадева пришёл с конкретной целью, и кристально чистое её осознание вытесняет из головы прочие мысли. Он замкнулся на человеческом желании с божественным размахом. Он хочет Амрита прямо сейчас, так сильно, что не может думать ни о чём другом.       Пальцы Амрита вздрагивают, и мигом позже по слуху бьёт звон битого стекла, заставляя Амрита вновь дрогнуть и оторваться от горячих губ. Сожаление Рэйтана об испорченной красивой вещи исчезает так же быстро, как и появилось. Он опьянён неистовым желанием, сосредоточившись на сокрытом в полумраке лице Амрита. На губах, как и прежде почти красных и припухлых от поцелуев. Эти губы уже способны на многое. Воспоминания догоняют помешавшееся сознание, захватывают, напоминая об ощущениях, звуках, манящей пылкости этого рта. Словно вяло сбрасывая пелену наваждения, Амрит переводит туманный взгляд на поблёскивающие осколки возле ног. Рэйтан едва соображает, продолжая крепко сжимать Амрита в плотных объятиях, оставляя на свободе лишь его руки. Он готов заставить всю ненужную одежду исчезнуть по одному пожеланию, но гораздо интереснее заставить самого Дубея подчиниться вновь. Остатки вина медленно впитываются в дорогой ковёр, и Амриту абсолютно всё равно, когда губы его вздрагивают в лёгкой ухмылке:       – Как же я так... Неаккуратно.       И взгляд его плавно скользит теперь по Рэйтану, задерживаясь посекундно на обсидиановых глазах и приоткрытых губах. Смысл едва слышных слов Амрита теряется в горящей стене последнего рубежа здравого смысла аватара порядка.       Рэйтан собирается нарушить правила. Снова. Будучи несколько раз предупреждённым, он намеревается сделать это. И уже предчувствует огромные проблемы. Которые растворяются в глубоком взгляде возникших перед взором изумрудных глаз Амрита. Ему полагалось бы быть в разы ласковее с таким прекрасным цветом глаз, но знатный род Дубеев тем и славен. Все они подобны завораживающему цвету аконита, за которым скрывается яд, способный навсегда остановить и лёгкие, и сердце. Вот только Махадева Рита-Шива бессмертен.       В Амрите слишком много всего, слишком много того, что не выражается словами, и чего он не может показать даже самым страстным поцелуем. Его удивление мешается с радостью, а радость мешается с надеждой, и в этой смеси даже почти не ощутим вкус подспудного... страха. Амрит перебивает поток собственных мыслей осторожным шёпотом:       – Так неужели ты... соскучился?       И быстро понимает, что возможный ответ, или того хуже – тишина вместо него, его может расстроить. Поэтому Амрит поспешно обхватывает ладонями лицо Рэйтана и с решимостью заглядывает в тёмные, и, по своему обыкновению, абсолютно нечитаемые глаза. Смотрит он лишь миг, прежде чем вновь увлечь Рэйтана в медленный поцелуй, будто приглашая остаться, словно давая безмолвное согласие. Пусть даже в мерно бьющемся сердце в груди Рэйтана, по которой Амрит нежно соскальзывает ладонью, нет и половины тех чувств, нет и четверти, и, даже, возможно, совсем малой доли нет всех этих чувств, какие томятся в ускоряющем ритм сердце Амрита.       На новый поцелуй Рэйтан отвечает с ещё большей готовностью, в удовольствии ведя одной из ладоней сначала по талии и вдоль бока Амрита, а после плавно, но стремительно поднимаясь вверх по покатой груди, к его голой шее. Рэйтан хочет касаться вновь, хочет сжать ещё сильнее и вновь услышать, на что способен звенящий голос Амрита, когда Махадева окажется внутри.       Как угодно. Под чёрными одеждами сразу и не видно, но прекрасно ощущается, насколько сильно стоит его член в желании брать, не спрашивая. Брови Амрита лишь на миг взлетают в удивлении вверх, прежде чем губы его искажает ухмылка. Он разрывает поцелуй и смотрит неотрывно Рэйтану в глаза, но мысли его вмиг концентрируются на другом. Он понимает, что Рэйтан его хочет, безмерно и безудержно, и Рэйтан без смущения, часто свойственного людям, показывает это. И Амрит потирается собственными бёдрами о его бёдра в ответ, наслаждаясь и крепкой хваткой, и таким страстным желанием. И паралельно думает о том, что добился. Добился того, чего хотел. Рэйтан пришёл сам, Рэйтан показывает своё желание самостоятельно. Не этого ли так желал Амрит?       Рэйтан расстёгивает воротник одеяний Амрита – и делает это так уверенно, будто этот юноша ему полностью принадлежит. В воспалённом и затянутом человеческой похотью божественном сознании это является исключительной прописной истиной. Амрит ведь сам это сказал. Опустив вторую руку ниже, Рэйтан хозяйски хватает Амрита за ягодицу и прижимает к себе ещё ближе, давая сполна ощутить степень собственного возбуждения. Он шумно втягивает пьянящее дыхание с губ напротив, и глядит абсолютно почерневшим взглядом. Бросив расстёгнутые крючки шервани на полпути, он цепко хватается за край ткани и отворачивает тот в сторону, тут же проникая ладонью под одежду. Сжимает голое плечо начинающего дрожать Амрита и недвусмысленно давит вниз, одним лишь взглядом приказывая сию секунду опуститься на колени. Далее Амрит и сам должен знать, ведь не зря же в прошлый раз так упорно учился. Амриту приходится подчиниться. Чем крепче хватка Рэйтана на плече, чем сильнее его давление, принуждающее опускаться на колени, тем гуще сомнения Амрита в том, что ожидания идут вразрез с реальностью.       Бесспорно – он желает Рэйтана, и собственное явное возбуждение тому аргумент, он желает как впервые, столь же порочно и губительно, но мерзкий червячок сомнений, что требует большего, точит мозг и находит отражение в сверкнувшем непонимании во взгляде Амрита. Чем ниже он опускается, тем Рэйтану сложнее удерживать всё новые и новые образы их прошлой встречи, откликающиеся приятной тяжестью в районе паха, заполняющие разум вместе с тяжёлым запахом духов и привкусом вина, который всё мерещится на языке после долгожданного поцелуя, так и не устроившего чудовищную жажду. Рэйтан охотно ныряет в это вновь, требуя в ответ, потому что может. Амрит приоткрывает губы, стремясь спросить о том, на что не хватит слов, о чём-то, что не может оформить в словесную оболочку, и что так упорно плещется в его сознании, перемежаясь с желанием и всё ещё не отступившим удивлением. Вот только его взгляд...       Едва уловимая горечь в ярких глазах Амрита расходится с привычно наглой улыбкой, заставляя нечто внутри Рэйтана дёрнуться, как струну ситара. Амрит знает, что не получит ответов. Знает, что не сегодня, и, тем более, не сейчас. И в принципе не тогда, когда Рэйтан сам не захочет об этом говорить.       А Рита-Шива по-прежнему не проронил ни слова, нарушая тишину лишь едва слышным утяжелённым дыханием. И тогда Амрит вновь ухмыляется, просто на автомате, не видя смысла в выдаче иных реакций.       – Даже так, Махадева... – едва прикрывая глаза, Амрит проникновенно смотрит в глаза Рэйтана, и медленно, дразняще, едва приближает лицо к его паху, прежде чем так же едва заметно скользнуть языком по губам. – Похоже, тебе всё-таки и впрямь понравилось, да?       Вопрос риторический, и Амрит выбирает такую интонацию лишь в малой надежде услышать хоть слово в ответ. Рэйтан вскидывает бровь. Разве пришёл бы он, если бы не понравилось?       Разве скитался бы так долго по всему континенту в ожидании одного голоса, перекрывающего многие, но так упрямо молчащего. Похоже, выразительного взгляда Амриту достаточно. Не меняя позы, он касается ладонью очертаний напряжённого члена, скрытого под тонкой тканью одеяний Рэйтана. Касается легко, непринуждённо, принимаясь мягко наглаживать пальцами, и, наконец, опускает взгляд, чтобы вновь лицезреть столь демонстративное возбуждение. И его собственное откликается в ответ, застревает комом в горле, прокатывается тёмной энергией по жилам, и даже давит надоедливого червя сомнений. Судорожно выдыхая сквозь плотно сжатые зубы, Амрит, не убирая ладони, теперь, в точности как и в прошлый раз, прижимается и щекой к паху Рэйтана, явственно ощущая твёрдость его члена. Даже сквозь одежду чувствуя его горячее дыхание, Рэйтан властно проводит рукой по мягким кудрям и зарывается в них пальцами, теснее прижимая голову Амрита к средоточию всех своих неудержимых желаний. Воспоминания догоняют всё больше. Амрит с наслаждением подставляется под ласку, вновь пуская в своё сознание мысли о том, как этого не хватало. И чувствует предательское желание видеть в этих жестах нежность, но в них сквозит лишь едва уловимое, сдерживаемое нетерпение, пронизанное похотью, мало привычной для Рэйтана так же, как непривычна внезапная нужда Амрита в нежности. Амрит не хочет на этом зацикливаться.       