Любовь божественному противоестественна

      Мир перед глазами Амрита багровеет, разрываясь яркой вспышкой, словно пространство полоснули ритуальным кинжалом, и теперь оно кровоточит рваной раной. Амрит слышит, как воздух трещит, и в треске этом улавливает мучительные крики позади себя, болезненные и умоляющие, предсмертно восхищённые, и все сливаются в жуткую какофонию. Амрит не сразу может пошевелиться, но он прекрасно осознаёт происходящее.       Неизбежный час настал. Голоса людей звучат громче, смешиваются сильнее. Люди боятся Тёмную мать. Амрит смотрит на неё с удушающей яростью. Он не может не испытывать страха, не имеет права его не испытывать. Но на незримой чаше весов перевешивают совсем другие чувства.       Делая над собой неимоверное усилие, чтобы не упасть на колени, которые так и стремятся к полу, Амрит делает шаг назад. Он должен быть сильнее этого насильственного стремления к слепому поклонению. У него больше не осталось времени. Все надежды тлеют в слепящих багровых оттенках, в кровавой ярости бездонных глаз Тёмной Матери. Амриту суждено именно сейчас сделать выбор между преданностью и ненавистью. И его личные незримые весы не собираются выдерживать этот баланс.       Утирая лицо тыльной стороной ладони, Амрит чувствует, как из носа струится горячая кровь, как она стекает по подбородку, и как металлическим вкусом оседает на его плотно сжатых губах; как давит в висках, и сердце ломает рёбра изнутри. Всё в нём просит подчиниться, преклонить колени, смириться с неизбежностью судьбы. Но Амрит не столько видит, сколько чувствует своей отныне нерушимой связью опасность. Не просто опасность, каких было много, а ту самую, продиктованную неизбежной судьбой, фатальную. Он резко бросается назад, секунды растягиваются, метры превращаются в километры, но среди кровавых всполохов, среди людей, страдающих в агонии, он видит его. Этого ему достаточно. Его выбор очевиден, его выбор был предрешён неизбежной судьбой задолго до этого момента.       – Нет, – хрипит Амрит, едва узнавая собственный голос.       Его трясёт, но он уверенно стоит перед лицом Тёмной Матери. Он знает, на кого её гнев падёт в первую очередь, но продолжает стоять, неровно дыша, раскинув руки по обе стороны. За его спиной стоит Рэйтан. Амрит улавливает в нечеловеческих глазах презрение, усмешку, нечто непостижимое, его снова тянет к земле, но он продолжает стоять. Ему кажется, что всё резко затихает, так же, как началось. Может, ему просто кажется, но он перестаёт слышать что-либо, кроме Её голоса, пробирающего до самых костей.       – Перечишь Мне. После стольких предупреждений. После моего милосердия. Прочь с дороги, глупец.       Амрит нервно, так неуместно ухмыляется. Словно на большее нет сил. Словно все его попытки верить в силу любви оказались слишком жалкими, их итог предрешён. Но Амрит продолжает верить, так и не сдвинувшись с места.       Шорох, подобный копошению множества насекомых, и мерзкое чавканье проникают в голову Рэйтана при виде надвигающейся тёмной богини, под чьими ногами содрогаются пол и стены храма. Он видит отчаянно дерзкого Амрита, но остаётся спокоен, будучи уверенным, что Тёмная Мать не тронет своё дитя. Не теперь, когда вся первозданная ярость, весь неудержимый гнев и пылающая жажда смерти направлена на него – аватара в человеческом теле, над которым возвышается монструозная, гигантская, едва сохранившая женские черты многорукая фигура.        – Махадева!        Богиня и кричит, и рычит, и сплетается с тысячами инфернальных голосов в собственной глотке. Ударной волной от неё расходится удушающий красный туман, вызывая у присутствующих надрывный кашель и тяжкие муки. Рэйтан прекрасно знает, что за стенами храма этот же туман окутывает улицы, распугивая жителей и заставляя разбегаться в панике, а небо заливается бордово-красным, приветствуя знамение конца всего сущего.       