Любовь божественному противоестественна

      Сердце Махадевы бьётся ровно и бесперебойно. Он для этого сделал всё необходимое, отдав свой разум единому потоку, незамутнённому ни человеческими радостями, ни бессмысленной человеческой грустью. Он не желает ощущать ни гнева, ни страданий, окунаясь с головой в стерильную дзенскую безмятежность. Людские страсти утомили его. Собственные ошибки видятся несусветной глупостью. В великом колесе Сансары всё это – лишь неисчислимые песчинки вечного круговорота, а Махадева Рита-Шива – лишь наблюдатель. Хранитель баланса на огромных землях Индии, напоминающей суетливый муравейник. К нему обращаются, просят, умоляют, хотят снискать расположение всеми способами. Махадева безмятежен.       До тех пор, пока Девдас Дубей не посылает ему сигнал, требующий присутствия Рэйтана Вайша. Не похоже на собрание Дюжины. Глава культа настойчиво желает его видеть, будучи в одиночестве. Практически. Рэйтан закрывает глаза. Он может себе позволить не отвечать и не мчаться по первому зову. В глубине души он даже питает надежды, что Девдас оставит попытки. Но тот не был бы Дубеем, если бы не был способен из-под земли достать. В данном случае – из Тамас-Виталы. И хорошо, что глава брахманского рода не злоупотребляет подобным.       Значит, ситуация действительно крайне важна. Поднявшись на ноги, Рэйтан медленно открывает глаза обратно. Он отдаёт себе отчёт в том, что не хочет. Нисходить, вновь чувствовать, вновь... видеть. Видеть Амрита.        Он не имеет ни малейшего понятия, сколько на Земле прошло времени, и не желает вдаваться в подробности. Ни с чем земным он, в принципе, не желал бы иметь дел. Очень странные желания для земного аватара порядка. Они так похожи на человеческие.        Под свист невидимой птицы в глубине вьющихся растений Рэйтан облачается в роскошные белые с красным одеяния, всё больше обретая своё тело обратно. Невероятно тяжёлое, оно мучается от невыносимой тяжести в грудной клетке. Оно давит и требует. Оно внаглую заявляет свои права... и оказывается в просторной гостиной имения Дубеев.        – Ты весьма настойчив, Девдас, – говорит Рэйтан тоном, лишённым всяких эмоций.        Высокий мужчина с сединами на висках оборачивается в его сторону, не меняя хмурого выражения лица.        – Он неуправляем, – цедит Девдас сквозь зубы и, что довольно редко можно увидеть в его исполнении, коротко прикладывается к кубку, наполненному вином.       Рэйтан слегка приподнимает бровь сквозь непроницаемо отстранённую маску. Ситуация понятна ещё с того момента, как он ощутил подле Дубея-старшего знакомую пылающую энергию. Амрит никому не позволяет собой командовать. Неудивительно, что и собственного отца осаждает, с момента, как только в достаточной степени отрастил клыки и когти.        Этот же Амрит не единожды опускался перед Махадевой на колени. По спине проходится неуютная судорога, и Рэйтан... хмурится.       – Ты призвал меня воспитывать собственного сына? – с ледяным спокойствием интересуется Махадева.        Возмущение вспыхивает в глазах Девдаса лишь на миг – в следующий он устремляет взгляд в пол под ногами. Не смеет. Видит, что начинает злить. Рэйтан медленно складывает ладони перед собой. Они оба стоят у окна, где вновь темно. И для весеннего вечера уж больно холодно. Энергия Амрита обжигает спину даже когда тот за много метров в отдалении. Расположился на диване, похоже, не так давно закончив споры с отцом и рассчитывая на свою победу.       – Дело не в нашей семье, Махадева, – заговаривает Девдас чуть спокойнее. – Дело в Кали-юге. Девчонка сбежала, Амрит о ней даже слышать не хочет и... – Всё же, Девдас делает ещё несколько глотков. – Он не хочет себя обезопасить. Безумный мальчишка, он...       – Хватит, – прерывает его Рэйтан и, выдержав секундную паузу, добавляет таким же холодным тоном. – Я всё ещё не вижу причин так яростно взывать, Девдас.        Он смеряет Дубея пронизывающим взглядом с ног до головы. Удивительно, что Девдас это выдерживает. Вспыльчивость и упрямство у всех них в крови.        – Объясни ему, что если Махакали не получит свою жертву, то убьёт его, – твёрдо проговаривает Девдас. – Я для него уже не авторитет.        Плавно Рэйтан переводит взгляд на тьму окна.       – Ты ведь сам одобрил этот ритуал, – шелестит он едва ли не одними губами. – Для Великой Богини вы пролили достаточно крови, чтобы обойтись без мессии.        – Всё изменилось, – тут же отрывисто отвечает Девдас, тоже устремляя невидящий взгляд в чёрную глубину сада. – Тебе ли не знать, Махадева. Даже я чувствую, что она жаждет большего.        В невыносимо тяжёлом теле Рэйтана на душе болезненно скребутся кошки. Он ведает о настроении Тёмной Матери. Он знает, насколько она в бешенстве.  Он своими же руками оградил Амрита от её влияния. И тем самым лишил возможности чувствовать нависшую опасность.        – Не о чем беспокоиться, – безмятежно выдыхает Махадева. – Махакали не будет гневаться долго.       Ведь больше Махадева Рита-Шива ни на что не претендует. Он не желает связываться с людскими пороками. Не желает человеческих чувств. Рэйтан медленно оборачивается и замирает, наконец-то увидев Амрита воочию.       И в этот же миг грудь его сжимает изнутри с неистовой силой, а острые иглы злости вонзаются под рёбра обжигающе ледяными шипами. Рядом с Амритом сидит девадаси. Слишком близко сидит. Улыбается, жмётся плечом, предлагает вино и яства. У Рэйтана скрежещут зубы.        Он не может объяснить природу своих чувств, но готов исказить само пространство, лишь бы лишить себя столь диких мучений. Он не хочет больше это видеть. Но продолжает смотреть.       – Господин, Вы сегодня так...       – Тише, тише.       Амрит прикладывает палец к губам Яшви, и наблюдает за её округляющимися глазами, в которых пылает неприкрытая кроткая преданность. Послушание. Вот что ему нужно от неё. Лишь оно – не более. Он по-прежнему не хочет слушать её глупую болтовню, а если и слушает, то не слышит. Она скрашивает его одиночество в последнее время чаще обычного. Чаще нужного. Она ловит каждое его слово, каждый взгляд и жест, она готова для него на всё – но Амриту ничего из этого не нужно.       Он всего лишь пытается заполнить сосущую, скребущую изо дня в день собственную тоску. Тоску, что мешает здраво рассуждать, что мешает рационально мыслить. Он не может концентрироваться на делах первой важности, они перестали говорить с отцом – они только грызутся, словно бешеные псы, и лишь во временном перемирии иногда отходят друг от друга, поджав хвосты и копя силы. Это всё похоже на болезнь, и теперь Амрит с уверенностью может сказать, что так и есть. Он болен тем, что так долго и упорно отрицал. К чему боялся прикоснуться, ибо обречено и провально, бессмысленно.       Но это всё в такой человеческой природе – стремиться к недосягаемым вершинам. Это в природе Амрита особенно.       – Ох, кажется, там господин...       Яшви вдруг нервно дёргается, завидев, спонтанного, как и всегда, гостя. Амрит же чувствует его раньше, чем видит. Его присутствие, его ауру, и его смешанное состояние – словно связь между ними окрепла. Амрит медлит лишь секунду, в которую его сердце проворачивает такой кульбит, что едва не останавливается. Но в следующую он уже беспрекословно поворачивает Яшви к себе за подбородок указательным пальцем, и склоняется ближе, шепча той почти в самые губы:       – Не нужно. Не смотри туда. Смотри только на меня.       Вот только сам он, прежде чем припасть к её губам в поцелуе, бросает короткий, почти незаинтересованный взгляд на Рэйтана. Тот смотрит пронзительно и неотрывно, и этот его взгляд пробирает Амрита до костей. Рэйтану тяжелее дышать с каждой новой секундой. Весь человеческий мир, куда он призван был спускаться и являть людям мудрость, наваливается на Махадеву истинно враждебной средой. Где пульс учащается до неприятного стука в висках, а ладонь всё крепче сжимает вторую, скрывая разгорающуюся ярость. Но Амрит прикрывает глаза и продолжает целовать Яшви – медленно, почти лениво, без особого интереса. Но та или слишком наивна, или ей это всё не важно – она жмётся к его груди с готовностью и покорностью. Теперь и без всякой особой силы Амрит чувствует на себе испепеляющий взгляд отца – ох, как же тот не доволен. Ровно настолько, насколько это не волнует самого Амрита.       Он вообще не знает, зачем это делает. Зачем поступает столь глупо, столь иррационально, столь не свойственно себе. Или это продолжается его попытка заполнить свою пустоту, утихомирить жгучую обиду, или теперь он вдруг увидел в этом иной смысл. Раз Рэйтан столь безразличен и холоден к нему, то почему смотрит так пронзительно? Так долго? Злится из-за того, что наследник Дубеев ведёт себя как несмышлённый мальчишка из низшей касты?       На лице Рэйтана не видно ни единой лишней эмоции. Внутри же него горит пламя, объяснения которому найти крайне трудно. Амрит касается кого-то ещё. Эта кто-то едва ли не всё помещение залила светло-розовой аурой, искрясь счастьем. Девушка по уши влюблена. Любовь...       Рэйтан хочет прикрыть глаза, но человеческая оболочка берёт своё, вступая во внутреннюю борьбу с божественным началом. Он готов испепелить эту парочку на месте. Готов и абсолютно точно способен снести до основания всё имение Дубеев. Махадеве знаком гнев, в коем он бывает редко, но оттого страшен всему роду человеческому. Однако совсем не знакомо исступлённое чувство бессилия, с которым он продолжает наблюдать за действиями Амрита. Тот плавно скользит ладонью по бедру Яшви, целует её настойчивее и глубже, и пальцы его машинально сминают ткань её одежды.       Мыслями он всё равно не с ней. Он хочет думать, что Рэйтан по другой причине здесь появился. Он хочет думать, что тому свойственно очередное человеческое чувство. И сжав зубы, он готов признать, что делает это всё намеренно.       