Пройдясь по его волосам кончиками пальцев, Махадева переходит указательным и средним за ухо, ведёт вдоль линии челюсти и подхватывает Амрита за подбородок. Вздёргивает вверх, заставляя посмотреть на себя вновь. Да только сам Махадева Рита-Шива неотрывно смотрит именно на губы, вишнёвые даже в полумраке. Манящие, одним видом обещающие напомнить, как приятно могут сделать. Рэйтан проводит по нижней большим пальцем, прижимает посередине и слегка дёргает самым кончиком, отчего упругий вишнёвый плод моментально возвращается на место. Однако Рэйтану мало, и он незамедлительно вводит большой палец в преступно знакомую горячую влагу приоткрытого рта, остальной ладонью крепко держа челюсть Амрита и оттягивая вниз. Подушечка пальца придавливает язык, размазывая слюну и едва заметно двигаясь. Амрит не противится, позволяя желаниям, своим и чужим, брать верх, и кивает молча, коротко, едва заметно, прежде чем сомкнуть губы вокруг пальца Рэйтана, принимаясь аккуратно его посасывать. Махадева желает это тело, эти губы, этот рот. Чтобы эти глаза смотрели так всё время. Наваждение ползёт от лодыжек вверх по ногам, всё больше сосредотачиваясь в одном месте. Рэйтан коротко втягивает воздух – громче, чем хотел бы – и выпрямляется ещё сильнее, глядя сверху вниз. Однако его выдаёт взгляд, вовсе не надменный, а жадно пожирающий свою цель в тёмном желании.       Которое запретила Тёмная Богиня.       – Быстрее, Амрит, – убийственно спокойно выдаёт Рэйтан, сконцентрировав остатки самообладания лишь на то, чтобы голос не сошёл на хриплый рокот.       Он сегодня сам не свой. Едва сдерживается, разрываемый между раздражением и желанием нового слияния. Всё большего, так позорно человеческого, поглощающего весь наработанный годами дзен за секунды. Нескольких секунд созерцания Амрита Дубея у его ног – и Махадева весь охвачен невидимым, но ощутимым в сгустившейся атмосфере туманом возбуждения с божественным размахом. Мелко подрагивающие ладони Амрита путаются в конструкции невесомых одеяний, когда он, не прекращая своего занятия, и не позволяя себе отводить взгляда от обсидиана глаз сверху, пытается высвободить наружу член Рэйтана. Заставлять его ждать Амриту не хочется, ровно так же, как и себя самого. Потому что не смотря на все пространные, липкие мысли, он знает, что хочет этого сам. Ощущения Рэйтана раздваиваются между представлением о члене вместо руки и руками на члене, и больше не хочется думать, насколько же они все пагубно человеческие. Предвкушение охватывает Махадеву, заставляя взгляд темнеть и переключаться на цепляющие глаза Амрита.       Изумрудная роскошь, они смотрят с разнообразным спектром чувств. Амрит окрашен переливами яркой сильной ауры, он слишком рад, хоть и пытается сохранить самообладание, и это льстит даже Махадеве, привыкшему к подобному. Амрит его не звал, но вот он, Амрит Дубей, окружённый энергией, уж очень близкой к настоящему счастью. Амрит нетерпеливо отстраняется, выпуская палец Рэйтана изо рта, но лишь за тем, чтобы вновь приблизиться и припасть губами к наконец представшей взору возбуждённой головке члена. Рэйтан не отказывает себе в удовольствии вновь пропустить полюбившиеся тёмные кудри сквозь пальцы. Неистовое желание, сконцентрированное только на этих губах, лишь подстёгивается первыми прикосновениями к пульсирующей головке, заставляя всё тело напрячься ещё сильнее. Амрит покрывает её парой коротких, смазанных поцелуев, и, игнорируя учащённое в новом волнении сердцебиение, обхватывает губами, принимаясь ласкать самым кончиком языка. Упирается ладонями в бёдра Рэйтана, чтобы слегка приподняться на собственных коленях и полностью сконцентрироваться на деле. Но перед этим замирает, вновь поднимая взгляд, и старательно пытаясь уловить реакцию. Сжимает губы плотнее, медленно продвигаясь вперёд, старательно припоминая всё то, чему успел научиться в прошлый раз. В чернеющем обсидиане глаз Рэйтана Амриту привычно тяжело уловить поток мыслей, или хотя бы одну из них. Но он продолжает смотреть внимательно, смакуя на языке терпкий вкус, и открывает рот шире, тягуче медленно вбирая член глубже. Убирая густую чёлку прочь с его ровного лба, Рэйтан углубляет дыхание. Пальцы сжимаются сами собой, когда он видит и прекрасно чувствует старания. Чувствует ответное желание, пробирающееся куда-то глубже, сквозь телесные позывы, сковывая цепями изнутри.       Привязывая к себе.       Рэйтан живёт достаточно давно и долго, чтобы понимать, что происходит. Амрит привязывает и привязывается, сам того не подозревая.       – Я же сказал... – шепчет Рэйтан, величественным жестом переводя ладонь на макушку Амрита. – Быстрее.       Он надавливает, не терпя возражений, весь охваченный рвением вновь оказаться внутри. Обласканный горячим языком, член проскальзывает глубже, туда, где жаркая теснота пробирает насквозь от желанного удовольствия. Рэйтан толкается внутрь, войдя всей длиной, и задерживается буквально на секунду, стиснув волосы в ладони и зафиксировав голову Амрита. Хриплый прерывистый звук выскальзывает из горла Амрита, прежде чем с ожидаемо нахлынувшей нехваткой кислорода в уголках глаз скапливаются слёзы. Он жмурит глаза рефлекторно, и к лицу его приливает жар, соизмеримый тому, что новой волной поднимается к паху. И пальцы Амрита сами собой крепче сжимают тонкую ткань одеяний, когда он открывает глаза, и секунда, в которую он не может вдохнуть, словно растягивается, когда он своим мутнеющим взглядом встречает взгляд Рэйтана.       Чёрный, поглощающий, принуждающий и приказывающий, без единого намёка на нечто, о чём в тайне мечтает Амрит, и что по-прежнему упорно в себе или игнорирует, или попросту не понимает.       Громкий выдох вырывается из его груди, переплетаясь уже с чуть более мягким тоном, когда Рэйтан ослабляет хватку и оттягивает его голову назад. Амрит вдыхает позволенный кислород так же быстро и прерывисто, отчего слегка начинает кружиться голова, он выпускает член изо рта, и закашлявшись, упирается руками в пол. Взгляда, тем не менее, не отводит, и уж тем более не стремится показать, что такой грубости от Рэйтана он мало ожидал.       – Молодец... – ладонь Рита-Шивы мягко проходится по волосам Амрита, не преминув вновь придавить, но уже не так сильно. – Способен на мастерство.       Махадева слишком увлёкся обжигающим языком, тугой змеёй ласкающим его член, но намерен прочувствовать в этом мастерстве настоящие вершины.       – Редко можно увидеть тебя таким нетерпеливым, Рэйтан, – хрипло шепчет Амрит, стирая большим пальцем дорожку слюны с уголка рта, но ухмыльнувшись, добавляет ещё тише: – ...как пожелаешь.       Удовлетворение растекается по телу и разуму Рэйтана, когда в развязных жестах и привычной браваде Амрита он видит искомое – покорность. На задний план отступает и смутная тревога, и странная грусть, терзавшие Махадеву столько времени. Всё тот же разнузданный Амрит всё так же готов опускаться перед ним на колени, и ничто этого не изменит. Никто не изменит.       Рэйтан вглядывается в яркие прекрасные глаза, полные верности, и едва ли видит хоть что-то за собственным всё нарастающим желанием. Красный туман похоти выделяет из образа Амрита самые конкретные детали: слипшиеся густые ресницы на уголках глаз, блестящие от слюны губы, изгиб талии и бёдер, которые не скрыть даже под просторными одеждами... Амрит крепко сжимает ладонь на напряжённом члене и уже увереннее берёт его в рот, подключая и губы и язык, наращивая темп движений, прикрывая глаза с дрожащими ресницами, но не заглатывая слишком глубоко – пускай Рэйтан сейчас непривычно не сдержан, но ведь он сам учил делать это размеренно. И на новом движении, старательно расслабляя горло, и чувствуя тесно проскальзывающую головку, Амрит вновь открывает глаза, следя за Рэйтаном.       Всё же, никогда в этой жизни он не старался для кого-то так сильно, тем более подобным образом, и весьма вряд ли будет стараться для кого-то другого.       