Но в Калькутте наступает не Кали-юга. Наступает нечто куда более страшное.       – Пришла убить меня? Как ты собираешься убить божество, презренная? – заговаривает Махадева Рита-Шива, горя белизной глаз и силой собственного голоса заставляя землю вновь вздрагивать.       Ухмыляясь, Кали рассыпается игривым смехом. Перекаты её грудного голоса только усиливаются, превращаясь в смех, от которого повалившийся неподалёку Девдас Дубей корчится в агонии и скребёт пальцами по каменному полу. Зал наполняется болезненными криками и стонами, а Тёмная Мать запрокидывает голову и лихо отбрасывает за спину гриву пышных волос.        – Нельзя убить тебя, Махадева, – сквозь улыбку шипит она. – Мир людей, к сожалению, до сих пор не заслужил своего конца. Но я заберу с собой твой мерзкий аватар. Ему обещана смерть!       Она рычит последнюю фразу и срывается на истошный короткий вскрик, прерванная голосом Рэйтана.       – Молчать. – Он бережёт силы, оставаясь в привычном облике. – Шива един во всех своих обликах. Остановись и убирайся, твоё время не пришло.        – Ваш культ приносит мне столько бессмысленных жертв... – Кали по-звериному резко оглядывает зал, изгибаясь, вжимая голову в плечи и суживая кровавые глаза до острых щелей. – А мне нужна лишь одна!       Она вновь рявкает и с грохотом опускается на все руки, сгибая колени и пробивая камень пола острыми когтями. Сердце Рэйтана бьётся всё быстрее от нарастающей тревоги. Амрит вновь там, прямо перед ней, ставшей ещё больше, ещё сильнее и ужаснее. Она может раздавить его целиком одним ударом ладони, но она лишь смотрит.       Непрерывно смотрит на Амрита, приблизив вплотную инфернально прекрасное лицо, занимающее размерами половину всего его тела.       – Иди, – вкрадчиво шипит богиня, недобро ухмыляясь. – Иди, дитя Кали, матери всего смертного. Иди и исполни мою волю.       – Нет... – едва слышно проговаривает Рэйтан, но уже чувствует.        Чувствует собственным телом, крепко повязанным с телом Амрита, как оглушающе против воли хрустят кости и пульс разгоняется до критических значений. На его глазах Амрит сходит с места ужасающе ломаной и невнятной походкой, будто противясь каждому движению. Но шаг за шагом он идёт к алтарю до тех пор, пока не выбрасывает вперёд руку и не вздёргивает вновь в боевом опасном положении. В его кулаке блестит Калидаса.       – Убей аватара, Амрит! – в ярости кричит Кали и хохочет, и в этот же миг душа Рэйтана разрывается от острой боли, когда Амрит поворачивает к нему лицо.       Крик хочет сорваться с губ Амрита, хотя бы шёпот, хотя бы слово – но и собственный голос ему не принадлежит. Челюсти сжаты так крепко, что их сводит от боли. Амрит в ужасе смотрит на Рэйтана, и не знает, виден ли ему весь этот ужас. Больше всего на свете Амрит сейчас боится выглядеть в глазах Рэйтана тенью Тёмной Матери, Её продолжением, Её волей, с её безумными глазами и дикой улыбкой. Душа Амрита мечется, скованная цепями слепого поклонения, которому он так отчаянно сопротивлялся, с которым боролся изо всех своих сил. И сейчас, на уцелевших задворках сознания, Амриту отвратительна мысль о том, что Кали просто позволяла. Наблюдала, как за забавной игрой, в которой Амрит проявлял пик человеческой воли. Но лишь одно Её усилие – и человеческая воля превращается в прах перед волей божеств. Эта мысль настолько отвратна, что от неё у Амрита горчит на языке и пересыхает в горле.       