Он хочет видеть ревность. Потому, что не хочет видеть безразличие. Не себе – он Рэйтану мечтает доказать, что тот способен испытывать больше. На молодом лице его видны совсем взрослые следы усталости, малого сна и многих переживаний. Рэйтан даже с такого расстояния не может противоречиво не любоваться каштановыми кудрями волос, вишнёвыми губами и необычной яркостью сверкнувших глаз Амрита.        – Ах, господин Дубей, больно...       Яшви дёргается, прерывая поцелуй, но не слишком отстраняется. Амрит смотрит задумчиво, будто сквозь неё, и только сейчас ощущает металлический привкус крови на собственном языке. Крохотная ранка алеет на нижней губе Яшви, и та мнётся и ёжится, чувствуя явный стыд от всех обстоятельств.       – О, я увлёкся... – медленно тянет Амрит, и так же медленно поднимается ноги, не глядя вокруг.       Увлёкся не тобой.       – Прости, – безучастно добавляет он, и притягивает девушку к себе за руку, заставляя подняться следом. – Похоже, нам тут не рады, пойдём в другое место.       Яшви молча повинуется, и только коротко ухмыльнувшись, Амрит направляется вместе с ней к выходу, всё так же придерживая за руку. Он ни за что не обернётся. Он знает, что собирается сделать, и знает, ради чего. И отступать он не умеет.       Рэйтану теперь больно. Он понимает, что успел соскучиться, но мелькнувшую радость давит новое чувство. Люди называют это ревностью. И Махадева Рита-Шива не имеет ни малейшего понятия, как с этим справиться. Лишь провожает безучастного Амрита всё таким же пристальным взглядом. Он не понимает, почему светящаяся радостью аура наследного Дубея так расходится с показанными эмоциями. Амрит, похоже, очень рад этой девице, с которой удаляется прочь. Он рад ей, игнорируя присутствие Рэйтана. Он рад ей, а не ему.        Сбоку слышится тяжёлый выдох Девдаса. Тот вновь оборачивается к окну и задумчиво приподнимает бокал.        – Я хочу для него лишь блага, – сокрушённо проговаривает Девдас. – Если мой сын погибнет...       – ...то ты пожалеешь лишь о том, что он – единственный твой наследник.       От неожиданности Девдас поворачивает голову, за секунду вспыхивая злостью, в точности, как Амрит. И вал его гнева разлетается на куски, разбившись о ледяной взгляд Махадевы.       – Ты крайне плохо изображаешь любящего отца, Девдас, – без единой эмоции, но с величественной холодностью говорит Рэйтан, не отводя безжизненных глаз. – Более того, из всех наследников Дубеев ты – самый слабый.        – Махадева, это... – яростно встревает горящий красным пламенем ауры Девдас, но вновь осекается и умолкает.        Он не может позволить себе спорить с божеством.        – Если ты, наследник касты мудрецов, не усвоил, как вложить мудрость в своего сына чем-то, кроме избиений... – продолжает Махадева, чувствуя странный внутренний отклик сострадания к судьбе Амрита Дубея. – ...то не удивляйся, если он вырос лишь затем, чтобы суметь ударить в ответ.        Рэйтан делает шаг в сторону, поднимая голову чуть выше. Перед ним всё тот же гобелен с семейным древом, разросшимся на всю стену. Позади – полыхающий молчаливой яростью глава этого рода. Пока что глава.        – Но тебе повезло, Девдас, – спокойно добавляет Рэйтан. – Амрит намного умнее тебя. Возможно, он не даст всему вашему роду кануть в небытие.        Ответа Махадева так и не дожидается, незримо растворяясь в воздухе и чувствуя оттого едва заметное облегчение.       Впрочем, Рэйтан так и не выходит из головы Амрита. Тот пропускает девадаси вперёд, закрывая за собой двери. Покои окутывают их приятным полумраком. Он не смотрит на луну, пробивающуюся сквозь тучи – потому что каждый взгляд на неё для Амрита – воспоминание о нём. И о нём он думать не прекращает. Ни тогда, когда коротко улыбается Яшви, сокращая между ними расстояние, ни тогда, когда ладони его ложатся на гибкие изгибы её тела. Ни даже тогда, когда он вновь увлекает её в поцелуй, куда более глубокий и смелый чем до этого. Он закрывает глаза, и в этой темноте перед ним остаётся лишь Рэйтан.       Всё нутро Амрита сводит до знакомой боли под рёбрами. Он не может выкинуть из мыслей взгляд Рэйтана, не может позабыть о его внезапном появлении. Не может отказаться от надежды, что тому действительно не всё равно.       – Раздевайся, – хрипло шепчет Амрит, прерывая поцелуй и будто возвращаясь в реальность. – Ну же.       Яшви склоняет голову в покорном жесте, и стягивает с себя тонкую ткань сари, и лишь по её дрожащим рукам можно отметить волнение и напряжение. Амриту всё равно. Он молча, почти сосредоточенно наблюдает за её действиями, отступая назад и опускаясь на кровать. Медленно расстёгивает свой тугой ворот, вдыхая глубже. Дышать ему становится тяжело не от вида на некогда манившие женские изгибы, не от неприкрытой преданности в глазах девушки, и даже не от того, как она, ловко изгибаясь, опускается перед ним на колени. Его дыхание тяжелеет всё сильнее лишь от мысленного образа Рэйтана, который с каждым мигом обретает всё больше деталей и очертаний в голове.       Амрит не взывал к нему всё это время, не ждал, разве что слабо надеялся на их новую встречу. Не знал, что она случится при таких обстоятельствах. Но теперь не жалеет, разве что медлит на миг, зарываясь пальцами в густые тёмные волосы девушки, будто пытается понять, насколько верно поступает. Это ведь не считается изменой.       Если бы только Рэйтан дал понять, дал чётко и по-человечески знать, что ему не всё равно, если бы он только заявил свои права уверенно. Не просто на душу и на тело Амрита, но и на его предательски кровоточащее сердце. Тогда Амрит и не смел бы взглянуть на кого-то другого, не посмел бы предать его доверие. Ни за что бы не поступил так, как с Рэйтаном уже поступили однажды. И Амрит находит утешение в том, что сейчас происходящее – вынужденная мера. Это его не влечёт. Это не поможет ему самому отвлечься. Не поможет забыть.       Он закусывает губу, плавно погружаясь в чужой рот, и судорожно выдыхает, цепляясь за волосы девушки крепче. Он хочет, чтобы Рэйтан знал, чтобы видел. Чтобы чувствовал. И он знает, что его желания имеют способность сбываться.       Амрит не смотрит на Яшви, уже заметно возбуждённую, извивающуюся подле его ног, только продолжает давить ладонью на её затылок. Она старается так усердно, так умело для него, но он, даже если бы захотел, не может сосредоточиться на ощущениях тела. Его сознание теперь, до этого вечера будто упорно сдерживаемое, теперь взывает только к нему.       Человеческий мир явно не собирается отпускать Махадеву так просто. Словно в наказание тело его противится, становясь горячим, тяжёлым, слишком материальным. Слишком человеческим. Будто кто-то осмелился наказать божество за действия, противные самому его существованию. Никто бы не осмелился. Махадева Рита-Шива наказал себя сам.       Оказавшись в коридоре второго этажа имения Дубеев, он некоторое время лишь слегка хмурится, изучая пустынное пространство. Не так просто оставить этот мир. Не так просто смириться с тем, что происходит в этом мире. Бесшумно Рэйтан проходит вдоль тёмных витражных окон и сворачивает в одну из любимых комнат. В ней всё точно так же: кресло у окна и ощущение общей заброшенности при внешней идеальной чистоте. Разве что теперь это помещение отмечено воспоминаниями.       Рэйтан опускается в кресло, отмечая, как явственно расслабляются мышцы тела. Они, как оказалось, окаменели от напряжения. Человеческое тело становится будто бы отдельным объектом для изучения, которому и так слишком много всего необходимо: сон, еда и прочие потребности. Тело бросает то в жар, то в морозные волны вдоль спины.       Люди, кажется, зовут это реакцией на стресс. Махадева переводит хмурый взгляд за окно. Крайне сложна жизнь обычного человека. И оттого непозволительно коротка. Может, поэтому люди так неистово стремятся здесь и сейчас получать то, чего так хотят. Они хотят воевать, властвовать. Они хотят любить. Ни на секунду божественное сознание не покидает чувство незримой нити, прочно связавшей естество и тянущейся вдоль этажа... к покоям Амрита. Рэйтан при желании способен услышать каждый его вздох. Но не желает.        Амрит так похож. Так похож на неё. Способный в секунду забыть, за две охладеть, а на третью – уже увлечься кем-то другим. Может, оно и к лучшему. С удивлением Рэйтан опускает взгляд на собственную руку. Та сжимает подлокотник до того сильно, что сквозь бледную кожу проступают ещё более белые костяшки пальцев. Он злится.        Он в ужасной злости, которая никак не желает улечься. Амрит не имеет никакого права так с ним поступать. Рэйтан не желает чувствовать эту боль снова, мысленно вырывая её из себя, но тем самым только приумножая. Амрит должен усвоить, что за такие поступки его ждёт расплата. Отзвуки тяжёлого дыхания и тихих женских стонов звучат в ушах бесперебойным гулом. Рэйтан крепче сжимает зубы и плавно поднимается обратно. Он плохо представляет, что собирается сделать, и как это будет выглядеть. Но ему настолько всё равно.        Не всё равно лишь потому, что чьи-то руки, чьи-то чужие губы касаются Амрита. Его Амрита. Рэйтан не намерен это терпеть. Собираясь с мыслями, он направляется обратно к двери, намереваясь доказать, что гневить божество – это крайне плохая идея.       – Достаточно, поднимайся.       Голос Амрита тихий, хриплый, и совсем не удовлетворённый.       – Что я делаю не так, господин?       Глаза Яшви полны замешательства и страха, и Амрит кривит губы в усмешке. Он хочет сказать ей, что та всё делает не так. Но не говорит, вместо этого молча притягивает к себе, усаживает на колени, оглаживает ладонями бёдра. Она стонет и дрожит на нём, готовая сделать всё самостоятельно.       Да только Амрит хочет вовсе не её и вовсе не так. Он прикрывает глаза, позволяя Яшви целовать свою шею, разрешая её тонким пальцам нежно путаться в его волосах. И он может поклясться, что чувствует его присутствие.       Рэйтан где-то рядом, и незримые узоры, оставленные им на коже Амрита, под чужими касаниями вдруг обжигают, словно являясь тому доказательством. Амрит шипит и улыбается, и Яшви глупо хихикает в ответ, думая, вероятно, что эта реакция предназначается ей. Вовсе нет.       