Махадеве хорошо. Настолько, что он не замечает, как в безмолвной похвале в который раз проводит ладонью по кудрявым волосам. Амрит научился, даже слишком быстро, отчего в удовольствии немеют бёдра, а дыхание становится всё чаще и глубже. Или же виной тому нечто иное. В глазах Амрита он видит всё ту же предельную самоотдачу, и, к сожалению для остатков собственного благоразумия, понимает, что ему этого... мало.       Что его человеческая оболочка грубо требует и требовала всё это время вернуться в слияние, от силы которого всеобщий поток энергии ещё долго ловил остаточные волны. Уже вовсе привычным жестом Рэйтан слегка оттягивает голову Амрита назад и проводит по горячей щеке свободной ладонью. Берётся ею за пульсирующий член, вызывая новые приливы возбуждения от касаний прохладных пальцев, и скользит натянувшейся головкой по припухшим губам. Как ни старается Амрит, для Махадевы ничего не затмит их первый раз. Рэйтан пытается вспомнить сквозь давящую пелену наваждения, почему от этого отказался.       Почему же? Потому что это запретила Кали? Кали что-то запретила... Шиве?       – Достаточно, – коротко говорит Рэйтан и не терпит промедления, цепко подхватывая Амрита под локоть и поднимая на ноги.       Или же виной тому сам Амрит, по своей человеческой природе попросту неспособный выдержать столько?       Знакомые чёрные полосы вновь окутывают его ауру, а в ушах Рэйтана будто наяву вот-вот зазвучит властный женский голос.       Не смей, Махадева. Не смей ослушаться Меня.       Едва заметно сдвинув брови, Рэйтан берётся за плечи Амрита и разворачивает того спиной к кровати. Никто не смеет что-либо ему запрещать. Руки его давят, принуждая Амрита сесть, однако внутри вскипает злость, с готовностью оплетая лишь растущее возбуждение. Рэйтан тянется к воротнику своего шервани, плавно расстёгивая пуговицу за пуговицей.       Он – Махадева Рита-Шива, берущий кого угодно, если пожелает.       Покончив с застёжками, он синхронно берётся за края на плечах и опускает руки вниз. Чёрная ткань с шорохом сползает к ногам, заставляя длинные волосы струиться по голой груди. Человеческое тёмное возбуждение в Рэйтане будто поглощает божественную суть, обретая чудовищную силу. Он давит ладонью на грудь Амрита, вынуждая того улечься, и нетерпеливо подцепляет и дёргает хитрую сеть из завязок на лёгких одеждах. Он всё ещё может заставить эту материю просто исчезнуть в любой момент, однако теперь каждым своим движением будто стремится показать, что в достаточной степени уверен в своём желании.       Тем более, что дар, принесённый Амритом Дубеем, имеет огромную цену. Тот принёс в дар всего себя.       Рэйтан хватается за полы его расстёгнутого верха и едва ли не резким движением разводит в стороны, натягивая дорогую ткань и обнажая ровный рельеф смуглой груди. Чем больше открытого тела он видит, тем сильнее убеждается в словах, слетающих с губ в повелительном тоне:       – Этой ночью я желаю тебя полностью.       Рэйтан склоняется ниже, опираясь коленом на край кровати, и откровенно собственнически проводит обеими ладонями от низа живота Амрита вверх, вдоль груди и выше, забираясь под смятую одежду на плечах. Тело Амрита само тянется навстречу Рэйтану, само собой изгибается под уверенными движениями. Он не противится, не видя в этом смысла, не имея к этому желания. Желание у него другое – и сейчас, когда ладони Рэйтана холодят обнажённую кожу его груди до мурашек, оно туго стягивается в крепкий узел, где вместо нитей привычные цепи. Энергия отзывается, ступает на встречу Рэйтану, тянется к его силе, и разве Амрит не этого желал? Разрозненные мысли тревожат сознание Амрита теперь лишь на задворках, уступая физическим ощущениям. Ощущению этой близости, которой Амрит хотел, к которой рвался сам, которой боялся, но которую всегда даст и примет. Просто потому, что иначе больше не может. Не хочет.       Он помогает Рэйтану высвободить себя из плотной ткани одеяний с едва заметным нетерпением, сверкнувшим во взгляде, когда глаза его и ладони скользят по обнажённой груди полубога. И не находится с ответом. Так непривычно и странно, но ни один комментарий даже не вертится на языке – нужны ли они, если Амрит знает – Рэйтан видит всё сам. Видит, понимает, и поступает лишь так, как сам того пожелает. Амриту впору бы его ненавидеть, да вот только...       – Подожди, – наконец срывается с губ Амрита, и звучит несколько взволнованно. – Может, нам стоит для начала...       Что, Амрит? Для начала поговорить? Объясниться? О чём-то договориться?       Даже в его собственных мыслях это звучит нелепо, не говоря уже о том, насколько нелепа сама идея этого для Махадевы. Но нечто гложет Амрита, гложет всё равно, фоново, подспудно, то самое нечто, которое упорно игнорируется, подавляется, и в такие моменты обретает вкус дёгтя в бочке мёда.       Рэйтан всматривается в драгоценные камни глаз, так и не понимая, что именно хочет услышать Амрит. Как смеет тот его останавливать. В его разуме не остаётся ничего, кроме давящей черноты желания, которое делается лишь сильнее от прикосновений холёных ладоней к собственной голой груди. С каких пор Махадева так чувствителен, что от мест касаний энергия Амрита электрическим током забирается прямо под рёбра?       Желание не меняется, разрастаясь и концентрируясь. Рэйтан уже сказал всё, что нужно, и повторять не будет. Его лицо непроницаемо, и только губы смыкаются плотнее, а дыхание утяжеляется с каждой новой секундой промедления, милостиво дарованной Амриту. Но теперь Амрит мягко упирается ладонями в грудь Рэйтана, заставляя того притормозить, и заодно давая себе время на раздумья. В обсидиановых глазах Амрит не видит собственного отражения, видит лишь отражение неуёмного божественного желания и нетерпения. Махадеве не нужны слова, когда сама аура Амрита пылает алым цветом и подёрнута чёрным туманом, чему виной даже не запреты Кали – тот сам блокирует, сам сдерживает страсть. Слова не нужны, ведь Рэйтан способен невербально почувствовать весь клубок спутавшихся эмоций. И откликнуться на них внутренним слабым уколом вины.       Ему хочется, чтобы Амрит замолчал. Чтобы не смел так смотреть. И Рэйтан готов самостоятельно закрыть его рот ладонью, но решает сделать это иначе в тот самый момент, когда новые прикосновения бьют разрядом прямо в голову. Пальцы Амрита излюбленно зарываются в шёлк чёрных волос Махадевы, путаются в них и подрагивают, словно бабочка, попавшая в паучьи сети. Амрит так и не находит нужных слов.       Только шумно дыша, пробегается языком по своим губам, пропуская сквозь кончики пальцев незримую давящую энергию. Махадева Рита-Шива теперь весь наизнанку: божественное сознание подчинено желаниям примитивной человеческой оболочки. Он неистово хочет Амрита, когда склоняется и целует вновь, с неутолимой жадностью от созерцания того под собой. Вновь, не в видениях, а наяву, с теми же мягкими губами, с таким же сладковатым привкусом вина на них и с той же пылающей энергией, которую Амрит зачем-то пытается подавить. Глупо и безуспешно. Рэйтан прикрывает глаза, углубляя долгий поцелуй и отводя в сторону кудрявую чёлку. Эти волосы всё такие же приятные на ощупь, когда его собственные длинные змеями сползают по голой спине на кровать. Это тело всё так же легко откликается на любые движения, когда вторая рука скользит вдоль груди и живота Амрита вниз, тут же обхватывая между ног. Чувство собственности захватывает Махадеву, и он медленно сжимает пальцы, давяще поглаживая выпирающий из-под ткани брюк член Амрита и принуждая того сильнее развести бёдра.       Рэйтан желает Амрита настолько, что ему абсолютно безразличен последующий гнев Тёмной Богини. Ничего больше не имеет смысла – только энергия Амрита и собственная безграничная жажда.       