Но он более не хочет ничего Ей доказывать. Всё, чего отчаянно желает Амрит – это защитить. Защитить свою единственную любовь, первую и последнюю, защитить в этот раз ценой собственной жизни, ценой своей души и воли. Он готов поставить на кон целый смертный мир – лишь бы Рэйтан остался живым.       Но он неумолимо делает шаг за шагом, медленно, свирепо противясь воле божества. Если бы он только мог усилием собственной мысли переломать себе ноги, лишь бы не ступать дальше, он бы не раздумывал ни мига – но человеческие пределы до отвратительного слабы. И пределы Амрита до ужасного близки.       Он знает, Рэйтан чувствует, он уверен, тот всё понимает – и сознание Амрита мечется в страхе и сжимается в ужасе, он хочет прокричать, чтобы Рэйтан уходил, чтобы не испытывал и дальше волю судьбы и богини.       – Либо твоя жизнь, либо жизнь моего жреца, – то ли рычит, то ли шипит Кали, и тело Амрита сводит судорогой, но шаг его не замедляется. – Потому не дёргайся лишний раз, Махадева.       Отчаяние перемешивается с гневом, и это ужасное сочетание может вырваться только коротким хрипом из горла Амрита. Он желает, чтобы его ненависть оказалась сильнее этой воли, чтобы этот чёртов храм, весь город и страна запылали огнём, чтобы всё, существующее на земле, истлело, чтобы сама Тёмная Мать ощутила вкус этого пепла на губах. Для него ничто не важно отныне и в этот самый миг, ничто не стоит для него больше, чем жизнь Рэйтана. Но Амрит по-прежнему лишь человек.       В голове Рэйтана шумит сотня голосов, взывающих о помощи, прорвавшихся через барьер его сознания, сосредоточенного только на одном человеке. Его молит о спасении вся Калькутта, как единственного, кто сможет остановить Её. Безжалостную. Высунувшую длинный красный язык. Проникающую в его душу сквозь брешь, которую смогла отыскать – через человека, с которым Махадева Рита-Шива никогда не согласится расстаться.       Но расставание неизбежно. Из груди Рэйтана вырывается злой и болезненный звук: то ли рычание, то ли безуспешная попытка божественного сосуда защитить себя от приближающейся угрозы. Он не может двинуться. Он не смеет, иначе Амрит погибнет на его глазах. Он видит кровожадную чужеродную ауру Махакали, тисками оплёвшую Амрита и действительно – действительно – готовую убить. Оттого ставшее чрезмерно человеческим сердце Рэйтана Вайша разрывается от боли и ненависти к Тёмной Матери, не знающей любви. Сердце Рэйтана полно острой безысходности и готово принять в себя смертоносный клинок, лишь бы мучения кончились.       – Ты слаб, Махадева... – шипит Кали в его голове, отнимая волю к сопротивлению. – Ты слаб, потому что влюблён. Твоё сердце стало мягким и тёплым, и теперь... – Она рассыпается в раскатистом смехе, отдающим вспышками молний в висках. – Клинку легче найти свою цель.       И жизнь любимого теперь на расстоянии руки Амрита. Он смотрит Рэйтану в глаза, и виски сводит болью, он знает, тот чувствует, всё чувствует, он умоляет его уходить, убегать, спасаться. Амрит не хочет его борьбы, не хочет его мучений, и, более всего, не хочет его смерти... от собственной руки.       Но рука Амрита, неся несокрушимую божественную волю, поднимается выше, медленно, дрожа, но неуклонно. Каждая секунда искажается, становясь бесконечной. Амрит желает остановить время, остановить неизбежный момент. Он неотрывно смотрит в любимые глаза цвета обсидиана в поисках ответа, но видит в них лишь отражение собственной боли.       Им не уготована эта боль, эта мука, эта отчаянная борьба – они имели, они имеют право на счастье, и мысли эти глухим звоном оседают в ушах Амрита, прежде чем в сознании его наступает абсолютная пустота. Амрит по-прежнему человек, и ему неподвластна судьба. Он всего лишь человек – и именно потому у него есть выбор любить.       