Амрит мечтает, чтобы Рэйтан был не просто рядом. Он мечтает, чтобы тот узнал, услышал, да что угодно. Возможно, Амриту хочется, чтобы Рэйтан на краткий миг сумел прочувствовать эту боль, тонны которой давят самого Амрита изо дня в день. Ему становится отвратительна эта мысль почти сразу. Он ведь не этого хотел. И не так.       Яшви насаживается на него с энтузиазмом, и Амрит крепко сжимает её бёдра, по-прежнему не испытывая и доли наслаждения, попросту вовлекаясь в механический процесс. Его посещает мысль о том, что он ошибся. Что он совершает нечто по истине неправильное. Но какими бы ни были его чувства, он ведь, в конце концов, ничем не обязан?       Он утешает себя этим, и с рыком входит глубже, и девушка на нём стонет несдержанно, будто это лучший момент в её жизни. Она лишь жертва обстоятельств, ничего не знающая, но слепо во что-то верящая. В этом они с Амритом похожи.       И такая новая мысль застревает горечью в горле, заставляет пальцы крепче сжаться на послушных бёдрах, но Амрит не продолжает. Яшви почти всхлипывает, двигается сама. А Амрит ничего не чувствует. Ничего, кроме болезненной тяги к нему.       – Хватит, – вдруг тихо хрипит он.       Возможно, это действительно оказалось ошибкой. Глупой демонстрацией, на которую Рэйтан и вовсе не поведётся. Может, всё то, исходившее от него, что Амрит ощутил и уловил – лишь его выдумка? К чему он тогда мучает и эту девушку, и себя?       – Что, господин? – жалобно лепечет Яшви, и Амриту становится почти что жаль её. – Я что-то сделала не так?       – ...всё не так, – не задумываясь, выдыхает Амрит.       Пускай это ответ не совсем на её счёт, но Яшви, коротко всхлипнув, почти сползает с его бёдер, заискивающе смотрит ему в глаза, и приоткрывает рот, но Амрит её заранее перебивает:       – Уходи.       Возможно, ему стало бы стыдно хотя бы на миг за своё такое поведение по отношению к ни в чём неповинной девушке, но боль внутри него жжёт и режет слишком сильно, чтобы обращать внимание на что-то другое.       Чем они ближе, тем темнее в глазах Махадевы. Он идёт ровным шагом с выпрямленной спиной, и сам себе подтверждает, что действительно хочет это увидеть. Может, тогда крепнущую связь удастся перерезать и навсегда отсечь Амрита от себя. Он отчётливо слышал. Слышал это всё – женские шумные вздохи и плохо скрываемые стоны. Сердце Рэйтана опутано тонкой нитью, и сейчас он может почувствовать эту часть своего тела в полной мере – потому что там болит. Он открывает дверь. Боль всё больше, но иногда...       Это попросту необходимая мера.        Внезапный скрип дверей вырывает Амрита из путаницы мыслей и ощущений, заставляя вскинуть голову. Он уже готовится рявкнуть на глупую прислугу, забывшую простейшие правила, но слова застревают в его горле. Одним своим появлением Махадева сдувает из знакомой комнаты атмосферу буйства человеческих пороков. Он мог бы сжечь здесь всё, в том числе смятую постель Амрита вместе с последним. Однако Рэйтан замирает в дверях.       Его плотным комком окутывает холодное презрение. Зачем же он снова поверил. Да ещё и самому обычному человеку.       – Махадева Рита-Шива...       Побледневшая Яшви лепечет его имя настолько испуганно, что Амрита пробирает на нервную ухмылку. Дикий адреналин растекается по его венам, и в висках начинает непрерывно стучать. Он не обращает никакого внимания на девушку, второпях хватающую свою одежду, не обращает никакого внимания на собственную наготу. Его взгляд притягивает только он. И в голове Амрита вьётся дикая мысль, что совершенно идиотская попытка привлечь внимание, о которой он уже трижды пожалел, тем не менее, ему удалась. Или нет?       Сложно утверждать в сгущающейся тишине, которую нарушают лишь нервные всхлипы Яшви и её торопливые шаги, когда она, утопающая в стыде, проносится мимо Рэйтана. На лице девушки слёзы и страх, но вряд ли столько всего вызвал только лишь Рэйтан. Она растеряла краски счастливой розовой ауры ещё до явления Махадевы.       Амрит открывает было рот, но со словами не находится, утопая и в собственных реакциях, и в разрозненных ощущениях. Махадева не может не подметить, что сам Амрит этой розовой аурой сияет. Проводив девадаси косым взглядом, Рэйтан возвращает внимание к хозяину комнаты.        И как же он, Махадева Рита-Шива, не смог разглядеть, сколько грязи способен впитать в себя Амрит Дубей. Насколько тот способен быть высокомерным и... бесчувственным к проблемам кого угодно, кроме себя.       – Разбил очередное сердце и улыбаешься... – холодно подмечает Рэйтан, не сводя с раздражающе довольного Амрита мрачный взгляд. – В этом весь ты, Амрит Дубей.       Сложно сказать, чего именно хочет добиться Рэйтан, делая несколько шагов вглубь комнаты. Амрит без одежды перед ним, но теперь эта притягательная картина вызывает лишь нарастающую боль в груди. Рэйтану нечего сказать против его надменной самоуверенности. Рэйтан может только всё больше злиться, не находя выхода сему поглощающему чувству. Он протягивает руку и несколькими пальцами резко вздёргивает Амрита за подбородок. Глаза Амрита распахиваются шире, и, кажется, даже чернота зрачка в них ширится, заливая собой всю радужку. Он выдыхает. Тяжело и судорожно. И под рёбрами у него сводит сладко-исступлённо, и несколько неожиданно, даже для него самого, отдаётся внизу живота. Словно запоздавшее возбуждение вдруг опомнилось. Но нет, Амрит знает, оно всего лишь откликнулось на Рэйтана.       На него, его тёмную, властную ауру, в непосредственной близости к которой незримые узоры мехенди под кожей вновь то жжёт, то щекочет. И, конечно, на этот взгляд. Полный недоверия, презрения. Губительный, злой. Но такой человеческий в эту минуту, если не обращать внимания на давящую энергию, что будто стремится размазать Амрита по полу.       – Ты хотел её заменить, – шипит Рэйтан, чувствуя на собственном языке привкус горечи. – Но ты её уже превзошёл.       – Превзошёл? – вдруг повторяет Амрит, и пальцы его обеих рук медленно смыкаются на запястье Рэйтана, словно в боязни потерять этот контакт. – Значит ли это, что ты признаёшь отсутствие своего равнодушия?       Адреналин стучит в висках Амрита, разгоняемый кровью. Из его головы стираются любые мысли, и всё сознание концентрируется лишь на этом моменте, здесь и сейчас. Он снова чувствует себя так, будто ходит по тонкому лезвию катара, и любой неверный шаг будет стоить ему жизни. Шутить с богами плохо. Провоцировать их ещё хуже. А уж касаться их чувств и вовсе под запретом...       Запретом, которого отныне для Амрита не существует. Он медленно поднимается, по-прежнему сжимая запястье Рэйтана, и плавно, почти скользя, опускает его ладонь со своего подбородка ниже – к собственной шее. Он хочет, чтобы тот ощутил, как неистово под тонкой кожей бьётся пульс. Касания пальцев Амрита вновь непривычно ярко ощущаются на коже ставшего столь человечным тела Рэйтана. Но теперь тому охота отдёрнуть собственную ладонь. Рэйтан чувствует, что касается чего-то грязного. Запятнанного кем-то ещё. Присутствие девицы до сих пор незримо ощущается в спальне, и пальцы Рэйтана всё стремятся сжаться.        – Признайся, – хрипло, от переизбытка чувств, шепчет Амрит, не отрывая взгляда от любимого лица. – Не мне. Признайся себе. А если не сумеешь...       Амрит ухмыляется, отпуская запястье Рэйтана и разводя руки в стороны, словно демонстрируя свою добровольную беззащитность перед ним.       – То сумей убить меня. Я в твоей власти.       Сердце Амрита бьётся так отчаянно, что вот-вот проломит рёбра, выплеснув наружу все эти мучительно-тягостные чувства. Ему несколько страшно – умирать в его планы, всё-таки, не входило. И у него нет полноценной уверенности в том, что Рэйтан прямо сейчас не свернёт ему шею одним движением. В нём говорит другая уверенность – Рэйтану далеко не всё равно. В Амрите кричит отчаяние. Отчаяние, вперемешку с воскресавшей сотню раз надеждой.       Амрит говорит о равнодушии, но Махадева понимает, что с самого начала – всегда – знал конец этой истории. Люди остаются людьми. Рэйтан ожидал, что Амрит сделает нечто подобное. И пальцы его понемногу сжимаются. Рэйтан не ожидал, что это будет так больно. Амрит смог дотянуться, умудрился ранить, и за это Махадева обязан уничтожить его. Только толку от этого не будет.       Боль не станет меньше. Он смотрит в наполовину безумные глаза Амрита со всё большим холодом.        – Ты ничем не лучше остальных людей. – И хватка его ослабевает, Рэйтан медленно опускает руку, продолжая глядеть свысока взглядом, полным ледяного презрения. – Ты не хочешь любви. Ты лишь любой ценой хочешь своей победы.       Много всего Махадева хочет договорить, но не видит в том смысла, раз Амрит ради своей правды готов даже умереть. Хочется сказать о его глупости, беспечности, непробиваемом упрямстве. О его жестокости. Но смысла по-прежнему нет.        – Я мог бы сказать тебе о своих чувствах. Но я тебе не верю.        Рэйтан хочет уйти. С него хватит человеческих игр. Амала Кхан, оставившая на его бессмертной душе борозды ран, вскоре исчезла из мыслей. Заполонивший пространство вместо неё Амрит забудется точно так же. Нужно лишь время. Времени у Махадевы Рита-Шивы предостаточно.        Амриту невыносимее с каждым мигом – его мимолётная радость быстро сменяется пугающим отчаянием. Слова Рэйтана не царапают, режут. Только ни одно его слово не является истинной правдой. Как же боги упёрты. Как же противоречивы.       Ведь теперь Амрит знает, что за ледяным презрением в чёрном омуте глаз Рэйтана сокрыто куда больше. И, похоже, Амрит действительно перегнул с попыткой добиться внимания. С попыткой доказать Рэйтану его же собственное небезразличие. Мысли беспорядочно роятся в его голове, в попытке выцепить нужную, и слова вертятся на языке – но Амрит не успевает открыть рта. Рэйтан резко вытягивает руку вновь, хватая Амрита за горло и дёргая вбок, и ему приходится на миг задохнуться под тяжёлым давлением.       