От очередного, особенно жгучего сигнала со стороны собственного паха, Рэйтан разрывает поцелуй и вновь замечает эти глаза. Вздёргивает подбородок, едва различая их за густой пеленой наваждения. Он не в состоянии считаться с возможной печалью Амрита, раздражаясь на внутренние еле заметные угрызения, и потому отрывистыми движениями быстро расстёгивает пуговицы на застёжке под ладонью. Вновь поднявшись, Махадева предплечьем откидывает волосы обратно за спину и старается – очень старается – смотреть куда угодно, но не в глаза Амрита. Роскошное убранство спальни смешивается в один вычурный узор, не радующий, а лишь раздражающий. И в следующий миг Рэйтан одним махом переворачивает Амрита на живот, чувствуя внутреннее облегчение вкупе с новым приливом жаркого желания. Обеими руками он берётся за ягодицы, тут же их сжимая и вдавливая Амрита в кровать, но даже не замечает, как в нетерпении прикусывает губу и с шумом втягивает воздух. Человеческое в нём обрело свою власть.       Задохнувшись от неожиданности, Амрит теперь может лицезреть лишь собственное постельное бельё, лишившись возможности смотреть в глаза Рэйтана, и, похоже, лишившись призрачного шанса услышать хоть что-то вразумительное в ответ. Рита-Шива не говорит – он молча делает, беспрекословно, впрочем, как и всегда, и нетерпеливо, что по-прежнему удивительно. Но Амрит думает не об этом. Когда его разгорячённую кожу холодит от почти грубых касаний, и когда нутро откликается на это, когда энергия почти искрит в воздухе, он отстранённо думает лишь о том, как чёрный клубок в груди, состоящий из мыслей и переживаний, лишь увеличивается в объёмах; как давит на лёгкие, заставляя закрыть глаза и плотнее сжать губы. Заставляя замолчать и подчиниться. И вороху болезненных чувств, и исступлённому возбуждению, и, в конце концов, самому Рэйтану. Который прямо сейчас окончательно даёт понять свою волю и отношение к её исполнению. Вряд ли у Амрита есть выбор – и даже будь он, вряд ли бы Амрит им воспользовался.       Сместив ладони на его бёдра, Рэйтан рывком подтаскивает Амрита к себе, заставляя опереться на колени, и стягивает расстёгнутые брюки вместе с нижним бельём, чтобы сразу схватиться точно так же, но уже за голую кожу. Пальцы Амрита сжимают простынь, и зубы он сжимает ещё крепче, лишь бы не издать лишнего звука – от чувства собственной ли гордости, или от нежелания выглядеть столь беспомощно перед Рэйтаном? Которого это вряд ли волнует, он явно наслаждается видом, явно предвкушает. Амрит не понимает, боится ли – он знает, что будет больно, но хочет. Всё равно хочет, как всегда хотел. И совсем не хочет чувствовать как в груди ворошатся неразборчивые чувства.       Амрит обжигает Рэйтана этим скопом мыслей и эмоций, но тому не хочется отпрянуть, а наоборот – хочется касаться только больше. И Рэйтан сам себе это разрешает. Прижавшись плотнее, он плавно проходится всей длиной затвердевшего члена между ягодиц и сбивается в дыхании, ловя эйфорию от одного только предчувствия, как окажется внутри. Возможно, их ауры в своей привычке начали сливаться воедино, игнорируя глупые преграды человеческих тел и дум, а, может, и сам Махадева улавливает одно из самых нежелательных проявлений божественного разума – но он будто всё вокруг видит в призывно дурманящем красном оттенке. Он не скрывает, что обретает самое настоящее божественное безумие. Иначе он никак не объяснит, почему смуглые изгибы молодого тела вызывают столько эйфории. Махадева безумен, сверкая искренним помешательством в глазах, тёмных от несоизмеримо с человеческим огромного желания. Получив своё, он сосредоточен на плотных касаниях, отстранившись и продолжая снимать с Амрита оставшуюся одежду. Махадеве крайне важно показать, что это тело принадлежит ему. Что его, а не Кали, Амрит будет слушать, его рукам будет повиноваться, и длинные пальцы Рэйтана сильнее, чем прежде, впиваются в напряжённые бёдра. Должно быть, Амриту оттого может стать больно, но его внезапный тихий стон в тишине и полумраке свидетельствует лишь о его нетерпении.       – Что же ты медлишь?       Голос Амрита вздрагивает, рассекая тишину тонким лезвием отчаяния. От желания и нетерпения ли?       Тем не менее, он оборачивается, бросая взгляд через плечо – и во взгляде этом скрыта такая палитра эмоций, что воздух вокруг словно сгущается, или то лишь кажется Амриту, потому что от тянущего желания тело бросает в жар, и даже отсутствие одежды не помогает. Рэйтан позволяет себе лёгкую ухмылку, но в этот же миг отрывает взгляд от переливов лунного света на влажной шоколадной коже. И он видит эти глаза вновь. От которых мигом неуютно, а под монолитом собственной похоти мелкими коготками скребётся назойливая мысль.       Люди... Их тела крепче, намного крепче, чем кажутся, раз у самого Махадевы появился аватар. Но их души проще, изменчивее, и в разы более хрупкие. Оттого порой и похожи на хрустальный бокал, чьи осколки всё ещё лежат на полу и будто неведомым образом отражаются в блестящих глазах Амрита.       Рэйтан приподнимает бровь и слегка отодвигается. На первый взгляд может показаться, будто он и вовсе передумал, но это впечатление лишь на секунду, ведь одна из его рук достаёт из кармана брюк флакончик с откидной крышкой и золотистым масляным содержимым, а вторая с нажимом ведёт от копчика Амрита и вдоль позвоночника, принуждая того сильнее выгибаться в пояснице. Рэйтан передвигается вбок для большего удобства, раскрывая флакон и переворачивая содержимое на пальцы. Он играет в человеческие игры всё больше и больше, хоть без труда может проникнуть в Амрита и без стольких подготовок. Он точно сходит с ума, и Махадеве это слишком сильно нравится. Ароматные капли маслянистой жидкости падают на ягодицы Амрита, и в следующий миг вторая рука Рэйтана добирается до тыльной стороны его шеи, зарывается в волосы, плавно вжимая в кровать и заставляя локти разъехаться шире.       Новый подход Рэйтана лишь больше вводит Амрита в ступор, он невольно сжимается, чувствуя напряжение в мышцах от неловкой позы, чувствуя покалывание от касаний, и подрагивает от холодящей кожу жидкой субстанции. В бессилии закрывает глаза, вдыхая поглубже, и почти сразу дыхание задерживает, вслушиваясь во вкрадчивый низкий голос.       – Я не медлю, я требую.       Рэйтан склоняется над подставленным ухом Амрита. Намеренно, чтобы коснуться горячими губами мочки и виска. Специально, чтобы не видеть его глаз.       Голос Махадевы, по-прежнему сам по себе, обладает удивительно подавляющей силой; силой, с которой Амрит сейчас не может и не хочет бороться. Ему остаётся лишь отбросить свои попытки добиться от божества чего-то, что божественному непостижимо. И эта мысль кажется единственной разумной, особенно когда по телу бегут непроизвольные мурашки от горячего шёпота, и с губ Амрита вместо слов срывается подобие тихого стона; он судорожно выдыхает, и возбуждение, до этого будто поставленное на короткую паузу, нападает с новой силой.       – Я тебе повелеваю, Амрит.       Имя, такое привычное для вхожего в семью Дубеев Рэйтана, он смакует и перекатывает на языке, а облитые пальцы тем временем проходятся между ягодиц, щедро обмазывая, и рука его соскальзывает на напряжённый член Амрита – уверенно и коротко, словно желая напомнить о своём контроле.       – Дай мне всё то же, о чём клялся с первого раза.       – ...как пожелаешь.       Сбивчивые слова Амрита сразу сменяются на тихий полурык и столь же тихий, явно сдержанный стон, когда он старательно пытается расслабиться для пальцев Рэйтана, медленно проникающих внутрь. Теперь уже методичный подход распаляет Амрита лишь сильнее, накаляет нетерпение, постепенно стирает из сознания тревоги, оставляя там лишь желание наслаждаться. Наслаждаться тем, что угождает божеству. Рэйтан лишь на пару сантиметров вытаскивает пальцы, чтобы сразу с чувством погрузить обратно. Отпечаток изумрудных глаз Амрита, в которых помимо привычной задиристой искры застыло ещё и нечто жалостливое, раздражает божественное сознание, но быстро исчезает, когда Рэйтан сосредотачивается на коротких поцелуях около уха и в подставленную шею. Покорность Амрита, удивительно чётко показывающая за напускным бунтарством истинную суть жреца перед божественной волей, вознаграждается сразу же – Рэйтан выпускает его волосы, вслушиваясь в причудливый манящий тембр голоса, переливающегося стонами.       