Амрит резко замахивается, и лезвие Калидасы в его ладони насмешливо отблёскивает багровым, предвкушая судьбу. Но цели своей оно не находит. Судорожно хватая воздух губами, Амрит так и стоит с дрожащей, высоко занесённой рукой. Капля пота медленно стекает по его виску, он ощущает, как мышцы по всему телу готовы разорваться от напряжения.       Но боли он уже не чувствует, и под взором божеств преломляет непреклонную судьбу – он медленно направляет лезвие Калидасы к собственной груди, к месту, где непокорно бьётся сердце, выбравшее любить так, как не способны боги.       Рэйтан находит глаза Амрита, полные точно такого же ужаса и боли. Его возлюбленный борется. Клинок в его руке блестит от жажды. Махадева никогда не смог бы предугадать момент, когда подобное могло бы случиться, но теперь права Тёмная Богиня.        Он слаб и не может сопротивляться. Он слишком любит Амрита, чтобы увидеть его смерть. Он слишком любит Амрита, чтобы причинить ему боль своей смертью. Глаза Рэйтана распахиваются шире, и он бросается вперёд. Не думая, ловя драгоценные крохи секунд, когда Амрит совсем близко, и он может успеть.        Но мир вокруг заволакивает вездесущий красный туман, в котором появляются сотни и сотни фигур. Перед Рэйтаном стоит задорно улыбающийся мальчик с изумрудными глазами. Его в бок толкает мальчик постарше, точно такой же, но улыбка становится дерзкой. Тому на плечо кладёт руку привычно ухмыляющийся Амрит. Позади них троих с гордой улыбкой появляется мужчина с сединами, но такими же густыми кудрями, и с такими же глазами. Это тоже Амрит. Они все – Амрит. Фигуры появляются со всех сторон, прибывают, самые разные, от мала до велика, из прошлого и из будущего, отторгнутые Колесом Сансары во всех инкарнациях одной драгоценной души. На всех них теперь направлен разящий клинок. Все они – прибыли на свою казнь.        Рэйтан не видит ничего, кроме этого кошмара наяву. Но его руки нащупывают плечи Амрита и дёргают к себе. Рэйтан успел.        Теперь Калидаса вновь направлена на него, схватившего Амрита в крепкие объятия. Видение рассеивается, но возвращается иссушающая боль от жажды Калидасы, готовой вонзиться ему в спину рукой любимого человека.        – Мой возлюбленный Амрит... – Рэйтан не размыкает губ, но знает, что его слышат. – Помни мои слова. Я найду тебя, где бы ты ни был. Помни о нашей связи.       Пожалуй, впервые Рэйтану страшно умирать. Сотни людей снаружи, там, в городе, поглощённые паникой, молят его о спасении, но...        Но Рэйтан Вайш сопротивляется. Мучимый приближающимся клинком, Махадева Рита-Шива сопротивляется смерти и думает лишь об одном – так ли противоестественна ли божественная любовь человеческому. Его бессмертный аватар источает энергию, высасываемую острым наконечником, но борется, цепляясь за Амрита и телом, и вечной душой.       Человеческое сознание не столь велико, чтобы суметь вместить в себя так много: ядовитое отчаяние, леденящий страх, острая боль и всепоглощающая любовь. И Амриту кажется, что он сходит с ума. Или уже это сделал, ведь он чувствует крепкие объятия Рэйтана, он слышит каждое его слово, отчётливо, в собственной голове. В груди Амрита жжёт и режет, Калидаса желает найти свою цель, но связь... нить бессмертной связи не рассечь Калидасой.       Амрит прикрывает дрожащие веки, выдыхает судорожно и тяжело, гадая, вновь вынужденно гадая, какой из вздохов станет для него последним. Или, быть, может, этот кошмар наяву закончится?       Амрит резко распахивает глаза. Воля и душа его не сдаются под разъедающим гнётом Тёмной Матери. Ему нужно принять как данность – он никогда не окажется сильнее Богов. Но его чувства, они, быть может...       – Я же говорил уже... – кое-как хрипит Амрит на ухо Рэйтану, губы слушаются с трудом, и пускай голос звучит слабо, оттенка настойчивости в нём достаточно. – ...будто бы я отдам тебя так просто.       Пальцы его, до боли сжимающие Калидасу, крупно дрожат; клинок, будто обладающий своей волей, и пожирающий чужую, звереет, под стать Тёмной Богине, чьё рычание знаменует скорый финал её терпения. Звуки глохнут, закладывая уши Рэйтана. У него кружится голова, и едва виднеющиеся за багровым туманом стены Калигхата сужаются до одной точки. Исчезают, вместе с пониманием времени и пространства, и кажется, будто Амрит сейчас тоже исчезнет. Или исчезнет сам Рэйтан Вайш, сотрётся его, полная загадок и тайн, эмоций и чувств, история. Сотрётся его любовь.       Амрит криво ухмыляется. В нём по-прежнему нет внезапно пробудившейся силы, к нему по-прежнему не снисходят таинственные знания, у него нет уверенности в счастливом исходе. У него нет ничего, кроме собственных чувств.       Его пальцы вздрагивают, дёрнувшись вниз на пару сантиметров, лезвие хищно отблёскивает багровым, Амрит задерживает дыхание. И подаётся вперёд, крепче прижимаясь к Рэйтану – достаточно, чтобы собственным сердцебиением уловить его сердцебиение.       Его пальцы, крепко сжатые на рукояти, вздрагивают снова. И разжимаются.       С гулким звоном и выдохом Амрита, лезвие падает на каменный пол. Ладонь Амрита падает на спину Рэйтана, а тело его одолевает жуткая слабость. Но он продолжает стоять на дрожащих ногах, обнимая Рэйтана крепче, и вдруг хрипло, слабо смеётся, не веря непреклонной судьбе.       Вой Тёмной Матери оглушает его, до темноты перед глазами и острой боли в центре груди, будто злоба её стремится разорвать нити неведомой ей связи. Амрит, слегка отстраняясь от Рэйтана, прижимается лбом к его лбу, и тихо шепчет ему в губы:       – ...даже если нам суждено умереть сегодня, я и сам найду тебя, где бы ты ни был.       Он слабо улыбается, и отступая на шаг, разворачивается лицом к Тёмной Матери, возвращая к ней взор.       – Если это предательство – любить так, как не способна ты... То я о нём не сожалею.       Рэйтан пошатывается за спиной Амрита, вдруг ощущая прилив сил. Огромный, мощный, бурный поток, который неспособно выдержать человеческое тело. Даже нечеловеческой силы аватар для такого слишком хрупкий. Или же Рэйтану так кажется. Он уже не понимает, кто он. Он не понимает, что – он.        – Ты-ы-ы... – в ярости рычит Тёмная Мать, и от инфернального голоса пол дрожит, как от землетрясения, едва не сбивая с ног.       Рэйтан не осознаёт, к кому она обращается. К нему или к Амриту, стоящему перед ним, бесстрашному упрямцу, как всегда заслонившему его собой. Его, Махадеву. Голова Рэйтана в неконтролируемом порыве запрокидывается, а глаза наливаются белым слепящим светом. Не он призвал эту силу. Она сама взялась, она огромна и крошит его тело изнутри, расползается по шее и лицу такими же светящимися лабиринтами трещин.        – Прочь! – надрывается в крике Махакали и делает рывок.       Настолько быстрый, что Амрит не успеет уклониться. Не успеет даже Рэйтан. Богиня страшна в настоящем гневе. Когда она перестаёт красоваться и сыпать угрозами, она превращается в ужасающую мгновенную разящую кару. Она чего-то сильно испугалась.       Рэйтан надеется, что Амрит успел закрыть глаза. С мощным гулким звуком вспышка ослепляющего белого света заполняет доверху Калигхат, вырывается из окон, теснится из малейших щелей, растёт всё больше и ослепляет багровое небо, нависшее на поглощённой паникой Калькуттой. Мир замирает. Остановившиеся люди смотрят на небо, вдруг ставшее кристально белоснежным.       