Полыхнувшая божественная ярость сверкает в глазах Рэйтана белым отблеском и за секунду выходит из-под контроля, заставляя сузившиеся от злости глаза светиться ярко и ослепительно. Он сшибает что-то с декоративного стола, и это нечто с грохотом катится под кровать, в то время, как Рэйтан вжимает Амрита в стену. Он сдавливает шею так, чтобы не убить. Но чтоб было больно.        – От тебя разит этой женщиной, – едва ли не рычит Рэйтан сквозь зубы, нависая и приближаясь к лицу Амрита. – Как смеешь ты, клявшийся мне в верности. Как смеешь требовать от меня что-либо.        Амрит не имеет ни малейшего понятия о чувствах, на которые способны боги. Равно как и сам Махадева не ожидал, что ярость сможет ослепить его. Он готов уничтожить Амрита, но по вине случайности или же чудовищной иронии судьбы второй рукой вцепляется в место под левой грудью, где бьётся драгоценный, но всё же камень сердца Амрита Дубея. И Амриту кажется, что в следующий миг Рэйтан действительно его убьёт – придушит прямо сейчас, или всё-таки свернёт шею. Но Амрит по-прежнему живой, и, только едва дёрнувшись, может неотрывно глядеть в эти самые любимые глаза, полыхающие яростью. Он не хочет сопротивляться. Но сдаваться так просто не желает тоже.       – Чувствуешь? – сдавленно шепчет Амрит, сверкнув отчаянием во взгляде, и кладёт ладонь поверх его ладони, даже так ощущая бешеный стук собственного сердца. – Это не страх.       Амрит вымученно улыбается, сжимая пальцы поверх ладони Рэйтана крепче, и с вызовом смотрит в его глаза, сопротивляясь буйству энергетических потоков, что и без всякой физической силы стремятся его раздавить.       – Я не боюсь умереть. Не от твоей руки, Рэйтан, – продолжает Амрит, проводя языком по пересохшим губам. – Но ты ведь не этого хочешь.       С трудом вдыхая, Амрит тянется второй рукой к Рэйтану, и уже ставшим привычным жестом, кладёт ладонь на его щёку. Сейчас он не боится увидеть на прекрасном лице отвращения. Он в принципе ничего не боится теперь, потому что знает, что нужно делать.       – Я нужен тебе.       Адреналин, бушующий в его крови, не даёт и шанса остановиться, прикусить язык, поразмыслить, как выпутаться из ситуации, в которой он стал причиной гнева божества. И Амрита заносит лишь сильнее.       – Будь со мной. Будь моим. И я стану твоим, и больше... – он прерывается, стараясь вдохнуть столь недостающий кислород, – ...больше никогда не посмею взглянуть на кого-то кроме тебя.       Ярость, так неожиданно захлестнувшая Махадеву, отступает, и схлынув, оставляет его глаза вновь тёмными. Человеческими. Рэйтан никогда не чувствовал противоречия между земным воплощением и бесконечной силой, простирающейся сквозь пространство и время. Несоизмеримый божественный разум знает ответы на все вопросы. Но Амрит создаёт необъяснимое, с каждой новой фразой собирая вокруг своей личности всё больше загадок. Почему он не отступает, приняв волю Махадевы? Почему не злится, сопротивляясь этой воле? Почему его взгляд теперь, после всего совершённого, полон решимости умереть, но не отказаться от столь громких слов? Амриту хочется сказать намного больше, но он знает, что не сумеет донести всю глубину этих отчаянных чувств словами. Ведь он уже с давних пор, как только начал ощущать это запретное чувство, не хотел смотреть на других. Ни в ком другом не нуждался. Он искал лишь эти глаза.       – Рэйтан, ну же, – почти взывает к нему Амрит. – Ты ведь сам... всё знаешь. Ты видишь это. Ты чувствуешь. Но боишься.       Амриту невыносимо. Быть вновь так близко, и вместе с тем несоизмеримо далеко. Давно преследующая его фрустрация сжимает горло не хуже Рэйтана, но сегодня Амрит одержит над ней верх. Любой ценой. Не ради победы. Ради любви.       Рэйтан ослабляет железную хватку и плавно убирает руку прочь, продолжая глядеть свысока. На шее Амрита точно останутся полосы от его пальцев. Пока что там лишь слабо мерцают знакомые узоры ограждения, затухая, как перегорающие лампочки. Как много совершил Махадева Рита-Шива ради этого мальчишки. Амрит даже не догадывается, какими последствиями могут обернуться его речи. У Рэйтана есть шанс всё исправить, заранее, пока пламя гнева Махакали не охватило мир, первым делом навеки укрыв собой её неверного жреца.        – Ты говоришь глупости, Амрит, – тон Рэйтана подчёркнуто ровный, хоть в груди и начинает ныть болезненное чувство отрицания. – В самоуверенности ты превзошёл всех людей. Ты всего лишь человек, и божество не может стать твоим.        Рэйтан не хочет этого говорить.        – Осознай границу, – но он продолжает, до пронзительного холодно. – Ваша любовь не свойственна богам. Она нам... противоестественна.        И Рэйтан не врёт. Бесконтрольное человеческое чувство поселилось в нём с неизвестных пор, но только сейчас являет себя, отрицая божественную истину и не желая отстраняться от полностью обнажённого Амрита. Бессмертная душа Махадевы желает ответить на столь бесстрашный призыв. Амрит жадно вдыхает воздух, оказавшись свободным от стальной хватки. Но в противовес этому ощущает вовсе не облегчение – его терзает томление от нехватки прикосновений Рэйтана. Пускай даже жестоких и опасных – Амрит, возможно, заслужил.       Однако с места он не сдвигается, слушая Рэйтана внимательно. Не настолько внимательно, чтобы реагировать на болезненный смысл его слов, но настолько, чтобы различить в извечно спокойном тоне... растерянность? Словно все слова Рэйтана – попытка убедить не Амрита, а самого себя.       Амриту до больного смешно с собственного отчаяния, что стремится выдать желаемое за действительное, ведь тон Рэйтана неизменно ледяной. Но после всего... После всего любая минута промедления лишь сдавит сердце Амрита сильнее, расковыряет рану глубже, лишит призрачного шанса. На такое же призрачное счастье.       Рэйтана не волнуют правила. Не волнует гнев богини Кали. Даже судьба человечества не волнует, если он оттолкнёт Амрита. Но так необходимо сделать. Мир так или иначе обречён, если его покинет поддавшийся любви и ослеплённый ею Махадева.       Амрит подаётся вперёд, отчаянно, поспешно, словно у всей Вселенной осталась пара секунд жизни, и горячо, чувственно, шепчет в губы Рэйтана:       – Я люблю тебя.       И Амрит знает, что важнее этого быть ничего не может. Что сильнее этого ничего не существует. Рэйтан ожидал чего угодно от резко сократившего дистанцию Амрита, но прозвучавшие слова пробирают его напряжённое тело электрическим током. Он будто моментально хочет приказать Амриту прекратить, однако замирает и даже на несколько секунд перестаёт дышать. Сбивчивый отчаянный шёпот Амрита звучит ещё увереннее уже на повторе:       – Люблю тебя, Рэйтан.       Странным образом Амриту становится легче. Словно высказанные вслух чувства, обличённые в слова, становятся окончательно осознанными, принятыми, подобно аксиоме. Словно не сами слова, но чувства, в них вложенные, имеют такую силу, что способна преодолеть любые невзгоды. В конце концов, именно одно единственное чувство делает всех равными.       Он до безумного хочет поцеловать Рэйтана. Он хочет делать это всю ночь напролёт. Показывать и доказывать своими поцелуями не страсть, ранее сжигавшую рассудок, но любовь, нетленную, искреннюю, всесильную. Пусть несколько безумную, пускай, по-прежнему, заведомо обречённую, но самую настоящую и бессмертную. Теперь Амрит в этом точно уверен. И собственная уверенность придаёт ему сил. Сил на борьбу, если придётся.       Но целовать он не спешит. Словно даёт Рэйтану секунды на осознание, на ответ, или попросту даёт шанс отвергнуть с концами, раствориться в воздухе, обдав холодом. Амрит примет любой расклад, даже если будет больно. Потому что сейчас в своей любви он видит силу, а не слабость.       Махадева слышал эту фразу много раз, слышит её каждый день в молитвах и воззваниях, и никогда прежде простые слова не трогали Махадеву так глубоко. Она говорила ему эти слова, когда была счастлива. Амрит же говорит в шаге от пропасти, куда Рэйтану придётся его скинуть. Он не должен повторять своих ошибок. Резко и коротко втянув воздух через рот, Рэйтан хватается обеими руками за голову Амрита и зарывается длинными пальцами в спутанные кудрявые волосы. Только что Амрит был с другой девушкой, а теперь признаётся. Разве может Махадева быть настолько глуп со своими ответными чувствами, которые противоречиво рвутся навстречу этим громким словам? Он закрывает глаза и плавно склоняет голову, прижимаясь лбом ко лбу Амрита, отчего длинные волосы касаются его голых плеч.        – Боги не способны любить, Амрит, – вполголоса проговаривает Рэйтан, и страшная горечь обволакивает его с ног до головы.        Эта боль сжимается с левой стороны груди, где сердце неистово желает верить только одному человеческому юноше. Рэйтан открывает глаза и встречается взглядом с бездонными глазами Амрита. Она так не смотрела. Никто до Амрита не смог посмотреть на него со столь отчаянным и бесстрашным стремлением.       – ...и я тоже так считал.        Махадева Рита-Шива зашёл слишком далеко. Он в полной мере осознаёт, что если откажет, то сможет таким образом умертвить сам себя. Его чувства намного больше, чем способна понять его же божественная сущность. Его любовь противоестественна, но точно так же безгранична.        – Но сейчас... – Рэйтан опускает взгляд, сквозь шёпот сам не замечая, как тянется ближе к приоткрытым губам. – Сейчас я полон любви к тебе, Амрит.        Его слова не могут быть ошибкой и не ощущаются таковыми, ведь Рэйтан готов воспарить от лёгкости, с которой его бессмертная душа готова открыться. Он прижимается к губам Амрита сначала коротко, но следом вновь, с большей пылкостью и не позволяя отстраниться, лаская их так, будто с помощью стремительного поцелуя желает вновь отобрать несносного юношу у целого мира, но на этот раз – насовсем.       