Но последующее звучание побуждает его только сильнее прижаться губами к мокрой шее Амрита, провести по ней кончиком языка, раззадоривая на более громкие выдохи вместе с растягивающими движениями пальцев. Сознание Махадевы соскальзывает с тонкой грани разумности так же легко и под действием той же силы, что стаскивает людей с края обрыва, стоит тем беспечно засмотреться вниз. Амрит под ним слегка вертит головой, и вместе с волнистым шёлком волос по лицу лёгкие Рэйтана заново переполняются сводящим нутро пряным запахом вишни. В эту секунду он абсолютно уверен, что Амрит действительно принадлежит ему целиком, и потому сжимает освободившуюся ладонь поверх его кулака, стиснувшего простынь, порываясь скорее оказаться внутри. Амрит вновь и вновь сжимает простынь, пока та в отместку едва ощутимо царапает щёку, и растворяется слишком быстро в непривычных, но знакомых острых ощущениях. Он со слишком большой готовностью погружается в эту пучину вновь, самозабвенно и самостоятельно прогнувшись, слишком поспешно отбрасывает предрассудки и свою зудящую тревогу, и слишком уверенно отметает рациональную мысль о любых последствиях.       Они оба очевидно хотят этого слишком сильно, раз готовы забываться среди бесконечных волн сладостного возбуждения.       Рэйтан вслушивается в тяжёлое дыхание Амрита, как в симфонию, предвкушая её нарастание, и с коротким поцелуем в тыльную сторону шеи плавно вытаскивает пальцы. Собственный член так прозаично и человечески сводит от возбуждения, что Рэйтан отстраняется, ведомый одними инстинктами собственной оболочки. Или же чем-то поболее? Длинные тёмные волосы змеятся по голой спине Амрита, когда Рэйтан крепко берётся за его бёдра и сдвигает, заставляя расположиться уже вдоль кровати. Открытым и поверженным перед Махадевой, сжимающим длинные пальцы на смуглой коже сильнее и одной рукой берущимся за свой пульсирующий член. Огонь дикой жажды разгорается в его груди, на что люди попросту не способны. И Рэйтан в безумном предвкушении давит головкой на влажный проход, прикрывая глаза и шумно выдыхая сквозь приоткрытый рот.       Роскошная кровать – это его алтарь, распалившийся от ласк Амрит – это принесённый дар для Махадевы. Кто ему запретит?       Жаркая петля сжимается всё плотнее, вызывая возбуждённую дрожь во всём теле по мере того, как член всё глубже оказывается внутри. Тишину, что нарушается лишь сдавленным дыханием и влажными звуками, разрезает по истине несдержанный стон Амрита. Тот распахивает глаза, и пальцы его теперь до белеющих костяшек сжимают успевшую стать влажной ткань простыней. Он вынужден прогнуться сильнее под крепкой хваткой пальцев Рэйтана, и смириться с тягучей, не смотря на подготовку, болью, от которой немеют кончики пальцев и напрягаются мышцы ног. Рэйтан вновь крепко держит Амрита за бёдра, подтаскивая к себе и давя глубже, а сознание его возвращается в пронизывающую эйфорию того раза, когда Махадева позволил человеческому захватить себя целиком. Он рвётся к этому вновь.       «И что ты мне сделаешь, великая богиня?» – надменно проносится в его голове и растворяется в водовороте тянущего удовольствия.       И Амрит или рычит, или скулит – он не сдерживается, позволяя сгусткам энергии почти осязаемо пронизывать всё свое естество. Для Амрита слишком много разрозненных ощущений, физических и неосязаемых, и некоторые из них полярны по своей природе, для него всё это – слишком.       Войдя полностью, Рэйтан хочет задержаться, но единолично позволяет себе всё больше и больше. Вцепившись в мягкую и влажную кожу, он так же плавно выходит наполовину, ощущая контрастный холод после жаркого нутра, и тут же проталкивается обратно сквозь шум собственного дыхания и короткий скрежет зубов.       – Великолепно... – тихо говорит Рэйтан, и голос его идёт глубоко из груди, наполняясь оттенками неистовой жажды.       Только теперь он сполна может прочувствовать, как давяще узко и горячо внутри Амрита, и оттого в последующих плавных и жёстких движениях не останавливает себя. Амрит стонет хрипло, прогибается и покорно позволяет члену Рэйтана скользить глубже, он принимает всю длину, и, лишь закусывая губу, почти самостоятельно движет бёдрами навстречу новому движению. Не претендуя на контроль, но желая показать собственное вожделение. Отчаянно стараясь доказать свои собственные слова, сказанные когда-то.       Рэйтан крепко сжимает челюсти, свысока окидывая властным взглядом изгибы и рельефы голого тела, которое Амрит ему вручил. В этом сомнений нет ни на секунду – Амрит в его власти, готовый отдаться, подставиться, и не скрывающий таковых желаний, отчего их обезумевшие энергии сплетаются и сливаются в одно. Нечто тёмное, охватывающее до помутнения в глазах и мурашек по спине. Махадева в полном восторге. Он дорвался и вновь жадно впитывает все будоражащие звуки, на которые Амрит, оказывается, способен. Амрит будто и сам теряет человеческий облик, а оттого только сильнее приманивает к себе. Рэйтан вцепляется в упругую ягодицу и сжимает, второй рукой продолжая буквально удерживать его тело на месте. Настолько сильны эти движения, когда Махадева всё больше соблазняется и желает получить ещё больше.       Амрит хочет позвать Рэйтана по имени, хочет услышать собственное – лишь бы так непривычно нежно сделать этот долгожданный момент ещё более интимным, ещё более чувственным, но из его горла вырываются лишь полухрипы и полустоны, заглушаемые касаниями тела к телу, развратными звуками. Каждый новый рывок и проникновение вглубь отбиваются в груди Рэйтана вспышками удовольствия, что расстилается по всему напряжённому телу и вновь собирается в паху, концентрируя все мысли только на давящем тепле внутри Амрита. Живом, настоящем. Человеческом. Амриту кажется, что тело слабеет от возбуждения, волнами пульсирующего под кожей, от которого собственный эрегированный член обильно сочится естественной смазкой, но мигом позже почти физически чувствует незримый стальной обруч на шее.       И о том, что это значит, он догадывается сразу, на очередном несдержанном стоне. Богиня Кали слишком очевидно против подобного соития. В этот раз её слишком явно не устраивает расклад событий. Но закусывая губу, Амрит взывает вовсе не к ней:       – Махадева... – и сталь обруча словно сжимается крепче, заставляя простонать почти болезненно. – Рэйтан, ты... чувствуешь?       Амрит знает, что полубог поймёт, наверняка, о чём идёт речь. Но ещё сильнее уверен он в том, что Рэйтан решит трактовать это по-своему, и вряд ли захочет брать во внимание. А потому Амриту сейчас остаётся лишь смириться с последствиями неизбежного, мысли о котором выбиваются из головы с каждым новым движением члена внутри, с каждым новым исступлённым выдохом.       Очевидно, что Амрит едва выдерживает подобный натиск, обращаясь почти неузнаваемым от страсти голосом, но оттого пронизывающим Рэйтана насквозь. Вызывающим единичный, но ощутимый укол в чёрной глубине по левую сторону его груди. Махадева приостанавливается, оставаясь внутри и упиваясь охватившей член жаркой узостью. Он не то, что чувствует, он прекрасно видит нити и скопления инородной энергии, полной ярости и гнева.       Богиня вне себя, со свойственным размахом, на что Махадева секундно охватывается злостью. Не по причине какого-то человека, которого великие боги зачем-то не поделили. Рита-Шива злится оттого, что неспособная наказать его самого, Кали из мелочности бьёт, куда дотянется – по своему же жрецу.       Или же в Рэйтане от таких рассуждений говорит человеческое? Амрит служит ей, такова его миссия, и за вероломство он должен быть наказан, однако... Однако Махадева этого не допустит.       Цепляясь за блестящие от напряжения плечи, он притягивает Амрита к себе одним плавным движением, заставляя прижаться того спиной к своей голой груди и слегка осесть на ноги. Колени Амрита оттого раздвигаются только шире, что не может не вызвать новую волну возбуждения поверх божественной злости. Крепко обхватив его поперёк груди, Рэйтан свободной ладонью цепко хватается за подставленное горло. Столь плотный контакт вызывает массу воспоминаний, сбивая с толку и возвращая к простой человеческой похоти. Весь этот перепутанный клубок медленно, но верно сводит с ума.       – Впусти меня, Амрит, – шипит Рэйтан, крепче сжимая пальцы. – Откройся полностью, сейчас же.       