Отброшенная и замершая вне себя от злости Тёмная Богиня смотрит на... Шиву.        Среди потерявших сознание, измученных и, быть может, скончавшихся от невыносимой боли тел видеть Его может лишь Она. Величественная огромная четырёхрукая фигура с кожей лазурного цвета выпрямляется под высокий потолок зала. Одеяния его немногочисленны, но вычурны, фигура стройная и гибкая, длинные чёрные волосы струятся по воздуху, а ладони сложены в божественном знаке – одна внутренней стороной от себя, другая внешней. На лице Шивы безмятежное выражение и в то же время отблески всех возможных эмоций. Глаза его сияют, ослепляя всякий взор.        – Как ты это сделал?! – в бешенстве вопит Махакали, и реальность даёт сбой.       Реальность рассыпается на кусочки, разрушает собственные законы, когда лицо Шивы дублируется в пространстве десятком новых лиц, а воздух заполняется осязаемой божественной энергией, складывающейся в бесконечные круговые узоры. Шива опускается подле Амрита и со спины закрывает ладонью его глаза. Ещё двумя – уши. Ещё одной – бережно проводит по мягкой щеке.       Это нужно для того, чтобы Амрит мог услышать его голос и узреть его присутствие, не повредившись рассудком и не потеряв сознание. Упрямец намертво прикован к земле растекающейся в стороны энергией, но упрямец всё ещё с ними.        – Амрит... – с улыбкой заговаривает Махадева и ласково припадает лазурной щекой к волнистым волосам. – Возлюбленный мой.        У Шивы лицо Рэйтана. Причиняющий боль всему живому голос Шивы – это голос Рэйтана. Они едины в своей бесконечной любви к этому упрямому хрупкому человеку. Они и есть одно.       – Мерзость! – взрывается злостью Кали, но не спешит двигаться с места. – Отвечай! Как ты пришёл? Как ты сумел?! Ты не смеешь!        – А ты не знаешь, – улыбается Шива и не смотрит на неё, вызывая всё более исступлённую ярость, ведь теперь мягко касается волос Амрита губами. – И я не знаю. Но мы есть.        – Отвечай!        Она хочет сдвинуться, но не может. Замершая в воинственной позе, она может лишь вертеть головой и животно выть от бесконечного гнева.       – Смирись, Кали, ты ведь сама придумала это правило, – в равной степени блаженно и грозно говорит Шива. – Никто и никогда не запрещал богам любовь.       – Ты не смеешь здесь появляться! Только твои глупые аватары, Шива! Не ты!        – Я и есть мой аватар. Я и есть – всё.        Шива позволяет себе вольность. Он дарует Амриту божественные объятия, зная, что в эту секунду сама человеческая душа этого смертного юноши наполнена божественным и блаженно внемлет.        – Любовь божественному противоестественна, – изрекает Шива. – Ведь доселе никто из божеств не был способен полюбить, как любят люди.        – Он призвал меня, – продолжает Шива, не давая слова обезумевшей и безмолвно открывающей рот Махакали.        – Он един со мной, – говорит Шива, преисполняясь любовью в ответ. – Мой возлюбленный. Моя любовь.        – А твоё время не настало.       – Прочь.       Тёмная Богиня исчезает в мгновение ока. Настолько внезапно, не успев напоследок ни вымолвить ни слова, ни осыпать проклятиями, ни издать воинствующий злобный рык. Её след пропадает, и в тёмном зале с потухшими огнями о её присутствии напоминают лишь лежащие на полу тела. Рэйтан видит как непрерывно дрожат длинные ресницы на прикрытых веках Амрита, чьё тело и разум пережили соприкосновение с божественным. Амрит переживает коллапс чувств и эмоций, но он жив и цел.        Амрит жив.        Рэйтан даёт себе возможность вспомнить, как дышать, и человеческая оболочка благодарно хватает воздух, а вновь человеческие руки крепче сжимают возлюбленного в клятве больше никогда не отпускать.