Сердце Амрита заходится в бешеном ритме, осознание реальности бьёт с такой же силой, с какой горячностью он прижимается в ответном поцелуе. Он действительно был готов ко всему. Готов был годами глушить свою неправильную безответную любовь. Но теперь он намерен её оберегать, пускай даже ценой собственной жизни. Он справится. Теперь они справятся вместе. С людьми, с богами – хоть с целым миром.       – Невероятный... Прекрасный, – в перерывах между поцелуями бессознательно шепчет Амрит, не контролируя участившееся дыхание. – Мой.       Неземное тепло согревает его душу, и теперь всё кажется абсолютно правильным. Все метания и мучения определённо стоили этого момента. Пряный вишнёвый аромат окутывает Рэйтана незримой вязью, как и тепло пронзительных слов. И это он не раз слышал, но тон Амрита кристально чист, как и его ослепляюще светящаяся аура. Если бы он только мог видеть, насколько красив в этот момент, окутанный даже не страстно красным цветом, который так любят все Дубеи, – ярким белым, где ни единое пятнышко не позволит усомниться в честности его слов. Пускай Амриту всё ещё несколько тяжело осознать реальность происходящего, и он всем телом жмётся к Рэйтану ближе, словно боится, что тот всё-таки уйдёт. Но верить ему Амрит всё же хочет больше.       Прерывая очередной нежный поцелуй, он внимательно смотрит в чёрные глаза напротив:       – Я никому тебя теперь не отдам.       Амрит звучит как никогда серьёзно. В своём собственном же взгляде он не таит всецелой преданности и любви. Не таит и уверенности, с которой в действительности готов биться и с людьми, и с богами за своё греховное чувство. За самое чистое и светлое чувство.       Рэйтан верит этой порывистой клятве. Он не сомневается, что это именно клятва. Самая пронзительная, на какую способен человек, бесстрашный и перед богами, и перед собственными чувствами. Беспокойные мысли на краткий миг посещают сознание Амрита, но на шумном выдохе он их отгоняет, и льнёт к Рэйтану ещё ближе. Утыкается лицом в его шею, мягко зарывается пальцами в чёрные волосы. Этой ночью они имеют полное право быть счастливыми, без лишних мыслей.       Этой ночью они принадлежат лишь друг другу.       Кожу Рэйтана щекочет горячее дыхание и длинные ресницы, и сердце в его груди начинает биться всё быстрее. Рэйтан медленно обхватывает Амрита за плечи, скрывая нагое тело чёрными полами одеяний, но руки сжимает крепко и немного подаётся вперёд. Будто хочет, чтобы и Амрит услышал, почувствовал, как от нахлынувших чувств, прорвавшихся из-за проломленного затвора божественных запретов, сердце Рэйтана Вайша колотится в груди гулким ритмом.        Махадева Рита-Шива склоняет голову, покорившись любви. Его волосы волнами спадают на плечи Амрита, но длятся эти молчаливые объятия совсем недолго. Выпрямившись во весь рост, Рэйтан переводит потеплевшие ладони на горячие щёки Амрита и задирает его голову. Одна из рук соскальзывает на шею, и движения мягкие, но в них всё равно чувствуется сила, нарастающая по всему телу.        – ...я люблю тебя, Амрит, – тихо и проникновенно говорит Рэйтан, чувствуя, как голос усиливается неземными вибрациями. – Потому отныне и навеки, в этой жизни и во всех последующих, что явит колесо Сансары, я...       Он плавно склоняется ниже, устремляя прямой и серьёзный взгляд и встречаясь с прекрасными изумрудами любимых глаз.       – ...я, Махадева Рита-Шива... – Он мимолётно опускает взор на вишнёвые губы, поднимает обратно и медленно выдыхает. – ...я, Рэйтан Вайш, буду любить тебя. Буду подле тебя душой, разумом и телом. Буду хранить, защищать и оберегать.        Его собственная аура искрится от напряжения. Подобных клятв Махадева за все тысячелетия не давал никому, уж тем более из рода человеческого. Но в его понимании это является самым правильным из всех возможных способов выразить нахлынувшее счастье. И Амрит чувствует себя самым счастливым человеком. Он не смеет и не хочет отрывать взгляда от глаз Рэйтана, в которых тонет всё сильнее с каждым его словом.       Если это та самая любовь, которой жаждут все люди, любовь, которую воспевают в поэмах и облекают в песни, то Амрит действительно самый счастливый. Пожалуй, в его жизни не было момента важнее. И он не слышал прежде слов ценнее, чем слова Рэйтана сейчас. Потому Амрит улыбается – широко, искренне, счастливо.       Клятва отпечатывается в сознании Рэйтана, набирая силу, и он опускает руки ниже, чтобы крепко обнять Амрита, вновь будто скрывая его наготу от всех, кроме себя. Из-за счастливой улыбки, от искреннего восторга на лице юного Дубея, на памяти Рэйтана лишь хмурящегося или надменно ухмыляющегося, сердце бьётся ещё быстрее. Махадеве сложно понять, почему люди так преображаются от столь опасного чувства, но в этом определённо есть смысл.        – Махадева... Боги ведь не нарушают клятв? – тем не менее, в глазах Амрита проблёскивает присущее ему лукавство, и он тянется ближе к лицу Рэйтана. – Значит, теперь точно никуда от меня не денешься.       Он прижимается к желанным губам Рэйтана в порывистом горячем поцелуе, теперь ощущая своё полное право на это, и явно чувствуя, как нежность и страсть в нём сплетаются воедино. Неотделимо друг от друга. Похоже, именно это воспевают в песнях.       Рэйтан искренне желает всем собой закрыть Амрита от бед, когда целует в ответ и прижимает его голову за затылок, зарываясь длинными пальцами в растрепавшиеся волосы. Он искренне любит и губы вишнёвого цвета, и окутавший сознание запах с пряными нотками вишни и шоколада, и неискоренимую хитринку в несгибаемом характере Амрита, который пошёл до конца. Рэйтан и сам очертил линию, за которую нет пути обратно. С каждой секундой, всё настойчивее целуя Амрита в ответ, он понимает, что полюбил этого неугомонного юношу уже давно и крайне быстро.        – Рэйтан, хочу тебя, – беззастенчиво выдыхает Амрит в его губы, и тут же хитро улыбается. – С сегодняшней ночи я ведь не должен умолять тебя взять меня?       – Тебе не нужно умолять, – едва слышно отвечает Рэйтан, подпирая ладонью подбородок Амрита и заставляя отвести лицо в сторону, чтобы самому чувственно прижаться губами к подставленной шее. – Я хочу тебя не меньше, мой вишнёвый цвет.        Амрит плавно проскальзывает ладонями вверх по груди Рэйтана, кончиками пальцев чувствуя его сердцебиение. Чувствуя, как и собственное сердце вторит этому ритму, словно подстраивается. А вместе с этим в нём нарастает сладкое, тягостное, уже давно знакомое вожделение – теперь не болезненное и неправильное. А самое естественное и приятное. Ладони Амрита побуждают Махадеву быстро и ловко расстегнуть на себе верхнюю часть одеяний в желании человеческого тела почувствовать эти прикосновения не сквозь ткань. Изящно расшитые чёрные волны валятся на пол, когда Рэйтан лёгким движением скидывает их с оголившихся плеч, и он вновь прижимает к себе Амрита в плотных объятиях, на этот раз сполна чувствуя его тепло прохладной бледной кожей.        Покорно прикрывая глаза, Амрит подставляется под каждое касание и каждый поцелуй, пока с лица его не сходит неконтролируемая улыбка. Он с пылкостью обнимает Рэйтана за шею, с наслаждением чувствуя своей кожей теперь его обнажённую кожу. И хочет быть ближе, ещё ближе, неистово сильно.       – Теперь ты принадлежишь мне даже больше, чем себе, – продолжает Рэйтан полушёпотом, чьи божественные отголоски забираются под самые рёбра Амрита. – И ты – первый смертный человек, которому принадлежит божество.        – Принадлежу... – словно эхом вторит Амрит, с наслаждением по-новой осознавая это. – И ты принадлежишь.       Сбиваясь в дыхании и утопая в объятиях Рэйтана, Амрит не может не ощутить, как всё пространство вокруг, как он сам весь, каждой клеточкой тела, насквозь, наполняется этой незримой, но крайне ощутимой энергией. Опасной энергией. Опасного божества. Самого любимого им создания в этой бесконечной вселенной.       От всё более явного осознания, что теперь их судьбы прочно переплетены и предопределены, Махадева только сильнее обхватывает голую спину Амрита поперёк лопаток, и от их почти слившихся фигур по помещению во все стороны расползаются волны новой энергии. Двери закрываются наглухо, и даже редкие ночные птицы за окном спешат убраться в другой конец сада. Никто не посмеет помешать Махадеве всецело погрузиться в свои чувства. Всё так же крепко удерживая Амрита в объятиях, он разворачивается к кровати и бережно кладёт того на спину поверх богатого покрывала. Объятия, ставшие жаркими слишком быстро, сам Рэйтан не желает размыкать, нависая и прижимаясь поверх. Он всё ещё держит Амрита за тыльную сторону шеи, целуя глубоко и с поднявшейся новой страстью, чистой и правильной. Естественной даже для тысячелетнего божества и превращающейся в чувство, переполняющее теплом изнутри. Рэйтан не желает прекращать бесконечно долгие поцелуи, вжимая Амрита затылком в мягкую кровать, и за перемешанными дыханиями не замечает, как свободная рука собственнически ведёт длинную извилистую линию от ребёр до бедра, которое Махадева на мгновение жадно сжимает, и теперь скользит вдоль голой ноги, в итоге подхватив под колено. Это положение настолько напоминает их самую первую близость, насколько и отличается. Амриту не терпится стать ещё ближе, чем сейчас. Даже когда он выгибается на постели под Рэйтаном и его новыми поцелуями – никто не умеет целовать так, как это делает он – и задыхаясь в своих слишком поспешно растущих желаниях, он кажется шепчет это вслух, в кратких перерывах меж тягучими глубокими поцелуями – но сам и не понимает, теперь не думая, только чувствуя и желая.       В этот раз растворяясь не в низменной похоти, а в возвышенной любви, он поддаётся каждому жесту Рэйтана, изводя себя бушующим нетерпением. Теперь Махадева не только обладает. Теперь Рэйтан искренне и всецело любит не только великолепное тело Амрита, но и его смертную душу. Бесконечной, безусловной и бессмертной любовью.        