Его угрожающе сощуренные глаза светятся белым в темноте, светится и рука, из-под которой по коже цвета молочного шоколада расползаются такие же ослепительные точки, завитки и геометрические узоры мехенди, охватывающие шею плотной цепью.       Помутнённый взор Амрита, с кровавыми пляшущими искрами, упирается в потолок, когда он на выдохе запрокидывает голову. Он позволяет Рэйтану всё, позволяет больше, чем самому себе. И он знает, что тот делает. И знает, чем это грозит им обоим. Знает, и настойчиво продолжает отказываться от этого знания. Потому что Амрита сполна удовлетворяет единственно важное сейчас знание – Махадеве хорошо с ним. С ним, не с кем-то другим.       Пускай сознание Амрита крошится, и тупая, настойчивая боль давит на виски, а незримая сталь теснее сжимает горло – но поверх неё ладонь Рэйтана, а сам он прижимается так крепко, словно и правда в этот миг способен... любить. Так хочет думать Амрит.       Махадева Рита-Шива в эту самую секунду делает вещь, способную развязать настоящую войну. Вещь, абсолютно ненужную мудрым божествам, привыкшим смотреть на людей свысока и полностью беспристрастно. Но ему нужен именно этот человек. Ему нужен Амрит. Энергия Тёмной Богини жжёт ладонь Рэйтана в ответ, сопротивляясь изгоняющему свету, но всё ещё недостаточно сильна. Кали не пробудилась, а без перстня Дубеев не может появиться даже видением. Махадева же давит беспощадно: не столько физически, сколько раз за разом пропуская через Амрита колющие волны своей энергии. Собираясь воедино с ощущениями тела, разум Рэйтана растворяется в накатившем желании. Амрита он отберёт, и никто ему не помешает. А если Кали не отдаст своего жреца на один вечер, то Махадева принципиально приложит все силы, чтобы вырвать его из чёрных когтей навсегда.       Пальцы его оглаживают шею Амрита, а Рэйтан приподнимается вместе с его телом, плавными и глубокими толчками входя вновь. Кто угодно такой натиск не переживёт без последствий, но в Дубее Махадева не сомневается.       И едкая тьма, давно поглотившая душу Амрита, сейчас заявляющая свои права, вдруг будто шипит, скалится, но делает шаг в сторону. Рваный треск крошащейся тёмной энергии звучит прямо в разуме Махадевы, вызывая само торжество и новый прилив сил. Вспыхнувшие красным глаза Амрита тухнут, а вычурная вязь из белоснежных символов расползается не только по шее, но и на плечи, переливаясь в темноте, окутывая и оплетая со всех сторон. Рита-Шива косит взгляд в сторону, когда нечто незримое проносится мимо. Нечто, поглощённое яростью и невидимое даже для его глаз.       Отступила. Он шумно выдыхает, в ликовании позволяя себе лёгкую полуулыбку. Как же иллюзорны стали эти запреты, раз их оказалось так легко преодолеть.       Амрит стонет и насаживается глубже на член Рэйтана – и эта боль не сравнится с той, что терзает его душу. Но обе они несравнимы с безумным наслаждением. И в этот же миг сознание Махадевы идёт трещинами, сквозь которые прорывается слабый голос Амрита.       — Рэйтан, – вновь зовёт Амрит. – Рэйтан...       Пронизывающая божественная энергия рассыпается на осколки, а мехенди мигает пронзительно ярким светом и растворяется на тёмной коже. Рэйтан шире распахивает потухшие глаза, обнаруживая мягкую ладонь Амрита на своей щеке. Тьма рычит, но бесполезно топчется на месте, метит острыми когтями в душу своего жреца, но не дотягивается. Амрит стонет ещё громче, и боль обрывается. Гордо качнув головой, тьма, а вместе с ней и власть Кали, рассыпается, оставляет Амрита в покое. И Амрит всё ещё знает – она вернётся.       Но не сейчас, не в моменте, когда ему кажется, что он собственную душу готов выменять на эту близость с Махадевой. Не сейчас, когда в его сознании лишь его имя, а по телу, снаружи и внутри, лишь его присутствие. Амрит до боли закусывает губу, поворачивает голову вбок, и ловит губами дыхание Рэйтана. Словно просит о поцелуе. Он подстраивается под этот темп, и двигается так, как никогда бы в жизни не сумел – но отчаянно желает сейчас.       Земное имя дёргает за нервы Рэйтана, вызывает странные внутренние импульсы. Он не в состоянии объяснить, что за благостное чувство пытается пробиться в ответ на чувственные прикосновения и молящий голос. Он тянется к жаркому дыханию Амрита, будто это самое верное решение в несоизмеримо огромной жизни божества. Он отдаёт поцелуй с не менее чувственным рвением, переместив ладонь с шеи и разворачивая Амрита за подбородок. Нависает, целуя глубоко и тягуче, отчего волна длинных волос сползает на тёмную грудь, словно занавешивая их от посторонних глаз.       Которых больше нет. Кали ушла, но вместе с тем всеобъемлющее чувство охватывает Рэйтана всецело, только увеличивая жар в груди. Он уже делал такую ошибку. Но никогда он не сталкивался с таким масштабом веры и желания отдаться, на которые вот-вот готов дать ответ. Рэйтан целует крепче, сплетая их влажные языки, и плавными толчками движется глубоко внутри, отчего новое слияние приобретает божественные масштабы, превращая тела в нечто единое.       Рэйтан знает, что это за чувство. Именно оно нанесло ему непоправимый вред в прошлый раз, а теперь, после своего долгого изгнания, вернулось ещё более гигантским и монструозным. Рэйтан не хочет отрываться от жарких губ Амрита, равно как и прекращать это наслаждение.       Но больше он черту не переступит. Не прочерченную Кали, а свою личную, за которой раскинулось целое кладбище, выстроенное одной лишь девушкой. Целое кладбище надежд на человеческую... любовь.       От одного только появления этого слова Рэйтан хмурится и тотчас прекращает поцелуй. Отрывается, возможно, слишком резко, но его это мало волнует. Заигрывания с человеческими чувствами никогда не доводили до чего-нибудь хорошего. То ли дело – власть желаний человеческого тела.       Не говоря ни слова, Махадева соскальзывает ладонью вдоль груди и живота Амрита, обводит бок и давит на поясницу, опрокидывая того обратно щекой на подушки. Собственное дыхание сбивается от предвкушения, и Рэйтан хватается второй рукой за бедро Амрита. Усиливает давление, постепенно увеличивая скорость движения, и сосредотачивается на себе, позволяя обретённой единоличной власти и давящему скользкому жару вокруг пульсирующего члена уносить подальше от условностей людской реальности. С губ Амрита срывается очередной дрогнувший, но смиренный выдох. Он не в состоянии противиться, не в состоянии отвечать должным образом физически, но он всецело отвечает душой и крупицами сознания. Он душит протяжный стон в подушке, жмурится от переизбытка ощущений, когда Рэйтан начинает вдалбливать его в постель ещё сильнее. Грубее, ненасытнее. И будто бы даже механически, на что губы Амрита, всё ещё хранящие след чувственного поцелуя, болезненно обжигает.       Словно напоминая о том, что любовь божественному противоестественна.       Но наслаждение неумолимо. Пускай уже истерзанный спорами богов, Амрит добровольно сейчас терзается под Рэйтаном, прогибается в спине, позволяя входить глубже, набирать темп. И боль эта настолько тягучая, что почти сладкая, и будто красной нитью тянется из грудной клетки к столь манящей энергии Рэйтана. Полыхнувшая огненными змеями похоть оплетает тело Рэйтана, забираясь под лопатки и рёбра, напоминая и демонстрируя во всех деталях – это может быть приятно. Настолько, что оторваться Махадева никогда не захочет, ведь блестящая спина Амрита выгибается слишком красиво. Его полный эмоций голос должен звучать громче, а неистовый поток чувств не изобразит даже самый талантливый художник. Способен это увидеть только Рэйтан, не останавливаясь ни на секунду и не жалея сил на то, чтоб сдавить бёдра Амрита сильнее, войти глубже, слиться с его огнём и окончательно подчинить себе. Амриту больше не кажется, что их двоих сковывают цепи, ему приятнее думать что их связывают узы. Особенные. Обречённые.       Хотя бы потому, что на новом грубом движении Амрит стонет болезненнее, громче, и не от глубины проникновения, и не от крепкой хватки, и даже не от давящей силы Махадевы. От того, что энергия Тёмной Матери снова вмешивается в их связь, и по ощущениям напоминает не то раскалённые иглы, хаотично пронзающие кожу, не то ледяные когти, царапающие грудную клетку. Будто стремящиеся вместе с душой выцарапать наружу и сердце. Её попытки, словно на последнем отчаянии, особо агрессивны, но безуспешны. А Амрит хоть и не обычный, но всё же человек. И с каждой новой секундой, с каждым новым толчком, он чувствует как собственная энергия утекает, будто песок сквозь пальцы, будто её безжалостно высасывают. Защита Рэйтана ограждает, но не в состоянии делать это безупречно.       Или, быть может, всё проще – и происходящее для Амрита это слишком. Слишком для человеческого тела, не рассчитанного на борьбу с богами. Рассчитанного на поклонение им. И сейчас Амрит поклоняется, в своём, в их с Рэйтаном особом смысле, стонет и дрожит, игнорируя боль, и это уже почти привычно. Злость охватывает Махадеву в долю секунды. Он не остановится. Кали не удастся испортить пик его наслаждения, как бы ни хотелось ей, очевидно, быть третьей.        Люди говорят, что часть Шивы есть в каждом из них, что этот бог щедр и дарует разум. Шива теряет свой разум слишком быстро, мысленно повелевая тёмной материи убраться прочь. Изгоняет откровенным божественным гневом, до крупиц стирая остатки из человеческого пространства, ибо в эту ночь один конкретный человек принадлежит только Рэйтану.        Амрит снова зовёт его по имени – человеческому, родному, к которому тянется не желающая божественного покровительства душа, а жаждущее чувств человеческое сердце. Рэйтан видит, что Амрит на грани. Знает, что нужно прекращать действо, которым Махадева готов заниматься хоть до самого утра, но отдаёт себя самым низменным инстинктам человеческой оболочки – входит быстрее, выбивая из Амрита болезненные, но сладкие стоны, упивается звучанием своего земного имени. Рэйтан не придавал своему имени столько значения до тех пор, как оно не прозвучало с этих уст в этот самый момент. Разрушивший остатки благоразумия и превративший высшее божество в скопление всепоглощающей страсти.        Не человеческой – божественной.        И до темноты в глазах, до болезненного импульса и хриплого стона, до исступлённо сжатых пальцев на простыне, Амрит кончает, даже не коснувшись себя. Но всё так же – с одним именем на губах.       Рэйтан совсем не сдерживается, вбивая Амрита в прогнувшуюся постель до тех пор, пока у того не начинают разъезжаться ощутимо дрожащие колени. И Рэйтан с громким вдохом вытаскивает пульсирующий изнутри и блестящий растёкшейся смазкой снаружи член, крепко сжимая в ладони. Второй давит на горячую поясницу Амрита и сжимает пальцы, впивается ими, неестественно бледными, в тёмную кожу и купается в водовороте накатывающего удовольствия, когда размашистыми движениями доводит дело до конца. Белые росчерки и отдельные капли горячего семени смотрятся на голой спине Амрита как на полотне произведения искусства. Рэйтан плавно выравнивает дыхание, проводя крепко сжатой ладонью вдоль члена и собирая остатки, что продолжают капать на округлые ягодицы. Его накрывает волна острого удовлетворения от подобной картины.       Кто бы мог подумать, что Махадева хоть когда будет понимать людей с их желаниями присвоить себе кого-то подобным образом. Амрита всё ещё буквально придавливает к постели – теперь виной тому не дикий напор Рэйтана, а жуткая, ощутимая усталость. Он даже вдыхает с трудом, чувствуя, как пересохшие губы впускают кислород, что моментально царапает саднящее от стонов горло. Несколько секунд он находится в прострации, всё ещё пребывая в послеоргазменном состоянии, и лишь едва шевелится, чувствуя, как постель теряет вес чужого тела. Он хочет обернуться к Рэйтану – но нет ни сил, ни мыслей в голове. Тело его ноет снаружи так же ощутимо, как и изнутри, но добивает по-прежнему не это. Словно весь энергетический резерв Амрита нагло изъяли, позаимствовали, грубо опустошили, оставив после себя руины. Вина Кали. Или влияние Махадевы. Но Амрит старался.       Подойдя к окну, Рэйтан выравнивает дыхание в тишине тёмной спальни, где луна скрылась за проплывающими облаками и унесла с собой часть магии серебристого света, и застёгивает брюки, выпрямляя спину. Откидывает на плечо взмокшие волосы, отчего остывающую кожу холодит ночной ветерок. Сколько же нового может испытать его тело, когда божественный разум снисходит до человеческого. На Амрита Рэйтану жалко смотреть. Но Махадева глядит сверху вниз, раздумывая о том, что же чувствует. Он не привык чувствовать что-либо в принципе, однако рябь сожаления скользит по успокоившемуся сознанию. Рэйтан всё же подходит и склоняется к обессиленному Дубею, плавно протягивает руку, касаясь смуглого плеча кончиками пальцев. Почему-то Махадеве не хочется торопиться покинуть это место, и объяснения подобным мыслям так и не находится. Амрит только вымученно простанывает в слабой надежде на то, что тело скоро восстановится. Но пока что ему остаётся лишь терпеть и эту боль, и головокружение, и краткие судороги, сковывающие мышцы. Тем не менее, он реагирует на Рэйтана, чьё касание на долю процента успокаивает. С трудом поворачивает к нему голову и с таким же трудом сквозь хрип шепчет:       – Рэйтан... Останься.       Перед его глазами мутная пелена, и Амриту приходится проморгаться, и сквозь скрип зубов взять себя в руки, прежде чем он с неимоверным трудом принимает более расслабленное положение на боку. Облизывает пересохшие губы, и осторожно переплетает свои пальцы с пальцами Рэйтана. Тот смотрит сверху вниз, и в обсидиане глаз привычно не отражается ничего.       Или нечто, что сейчас Амрит не в состоянии понять и разглядеть. Встретившись с глазами Амрита, великолепными даже в тени и играющими разнообразными оттенками чувств, Рэйтан замирает. Позволяет слабым пальцам оплести свои, ощутив до странности бурный прилив тепла по всему телу, и выслушивает теперь уже не приказы.       – ...останься, – тихо продолжает Амрит. – Не уходи. Не сегодня.       Как бы Амрит ни хотел оформить свои намерения в приказ, но получается только тонущий в эмоциях чувственный юноша. Которым Рэйтан любуется, когда луна снова выходит на небосвод и заставляет изгибы тёмной кожи искриться серебром. Амрит донельзя истерзан в этот вечер, но всё равно прекрасен в своих сугубо человеческих порывах. Из остатков сил Амрит старался звучать настойчиво, как и привык, но его слова всё равно повисают в воздухе очевидной мольбой. Он не имеет сил на долгие дискуссии, на диалоги и слова в целом. В своих чудовищных усталости и опустошении он хочет ощутить лишь крупицу тепла. Хотя бы его иллюзию.       Махадева плавно поднимает его руку, крепче сжимая в своей, и мягко касается губами пальцев. Короткий поцелуй приходится на мизинец, и в следующий миг Рэйтан разжимает ладонь, выпрямившись во весь рост. Амрит просит о том, о чём вовсе не ведает.        Переступив через оставшуюся лежать на полу верхнюю часть чёрных одеяний, Махадева бесшумно возвращается к окну и отбрасывает за спину волну длинных волос. К ночи в саду холодает, и впервые за долгое время Рэйтан прекрасно ощущает, насколько некомфортно может быть человеческому телу. Он чувствует прохладный воздух голой грудью и щедро набирает его в сжавшиеся лёгкие.        – Ты – талантливый потомок великих брахманов, Амрит. Только не всё так просто, как тебе бы хотелось, – низкий голос Рэйтана тонет в шуме листвы. – Тебе стоит бояться того, чего ты так страстно желаешь. Сегодняшний вечер это показал.        И правда, Махадева Рита-Шива, земной аватар порядка, израсходовал немало сил, чтобы усмирить разбушевавшуюся богиню. А это она ещё не пробуждалась до конца. Хмурая тень пробегает по лицу Амрита вместе с отблеском лунного света, когда он, игнорируя напряжение в мышцах, приподнимается на постели, с трудом принимая сидячее положение.       – О чём ты говоришь? – с подозрением шепчет Амрит, и с явным нежеланием возвращается в реальность.       В реальности есть только утомляющая слабость, глухая боль в теле, и холод, которым так знакомо обдаёт от слов Рэйтана.       – Я не понимаю, – глухо продолжает Амрит, сверля взглядом будто бы безучастную спину мужчины. – Неужели даже... Даже после всего, что сегодня произошло, ты бросаешь мне эти пустые бессмысленные фразы?       