Возвышенные чувства самым естественным образом сплетаются с желаниями человеческого тела, и между теперь уже широко разведённых ног Амрита Рэйтан вжимается своими бёдрами, позволяя почувствовать, как сильно его страсть отражается в поднявшемся под брюками члене. Амрит шепчет его имя, тянет руки, касаясь кончиками пальцев тёмных прядей, и изнемогает от ощущения и осознания того, как возбуждён и Рэйтан. Благодаря Амриту и для Амрита. Энергия божества всё сильнее пронизывает его насквозь, зная, что тот способен вынести это давление, а сам Махадева желает проникнуть внутрь этого тела всеми способами. Один из которых немедленно намеревается реализовать, отрываясь от чувственных губ и с не менее жаркими поцелуями спускаясь ниже, отчего длинные чёрные волосы змеями скользят по смуглой коже следом. И тело Амрита выгибается навстречу, дрожа и желая, он запрокидывает голову, позволяя делать Рэйтану абсолютно всё, доверяя и доверяясь, самостоятельно разводя ноги шире и зарываясь пальцами в гладкие волосы. Он любит их безмерно, как и губы Рэйтана, как и его каждый жест и движение. Его самого любит, нетленно и непоколебимо.       И сейчас Амрит хочет вторить об этом непрерывно, но чувственные стоны срываются с его губ раньше, заменяя все слова. Он ещё сильнее ёрзает под поцелуями Рэйтана, демонстрируя нетерпение тела, давая понять, что готов принять Рэйтана в любой момент. Но тот, по своему обыкновению, неспешен, даже будучи возбуждённым настолько. Рэйтан плавно проводит ладонями сверху вниз, касаясь разгорячённого тела сам и позволяя касаться себя столько, сколько Амрит захочет. Он не сомневается – Амрит хочет только его, ему нужен лишь Рэйтан, и это чувствуется даже в самых мельчайших реакциях.        Махадева осознаёт, насколько близко был к самой глупой ошибке за всю свою бессмертную жизнь. Осознаёт, насколько слеп был, и теперь тело его полно томящихся желаний, а душа – странной молчаливой радости. Касаясь бёдер Амрита и видя его чрезмерное возбуждение, Рэйтан всё так же настойчив и властен, но теперь повелительные движения его рук полны нового чувства. Каждым новым прикосновением Рэйтан будто в очередной раз собственнически подтверждает: Амрит Дубей отныне принадлежит не Тёмной Богине, а только ему. Махадева Рита-Шива забрал его манящее тело, глубокую душу и горячее сердце.        – Махадева, – на придыхании с толикой иронии ухмыляется Амрит, закрывая глаза. – Дразнишь меня?       – Нет, – тихо отвечает Рэйтан на вопрос и поднимает вспыхнувший белоснежным отблеском взгляд, проводя ладонью по внутренней стороне бедра Амрита и задирая его ногу выше. – Теперь я хочу показать тебе, насколько ты мой.        – Рэйтан... – на горячем выдохе шипит Амрит, плавно прогибаясь, и сильнее цепляясь пальцами за чёрные длинные пряди. – Божествам не обойтись без лишних демонстраций, да?       Амрит улыбается, прикрывая глаза в наслаждении. Лишние демонстрации ему и впрямь не нужны – теперь он знает, что до конца своих дней будет принадлежать Рита-Шиве. От такого не уйдёшь, даже если вдруг захочется. Но Амрит готов поддаваться каждому прикосновению и дальше, и ему не важно всё остальное, и лишние мысли ему более не нужны, они покидают его рассудок, утягиваемый в сладкое наслаждение.       Теперь не отвечая, Рэйтан резко подхватывает Амрита под колено и, задрав его ногу повыше, прижимается с поцелуями к внутренней стороне бедра. Он плавно и постепенно приближается к напрягшемуся члену Амрита, который собственническим жестом обхватывает свободной рукой, и поцелуи его становятся всё более тягучими и несдержанными. Оставляющими следы на нежной коже. Он сжимает член у основания и, наполовину вытащив расслабленный язык, проводит им по горячей головке. Амриту хорошо, невероятно хорошо от того, как горячие губы Рэйтана плотно обхватывают его член, как ловкий язык влажно скользит по возбуждённой плоти, заставляя Амрита нетерпеливо дрожать, сжимать волосы Рэйтана сильнее, и растворяться в ощущениях всё больше. Рэйтан ловит каждый вздох и стон, жадно впитывает любую реакцию, и настойчивее ласкает головку члена языком внутри рта. Махадева слишком быстро понимает, что ему мало.        – О, Махадева... – протяжно выдыхает Амрит, переходя в тихий стон наслаждения. – Я предполагал, что ты хорош и в...       Он замолкает, наталкиваясь на глубокий взгляд Рэйтана, только шумно выдыхает и задерживает дыхание, напрягаясь всем телом. Рэйтану хочется доставить Амриту ещё больше захватывающего наслаждения. Он плавно поднимает голову, проводя по члену плотно сомкнутыми губами, и, оторвавшись, вновь смотрит. Коротко и безмолвно, предупреждающе, чтобы не шевелился.        Ухватив под колено и вторую ногу, Рэйтан давит на них и заставляет Амрита приподнять бёдра. Раскрыться перед Махадевой ещё больше. Ничего из человеческого отныне не кажется Рэйтану порочным и запретным, когда он прикрывает глаза в полутьме и уверенно опускает голову, чтобы сразу же провести языком между ягодиц Амрита. Его не волнует ничего, кроме удовольствия этого юноши. И ему нравится всё нарастающая влажность в неестественно сгущающемся сумраке комнаты, когда собственный язык с нажимом ласкает тугие мышцы и с обилием горячей слюны проскальзывает внутрь. Амрит невольно выпускает волосы Рэйтана из пальцев, и взмокшими напряжёнными ладонями упирается в постель, не в силах совладать с острыми, дёргающими за нервы ощущениями. Чувствовать движения этого горячего ловкого языка уже внутри – для Амрита слишком. Он вздрагивает, шипит, покрывается мурашками вновь, и старается раздвинуть ноги шире. Он видел Махадеву разным, абсолютно разным – сдержанным, диким, безразличным – и таким, как сегодня. Как сейчас. То, что он вытворяет своим языком, доводит Амрита до исступления, до нетерпимого желания, заставляя задыхаться и метаться по кровати – насколько это возможно, потому что держит Рэйтан крепко.       – Нет, Махадева... – выдыхает Амрит, от переизбытка чувств закрывая глаза и ухмыляясь. – Если продолжишь делать это вот так, долго я не продержусь... А мне явно ещё понадобятся силы...       Он издаёт протяжный стон, вновь прогибаясь под силой вожделения и возбуждения, под силой нечеловеческой, о какой не могут рассказать ни песни, ни поэмы.       – Это... безумно, безумно хорошо, Рэйтан, – сбивчиво шепчет Амрит, кое-как чередуя обрывистые выдохи словами. – ...но я хочу тебя всего. Не могу терпеть...       Похвала с уст Амрита ласкает слух Рэйтана не меньше, чем его ломающийся от возбуждения голос, и это толкает ещё крепче сжать его ноги. Амрит катастрофически очарователен в своём неумении держать язык за зубами. Хочется услышать ещё больше. Теперь Махадева полностью уверен, что Амрит – его Амрит – выдержит любой натиск божественной энергии, потому беспрепятственно ласкает его столько, сколько пожелает.        – Ты говорил, что мне не нужно... – задыхается Амрит, едва глуша стон, и дрожа от удовольствия. – ...не нужно умолять. Но я умоляю...       В чём-то Амрит всё же прав. Рэйтану, окутанному сомном разнообразных тёмных желаний, хочется оказаться внутри не только языком. Увлёкшись процессом, он чувствует сигналы собственного тела, требующего большего контроля. Большего контакта с тем, кого Махадева Рита-Шива избрал, и оттого его длинные пальцы впиваются в бёдра, а язык скользит жёстче, напоследок проталкиваясь вглубь горячего тела. Крупно вздрагивая, Амрит с досадой шипит, ведь Рэйтан действительно заканчивает со своей сладкой пыткой, теперь подарив Амриту выжигающее всё изнутри нетерпение. Рэйтан поднимает голову и плавным движением откидывает разметавшиеся волосы за спину. Божественная любовь лишь усилила его нечеловеческую жажду, и он уверен, что Амрит может почти физически почувствовать на себе, на своём цепляюще раскрытом теле в слишком откровенной позе, полный тяжкой похоти взгляд.        И Амриту приходится замереть, почти задохнуться, и лишь мелко дрожа, ответить на глубокий, проникающий под самую кожу взгляд Рэйтана, своим действительно почти полным мольбы взглядом.       – Амрит, – проникновенно, но по-прежнему властно проговаривает Махадева. – Ты не понял, что я хочу сказать.       Он отводит колени Амрита в сторону, вынуждая того целиком перевернуться на бок, и наконец-то быстрыми движениями избавляет себя от оставшейся одежды. Махадева Рита-Шива безо всякого стеснения раздевается под взглядом Амрита, теперь – до конца. Впервые за долгое время их странных встреч, переросших в столь значимые признания. Амрит шумно, почти нервно сглатывает, не смея отрывать глаз от идеально сложенного тела Рэйтана. От своего любимого. Но укладывается на постель Рэйтан плавно и молча. Он контролирует Амрита одним лишь взглядом, вынуждая не шевелиться, и кладёт ладонь ему на спину, пропуская всё больше волн энергии сквозь тело. Амрит выдыхает коротко, покоряясь его действиям, утопая в почти измождённой, болезненной нужде в нём сейчас. Энергия Махадевы довлеющая, какой Амрит её помнит, но сейчас вовсе не губительная. Она покоряющая.       Но дрожит Амрит не от его энергии. А от его рук, скользящих плавно и уверенно по телу.       – Амрит...       Это имя Рэйтану хочется повторять снова и снова. Ладонь Махадевы проводит по манящему изгибу талии и медленно опускается вниз, оглаживая ягодицы.        – Ты должен осознать это до конца своей жизни.        Рэйтан придвигается вплотную, вновь заводя руку на бедро и обжигая своим дыханием тыльную сторону шеи. Его глаза светятся всё сильнее, а свирепая мощь божественной сути переполняет тело, требуя лишь одного. Указать Амриту одну простую истину.       – Я... – начинает Амрит, с особой горячностью намереваясь сказать, что знает.       Знает, что всё это до конца его жизни. И готов.       Убедить Рэйтана в этом он не успевает. Тот резко подхватывает его ногу под колено вновь и вжимается бёдрами, позволяя почувствовать собственный отвердевший член между ягодиц. Снова задохнувшись от неожиданности, по-новой захлебнувшись стоном, Амрит жмётся ещё больше, словно ему недостаточно. Амрит манит Рэйтана всё ближе, и Махадева желает ещё больше телесного контакта, прижимаясь грудью к горячей спине.        – Ты, Амрит, принадлежишь только мне.       Тон Махадевы, вновь усиленный божественной сутью, звучит угрожающе, но движения остаются по-змеиному плавными. Он помогает себе свободной рукой с нажимом проникнуть внутрь желанного тела и шумно выдыхает от знакомой узости.       – Только те... – бессвязно шепчет Амрит, изгибаясь от проникновения, и тут же срывается на стон.       В этот миг Рэйтан сильнее обхватывает ногу Амрита и резко толкается внутрь. От обильного количества слюны член проскальзывает глубже, и от накатившего удовольствия Махадева стискивает зубы и шипит. Он преисполнен ревностной злости, окончательно охватившей разум, стоило вновь завладеть телом Амрита целиком. Нутро Амрита обжигает от несдержанной грубости, мышцы рефлекторно сжимаются, и он закусывает губу, зажмурившись. Но добиваясь божества он был готов к такому. Давно был готов. Потому он выдыхает, осознавая, что даже короткая вспышка боли никак не уменьшила его исступлённого желания. Ровно наоборот. Он желает больше. И получает сполна.       – Никогда больше не смей смотреть на кого-то, кроме меня, – почти рычит Рэйтан, плотно вжимаясь в горячие бёдра и почти перемещая их на себя, вновь заставив Амрита развести ноги максимально широко. – Ты принадлежишь только мне. Не смей забывать, чей ты.        С каждой фразой Рэйтан высвобождает пульсирующий от злого возбуждения член на половину и грубо вставляет вновь, растягивая жаркие стенки. Он быстро запускает свободную руку под приподнявшийся торс и тесно прижимает Амрита к себе, обхватив поперёк груди. Рэйтан вбивается с особым рвением, пуская волны жгучего, невыносимого удовольствия по телу Амрита. И даже если тому в короткий момент становится больно, неистовое возбуждение всё перекрывает, от него темнеет в глазах и шумит в ушах. И не потому, что это Махадева. А потому, что это Рэйтан – его Рэйтан.       – Рэйтан, я... – вновь сбивается Амрит на короткий всхлип, не имея более возможности говорить отчётливо.       – Почувствуй меня, Амрит, – чуть тише и более жарко, но всё ещё сквозь зубы шепчет Рэйтан на приблизившееся ухо, а затем с нечеловеческой силой сжимает объятия, войдя до упора и замерев. – Почувствуй и запомни.       И Амрит знает, что отныне принадлежит только ему. Он желает этого сам, всеми силами своей души. Амриту никто другой и не нужен. И не был нужен. Он никогда не предаст Рэйтана – и убедит его в этом всеми способами, обязательно, если тот и впрямь имеет хоть долю сомнения в этом.       Амрит ведь давно это понял, пускай избегал собственных же рвений, отрицал до последнего, мучался и мучал. Но это всё позади. Теперь значение имеет только одно.       – Я люблю тебя, Рэйтан. Люблю.       На слабом выдохе слова Амрита звучат тихо, но пылают прежней уверенностью. Сквозь плотную толщу злого наваждения Махадева слышит сдавленный голос Амрита, но по большей части способен на уровне ощущений прочувствовать его слова. Они полны любви, как полон ею и сам Амрит, более никогда не способный соврать или же скрыть своих чувств от Рэйтана. Их сердца, находящиеся столь близко и плотно друг к другу, отныне связаны навсегда, и, словно в доказательство, Махадева крепче перехватывает Амрита за грудь и крепко сжимает там, где заходится в бешеном темпе участившийся пульс. Амрит вцепляется с силой пальцами в руку Рэйтана, протяжно выстанывая, вздрагивая, и целиком отпуская себя во власть накатившего вожделения. Истинного, не сравнимого с простым человеческим.       Он кончает от осознания, что Рэйтан внутри него, что тот так близко, и что теперь всё это намного глубже, чем просто в физическом смысле. А после может лишь шумно дышать, дрожать по-прежнему непрерывно, чувствовать в себе Рэйтана, но жаться ещё ближе. Накативший внезапной силой оргазм отнимает у него слишком много сил, но Амрит не собирается заканчивать всё так. Потому он улавливает короткий миг затишья, прежде чем его божество решит разойтись снова. Схожее чувство пронизывает Рэйтана, отвлекая своими масштабами даже от невыносимого пульсирующего давления вокруг члена. Его человеческое тело и божественная душа на секунду словно разделяются, испытывая разные, но одинаково давящие и возносящие ощущения. Однако Махадева лишь переводит тяжёлое дыхание, прижавшись переносицей к плечу Амрита и жадно ловя каждое новое слово.       – Рэйтан, – проводя языком по своим пересохшим губам, Амрит слабо улыбается. – Я готов сотню, тысячу раз, нет... Сколько пожелаешь раз, я готов это повторять. Что люблю тебя.       И слова любви для Амрита никогда не были простым звуком. Он с детства знал, что если и отдаст своё сердце кому-то – то без конца и остатка. И вручил своё сердце он Рэйтану, задолго, прежде чем это осознал.       Амрит оправдывает свои клятвы и отдаётся целиком. Его рвение и трогательная юношеская искренность, так несвойственная дерзкому наследнику Дубеев, способны обезоружить даже самого Махадеву. Вспышка его злостной ревности утихает, уступая место новым чувствам, застилающим воспалившееся сознание водной гладью успокоения.        – ...но если ты до конца жизни планируешь... – вдруг шире ухмыляется Амрит, словно прикидывая, насколько уместной посчитает сейчас эту реплику Рэйтан. – ...планируешь брать меня вот так, заставляя кончать намного раньше, чем готов сам, то, боюсь, даже моей жизненной энергии не хватит.       – Амрит... – вполголоса шепчет Рэйтан непривычно иным тоном и осторожно выпускает его из захвата, а затем слегка разворачивает к себе. – Как ты вообще после такого... разговариваешь?        Голос Рэйтана полон неприкрытого удивления и лёгкого восторга, а собственное тело реагирует на очистившийся разум приятными волнами спокойствия. Будто на пару секунд Махадева Рита-Шива, напитавшись столь желанными словами любви из этих уст, позволил себе дзен. Позволил себе до простого по-человечески удивившегося Рэйтана Вайша. Амрит слабо усмехается, отвечая на взгляд Рэйтана. Утопая в его глазах безвозвратно. И у Амрита абсолютно нет сил, от бурного оргазма тело его сковано слабостью, но ему всё равно. Он мечтает, чтобы Рэйтану было хорошо тоже.       Рэйтан улыбается краями губ и склоняется ниже, чтобы прижаться в коротком поцелуе, полном неожиданной нежности. Амрит тихо мычит что-то в ответ, и следом кратко шипит, вздрагивая от редких, остаточных пульсаций внутри. И вновь предельно остро чувствуя, что возбуждённый, ещё более горячий член Рэйтана всё так же в нём.       – Неугомонный, – совсем тихо добавляет Рэйтан и мысленно отмечает тоже, что собственный член, по-прежнему донельзя возбуждённый, растягивает Амрита изнутри.        Потому Рэйтан медленно поднимается на постели и садится. Ему не хочется покидать это горячее и расслабленное тело. Но хочется видеть, чувствовать Амрита и полностью владеть его вниманием. Аккуратно и плавно Рэйтан переводит согнутую ногу Амрита через свою грудь и укладывает того на спину, невообразимо остро чувствуя, как влажные стенки проворачиваются вокруг изнывающего от возбуждения члена. Проведя напоследок по щеке Рэйтана, Амрит аккуратно помогает тому сменить собственную же позицию, и тут же расслабленно выдыхает, чувствуя как напряжённые мышцы ног могут расслабиться. Но внутренне он настраивает себя на мысль, что придётся по-новой напрячься, утоляя аппетиты своего божества. И не смотря на измотанность, эта мысль неизбежно заводит Амрита. Нахлынувший поток обостряет и ощущения Рэйтана, опаляя внутри груди, и он нависает над Амритом, склоняясь ниже, прижимаясь ближе. Опираясь на локоть подле его плеча, и даже не обращая внимание на длинные волосы, расползшиеся по собственной спине и вздымающейся груди под ним. Рэйтан мягко вжимает Амрита в кровать и кладёт ладонь на его горячую щеку, склоняясь так, что между их лицами остаётся лишь пара сантиметров.        – Что ж... – Рэйтан отпускает сознание, не находя среди красноречивых и поэтичных метафор ничего лучше одного слова, от которого дыхание на секунду перехватывает. – Любимый.        И сердце Амрита пропускает громкий удар, распространяющий по всей коже незримое тепло – от одного лишь слова Рэйтана. Любимый.       Рэйтан едва ощутимо касается манящих губ своими и вновь, медленно, плавно и неумолимо вводя член всё глубже.        – Тебе придётся, – Рэйтан всё так же выверено и неспешно двигает бёдрами, – немного потерпеть. Ты ведь сам меня выбрал.        Шёпот Рэйтана прямо в губы можно спутать с шелестом листвы, но каждое слово звучит столь же отчётливо, сколько и постепенно нарастает темп плавных движений внутри обессиленного Амрита. Тот почти хищно улыбается на миг, и едва слышно шипит на ощутимое давление члена внутри себя, а затем кратко проскальзывает языком по губам Рэйтана и шепчет в них в ответ:       – ...любимый, – с особым удовольствием перекатывает он на языке. – Ты знаешь, я способен, и...       Божественная суть Махадевы сливается в одно с человеческой, когда с алеющих уст Амрита он слышит отклик новому статусу. Огромное количество смертных самозабвенно дарят свою любовь великому Шиве, который чувствует это, но теперь до свирепости сильно желает, чтобы любил его именно Амрит. Любил до конца своей жизни.        Амрит тихо выстанывает от плавно набирающих скорость и глубину проникновений, и вздрогнув, зарывается пальцами в волосы Рэйтана, распаляясь ему в ответ, на учащённом дыхании, выгнувшись и двинув бёдрами навстречу поступающим движениям, прерывисто шепчет вновь:       – ...и мы ещё посмотрим...       Он прижимается к его губам на новом движении, утягивая в глубокий поцелуй, и руками обвивает его шею, а после, шире раздвинув ноги, плавно закидывает их на спину Рэйтана. Махадева едва внимает остальным словам и тянется за поцелуем, позволяя Амриту касаться его, как тот только пожелает. Огладив щеку большим пальцем, он со всей страстью прижимается к горячим губам и проникает внутрь податливого Амрита всё более резкими рывками. Махадева чувствует его рвение продолжить их акт любви ещё до того, как голос Амрита вновь доносится до взбудораженного сознания. Амрит горячо выдыхает в его губы остаток фразы:       – ...