Амрит чувствует как бесконечной усталости на смену приходит знакомая злость. Как она мешается со столь же хорошо знакомыми обидой и беспомощностью. Шумно выдыхая сквозь зубы, он поднимается с кровати, игнорирует мелкую дрожь и пульсирующую боль. Для него сейчас это не имеет значения. Куда большее значение имеет кровоточащая рана где-то в глубине грудной клетки, тоже не редко игнорируемая, и часто зашиваемая на живую. Но сейчас, после всего испытанного, после всего пережитого и сделанного, это кровотечение не остановить так просто.       Через колыхающийся перед взором выпавший локон волос Рэйтан смотрит на отблески лунной дорожки, образовавшейся поверх рябящей поверхности пруда. В имении Дубеев постепенно тухнет свет, погружая всё пространство за окном в серо-голубую атмосферу. Напоминает ему Тамас-Виталу. Совсем немного, ведь там не место столь пылкому образу, обжигающему спину Махадевы всё нарастающей злостью.        – Кем бы ты ни был, Рэйтан, – Амрит звучит злобно, но через каждое слово сквозит отчаяние, прикрывать которое у него более нет сил. – Даже тебе не может быть настолько всё равно. Не после сегодняшнего. Ты сам, ты сам пришёл сюда, слышишь?       Амрит делает шаг вперёд, ведомый сейчас лишь пламенным желанием донести до Рэйтана всю суть, всю искренность произошедшего. Раз тот не может сам – Амрит обязательно поможет. Амриту ведь не нужна жалость. Ему нужна искренность, чувства, которые он с тошнотворным отчаянием сейчас пытается вызвать в Рэйтане, пускай сам, вновь и вновь, с каждым шагом к мужчине, глубже окунается в холодную реальность, где божествам не свойственны чувства и эмоции. Амрит знает, что это не так. Он испытал это на себе. И он видел это ранее.       Амрит говорит вещи, какими видит их со своей стороны. Это понятно Рэйтану, так что он напряжённо игнорирует указания на свои действия. Сам пришёл. Зубы сжимаются крепче, только и всего. Не Амриту судить о его поступках. Не Амриту, который бесконечно звал его, вольно или невольно, пока вдруг не перестал этого делать. Рэйтан хмурится, с удивлением отмечая неуютное ощущение под собственными рёбрами. Сейчас, когда безумное наваждение человеческой похоти отступило, он чувствует нечто и вовсе странное.        Будто он готов рвать и метать, если Амрит вдруг от него отвернётся. В то же время, обернуться самостоятельно он вовсе не хочет. Как и влезать глубже в чудовищную трясину под названием любовь.        – Не уходи, – со злостным нажимом рычит Амрит, щурит глаза в бессильной злобе, и пальцы его цепляются за запястье Рэйтана. – Не смей.       Рэйтан медленно моргает, но всё ещё не стремится повернуть голову. Как и не стремится слушать разгорающегося от злости Амрита Дубея. Тот до сих пор имеет наглость ему приказывать. Зубы его сжимаются крепче, но Махадева может быть милостив. Он способен единично закрыть глаза на дерзость, особенно когда Амрит столько пережил за этот вечер. Амрит, по меркам божества, ещё такое дитя. Разве можно его судить за столь бурные эмоции.        Амрит хочет совсем иного. Он хочет совсем иначе. Но у судьбы, очевидно, на них обоих совсем другие планы. И очередной нырок в нежелательную реальность топит Амрита, и внезапно, резко, бьёт по голове неожиданным осознанием.       – Неужели... – Амрит нервно улыбается, и пальцы его крепче сжимаются на запястье Рэйтана. – Неужели она навсегда останется лучше меня? Скажи мне, чем она лучше меня?       Амрита обжигает от собственных слов, ему становится дурно до головокружения, он не верит, что говорит это вслух. Он не верит, что унижается. Не верит в то, что может, оказывается, быть настолько жалким под напором собственных, изначально обречённых на провал чувств. Но обида и боль застилают рассудок и взгляд. Равнодушие Рэйтана и разящий холод от его, по-прежнему безучастной, спины, лишь добивают Амрита сильнее. И он крепче сжимает пальцы, бесполезно и слабо дёргает Рэйтана, в попытке развернуть того к себе лицом. Он хочет видеть его глаза. Глаза, полные страсти. Глаза, полные нежности. Больше всего Амрит хочет вновь сказать «не уходи». Но его губы, сжатые в болезненной ухмылке, выбрасывают лишь ядовитое:       – Неужели я не смогу её заменить?       Рэйтан думает, что очень ошибся, так беспечно доверив свою оголённую спину. Амрит, не долго думая, вонзает в неё нож. Метафорично, но с не менее чёткой траекторией и неумолимой неотвратимостью, с которой жрецы его культа обычно орудуют Калидасой. Амрит говорит о ней. Они оба знают, о ком. Амала...       Если бы Рэйтан ожидал, он был бы готов отстраниться, абстрагироваться от нахлынувших эмоций, но теперь даже в собственных мыслях это имя с небывалой силой разрывает изнутри, уничтожая всё на своём пути. Рэйтан думал, что забыл её. Он так увлёкся мальчишкой Дубеев, который уже давно не мальчишка и активно заявляет свои права на власть. Он увлёкся. Слишком.       Рэйтан медленно поворачивает голову, в одном яростном порыве прерывая внутренний монолог. С него хватит. Он слишком увлёкся, а люди...       Он смотрит на Амрита в полном молчании, и сложно сказать, чего больше в этом взгляде: ледяного холода или такой же ледяной ярости. Люди жестоки, даже когда сами того не хотят.        Амриту так и не суждено увидеть в глазах Рэйтана ни страсти, ни нежности, ни уж тем более... любви. Он видит в чёрном обсидиане абсолютное ничего, такое же чёрное. Равнодушное и холодное, как вся божественная суть, которую Амрит так старался видеть под другим углом. Это длится не дольше секунды, но ощущается больнее пощёчины для Амрита, и в моменте даже кажется больнее тисков Кали. Будто их отбрасывает назад, к начальной точке, в прошлое, в котором их мало что связывало. Амрит моментально жалеет о сказанном.       Прикрыв веки, Махадева опускает ресницы и успевает уловить поднявшийся из окна ветер, который намеревался достигнуть его волос, но тому так и не суждено было случиться. Рэйтан безмолвно исчезает, растворяясь дымкой в лунном свете.       – Постой...       Дуновение ветра срывает отчаянный шёпот с пересохших губ Амрита, ровно как и пальцы его ловят холодный воздух. Пустое пространство, где только что был Рэйтан. Где теперь его нет.       На место злобному отчаянию Амрита приходит только болезненная, сосущая пустота. Виноват ли он в произошедшем? Зависело ли от него хоть что-то изначально? Раз судьба непреклонна, а боги жестоки, имели ли слова Амрита хоть какое-то влияние на столь печальный итог?       Теперь и во взгляде Амрита отражается безучастность, с которой он созерцает холодную луну. Его потряхивает от физической боли, что, словно почуяв брешь, навалилась заново. Раскалывающаяся голова не в состоянии генерировать новые мысли, сознание Амрита бесконечно возвращается к одному и тому же. У него определённо нет сил на новые эмоции. И только тоска, когтями скребущая по кровоточащей незримой ране, заставляет Амрита хмуриться. Он моргает несколько раз, прогоняя непрошенные слёзы, которым не суждено пролиться – он сам им не позволит, и опускает взгляд в пол. Там, в напоминание о случившемся, лежит позабытая ткань чёрных одеяний Рэйтана. И, словно в прострации, Амрит медленно склоняется к ней, касается кончиками пальцев, осторожно, словно та может раствориться в воздухе подобно своему обладателю. Но одеяние остаётся на месте, лишь тускло поблёскивая золотом вышивки, и Амрит, не долго думая, подхватывает его на руки. От тонкого аромата жасмина болезненно сводит лёгкие, и Амрит сжимает зубы, но одежду из рук не выпускает.       На постель возвращается с ней же. Опускается в бессилии, измождённый, утомлённый, и продрогший от холодного ночного воздуха. Встать обратно и закрыть окно у Амрита нет сил. Нет сил у него и на то, чтобы выпустить из рук чёрную ткань, которую пальцы, наоборот, сжимают лишь крепче, жмут к груди. На краткий миг, от окутавшего голову запаха жасмина, Амриту становится иллюзорно тепло.       Но жасмин навсегда останется загадочным цветком холодного белого цвета, а боги навсегда останутся бесчувственными. Может, завтра Амриту хватит сил принять это как данность, хватит сил отбросить слепую, глупую борьбу, сжигающую его самого изнутри из раза в раз. Но не сегодня. Сегодня он позволяет уставшему больному сознанию провалиться в беспокойный сон, и так и не выпускает из пальцев одежду, служащую единственным существенным напоминанием о Рэйтане.