кто кого утомит быстрее.       Кажется, Рэйтан уже не может и совсем не хочет прекращать целовать Амрита, прижимаясь к уголку его губ ещё до того, как тот заканчивает говорить, и вновь накрывает их своими во влажном, глубоком и несдержанном поцелуе. Ими Рэйтан буквально вжимает Амрита в постель, продолжая двигаться внутри горячего тела и лишь на долю секунды замирая каждый раз, когда член входит полностью. Выстанывая в поцелуй, ненасытный и подавляющий, Амрит откровенно задыхается теперь, будучи прижатым. Он теряется в этом резком чётком темпе, ему невыносимо жарко, и ему неистово хорошо. После оргазма ощущения обострены, накалены до предела, и член Рэйтана, погружающийся в него целиком, теперь словно чувствуется ещё более явно. Принимать его в себя полностью, ещё и в таком темпе, Амриту действительно становится сложнее – на краткий миг – пока он не обхватывает Рэйтана крепче ногами, словно стараясь придвинуть к себе ещё ближе. Они целуются с такой дикостью, что губы Амрита жжёт, но он тянется за каждым поцелуем, словно не в силах насытиться. Словно ему никогда не хватит.       Плавно отрываясь от влажных губ и напоследок умело проводя по ним языком, Рэйтан запускает руку под шею Амрита и вновь сгибает в локте. Он едва может пошевелиться от плотного давления ответных объятий и жарких бёдер, но и желает при этом только лишь больше приблизиться в ответ. Второй рукой обвив Амрита за плечо, Махадева прижимается и давит его к кровати теперь уже грудью.       – Помолчи, – проникновенно шепчет Рэйтан на его ухо, скользя гладкими прядями волос по шее. – Я тоже повторю ещё много раз. Ты – мой любимый. Мой.       Задыхаясь по-новой от давления Рэйтана, Амрит сдавленно скулит, не имея более сил на стоны – на слова тем более, так что в ответ лишь слабо улыбается. В этой близости Рэйтан кажется ему ещё более невыносимо прекрасным.       Возможно, их любовь куда более губительна, раз так быстро сжигает рассудок, но огонь – определённо стихия Амрита.       Рэйтан сжимает тесные объятия, чувствуя, как моментально по всему телу прибоем прокатывается новая волна удовольствия от столь плотного прикосновения кожи. Махадева не снимал одежды, не желая спускаться со своего пьедестала. Рэйтану это больше ни к чему, ведь он знает, что Амрит отдаст ему всё, что угодно, во имя их общей любви. И теперь Рэйтан рядом – настолько близко, что может почувствовать вторящее своему сердцебиение вновь, и оттого только ускоряющий движение. Он вновь почти вбивается, входя глубоко и несдержанно, но пронзительно ласковыми и тягучими поцелуями в шею намерен заявить не только о собственности, но и подтвердить всё больше расцветающие буйным цветом светлые чувства. И сгорая в этом пламени, Амрит бьётся под Рэйтаном, дрожит, дёргается, впрочем, никак не сбивая того с ритма. И одновременно с этим тает от каждого касания его губ. Их тела слишком близко, их души переплетены, их секс больше похож на древний ритуал любви.       Махадеве неведомы подобные ритуалы, что могли бы настолько полно сливать энергии воедино. Он всем телом чувствует, как становится единым с Амритом, не только телом, но и душой. Их ауры становятся одной, мысли и чувства, они движутся в одном ритме, и невозможно остановить единый поток, утягивающий божественное сознание Рэйтана прочь из всех вселенных. Оставляя только Амрита: подле него, над ним и в его часто бьющемся сердце, переполненном таким простым, но окрыляющим чувством.        Рэйтан думал, что усвоил урок. Он был уверен, что любовь – это очень больно. Амрит доказывает ему, что это не так.        – Рэй... – хрипло стонет Амрит, не имея сил произнести целиком даже человеческую форму его имени. – Давай же... Кончи для меня.       От собственных слов и у самого Амрита внутри дёргает нервное напряжение, тянущее возбуждение, без шанса и желания на сопротивление. Усталость тела не пересиливает желаний души. И Амрит желает кончить с Рэйтаном одновременно в этот раз.       От настолько дерзких слов, едва ли не невинно сорвавшихся с уст Амрита, Рэйтана пробирает до безумия сильным желанием, которому тот моментально поддаётся. И входит жёстче, свободно проникая вглубь жаркого тела и сильнее давя на скользящие бёдра. Амрит не соврал, что весь перед ним. Что весь – его.        Амрит не врал с самых первых своих признаний, бравадно смелых, но оказавшихся искренними.        Слегка сбиваясь в дыхании, Махадева резко и коротко вжимается в губы Амрита своими, жадно прикусывает нижнюю – и отпускает себя, целиком погружаясь в резкие движения. Сжимаясь от напряжения, задыхаясь под Рэйтаном по-новой, Амрит стонет в их поцелуй-укус. Он чувствует, как близок. И он желает сделать это вместе со своим божеством.       – Да, Рэйтан, да, давай... – сбивчиво и быстро подначивает он, на каждом движении ловя чувство и собственного подбирающегося оргазма. – Ещё, ещё...       Его быстрый шёпот переходит в полувскрик. Рэйтан вставляет пульсирующий член до упора, ускоряясь, и в следующий миг вспышка удовольствия проходит через всё его человеческое тело. Амрит чувствует, как Рэйтан наполняет его изнутри – и это чувство становится добивающим. Влажные звуки и горячие ощущения доводят и Амрита, и он кончает следом, напоследок невольно впиваясь ногтями в плечи Рэйтана и с нажимом скользнув по его безупречной коже царапинами вниз. Шквал высвободившейся энергии давит Амрита в кровать ещё сильнее, чем сам Рэйтан, который с десяток секунд может только глубоко дышать в полном нежелании возвращаться в реальность. Амрит выгибается, на миг задохнувшись и прикрыв глаза. Второй его оргазм подобен бешеному приливу, теперь постепенно отступающему, напоследок оглаживая песчаный берег – как и Амрит, с нежностью проводит теперь по оставленным собой же следам на плечах Рэйтана.       – Ты особенный, – шепчет Махадева едва слышно и коротко прижимается губами к линии челюсти. – Особенный и прекрасный.       Амрит слабо улыбается ему в ответ, приоткрывая глаза:       – ...под стать своему божеству, – выдыхает он, и жмётся лишь крепче в объятиях, не взирая на ноющие мышцы во всём теле.       Он даёт им обоим несколько секунд, чтобы выдохнуть и прийти в себя. А затем, будто слегка замявшись, всё же осмеливается произнести:       – Останешься сегодня? Может, твои божественные дела подождут одну ночь... Хочу проснуться в твоих объятиях с утра.       Прикрыв глаза, Рэйтан вслушивается в слабый голос Амрита, которому никогда не была свойственна подобная нежность. В этот самый миг он вынужден признать, насколько виноватым чувствует себя за то, как поступил в прошлый раз. Амрит умолял его не уходить. Теперь же вновь просит, в который раз оставив извечную гордость Дубеев и уступив желаниям сердца, и теперь Махадева обнимает своего избранника ещё крепче, чувствуя, как под аккуратными касаниями рук Амрита горят следы его же несдержанных царапин. Рэйтан хочет вложить в объятия столько любви, сколько могут сразу обе его сути.        – Я был не прав, когда оставлял тебя снова и снова... – вполголоса говорит Рэйтан, всё ещё касаясь губами сладко пахнущей кожи. – Прости меня, Амрит. Я останусь столько, сколько пожелаешь.        Амрит лишь слабо улыбается в ответ. Он давно простил. Искренность собственных извинений ощущается как камень, наконец-то сброшенный с плеч, и помогает Рэйтану свободнее вдохнуть. Махадева аккуратно выходит из расслабленного тела Амрита, ощущая остаточные мурашки удовольствия из-за влажных звуков, и переворачивается на спину. Его длинные волосы, от природы не способные путаться, упругими прядями змеятся по роскошным подушкам, а так и не выпущенный из объятий Амрит оказывается головой на голом плече. Рэйтан удобнее обнимает его за плечи и второй ладонью медленно проводит по мягким кудрям. Утомлённый Амрит, сдаваясь накатившей слабости, теперь в полном спокойствии, неразборчиво шепчет напоследок слова любви, и прижимаясь крепче, позволяет отпустить себя во власть крепкого сна. Который будет спокойным и крепким впервые за долгое время.        Махадеве сон не нужен. Он способен погрузиться лишь в глубокий транс, но теперь не торопится, наслаждаясь звуками дыхания Амрита, теплотой его тела и осознанием, что в их положении нет ни капли постыдного. Будто так и должно было случиться.       Будто бы такова была судьба, которую снискал Махадева Рита-Шива.        Но мгновенно его уши закладывает, а в голове звенит и хрипит от сверлящей боли. Рэйтан не подаёт виду, оставаясь в том же положении с плотно закрытыми веками, под которыми зрачки глаз судорожно дёргаются от внутреннего напряжения.       «Махадева Рита-Шива вновь решил поиграть в... любовь?»       Пронзительный голос, звучащий одновременно никак и похожий сразу на все голоса, которые Рэйтан когда-либо слышал, вонзается прямо в мозг, а перед внутренним взором вспыхивают две щели красных глаз, полных первобытной ярости.       «Бессмертное божество, твоя оболочка слишком хрупкая даже сейчас. Я могу убить тебя.»       Тёмная Богиня шепчет в его голове, расползаясь на сомн шипящих звуков и собираясь обратно в единую химеру.        «А хочешь, он убьёт тебя?»       «Он не станет», – мысленно отвечает Рэйтан, сильнее сжимая длинные пальцы на плече Амрита.        В этот самый миг он абсолютно уверен в своих словах.        «Я заберу его обратно, Махадева. И ты не сможешь мне помешать.»       Упрямство Махакали никогда не сможет удивить ещё сильнее. К собственному удивлению, Рэйтан вдруг осознаёт, насколько однобоко смотрят божества на такое многообразное человечество. И насколько теперь Кали напоминает некую функцию, ведающую лишь о разрушении, нежели цельную личность.        «Попробуй», – шепчет он в ответ одними губами и едва слышно выдыхает, ощущая накатившее расслабление.