Разбитые небеса

Андрей стоял возле окна, рассеяно вглядываясь в уже досконально изученный вид. Бросил взгляд на часы: без четверти два. До визита соискательницы целых пятнадцать минут. Еще пятнадцать минут привычной жизни. Да, отвык он от новых знакомств — тем более с милыми девушками. А еще год назад, всего год назад… Андрей вздохнул, вытащил из кармана пузырек и закинул в рот пару капсул. Подумал и добавил еще одну. С каждой неделей дозировка обезболивающих увеличивалась. И не потому, что все еще болели шрамы, а скорее потому, что таблетки притупляли душевные переживания. Пусть чуть-чуть, но и это немало.        В дверь заглянула Светлана: — Андрей, вы не заняты? Я приглашу Катерину. — Свет, посмотри на столе документы, — Андрей так и стоял, не поворачиваясь, сам себе не решаясь признаться, что просто тянет время. — Да, вижу. — Это надо отправить «Экспресс–почтой». Проследи, а то на наш курьерский отдел надежды мало. — Хорошо. Так что? Я зову? — Приглашай, — Андрей спрятал изувеченную руку в карман пиджака и повернулся вполоборота. Светлана поспешила к двери и Андрей, решившись, сказал: — Включи люстру. Светлана выполнила просьбу и, распахнув дверь, позвала Катю. Андрей вздохнул глубоко, задержал дыхание, как перед прыжком в ледяную воду, вытащил руку из кармана и повернулся лицом к входящей девушке.        Катерина шагнула в кабинет. Остановилась на пороге, тревожно глядя на Андрея и улыбаясь фальшивой улыбкой. Он первый протянул ей руку, пристально вглядываясь в ее глаза: — Андрей Павлович Жданов. — Екатерина Валерьевна Пушкарева, — Катя протянула свою ладошку. — Проходите, садитесь, — Андрей широким жестом указал на стул. — Спасибо. — Я вам нужна? — Светлана подошла и встала рядом с Катей. — Нет. Мы справимся. Правда, Екатерина Валерьевна? — Конечно, — Катя посмотрела на Светлану и улыбнулась, уже по-настоящему, светло и мило. Оставшись одни, они несколько минут молчали, справляясь с неловкостью, и вдруг Катя выпалила: — Андрей Павлович! Я не знаю, как я должна себя вести. Но я сразу скажу: мне жаль, что с вами случилось несчастье. Но мне… это… его последствия не помешают работать с вами. И работать хорошо. — Спасибо за прямоту, — Андрей рассмеялся, и смех его больше напоминал бульканье в трубах. Он закашлялся: — Черт! Ко всем радостям еще и вечно больное горло. Да, Катерина Валерьевна, раньше со мной общаться было во сто крат приятнее. Не то что теперь: видеть такую рожу и слышать такой скрипучий мерзкий голос. — Нормальный голос, — Катя пожала плечами. «Нормальный», — печально подумал Андрей. А ведь недавно от его бархатного баритона девушки сразу теряли сознание и приходили в себя только для того, чтоб упасть в обморок снова: уже от чарующего блеска карих глаз и обаятельной улыбки. — Так. Вопрос моего внешнего вида мы обсудили. Давайте поговорим о работе. Он устроил Кате форменный экзамен. Через полчаса нажал кнопку селектора: — Светлана, если Катерину Валерьевну все устраивает, то можно ее зачислять. И вот еще что, введите ее в курс реальных дел. — До завтра? — Андрей поднялся и протянул Катерине руку. — До завтра, — она протянула свою. — Рабочий день начинается в девять. Я приезжаю заранее — к восьми. — Понятно. Я буду в семь тридцать.        Андрей позвонил Роману, формально подтвердил, что, как и обычно, они обедают в его кабинете. Сейчас Светлана проводит Катерину, изложив сжатую версию происходящего в «Зималетто», потом накроет на стол, принесет доставленные в ее кабинет блюда из любимого в прошлой жизни ресторана. И они посидят с Ромкой, и он, Андрей, расскажет другу, что встреча с новой секретаршей прошла просто великолепно: она даже не упала в обморок от его вида. Редкая удача! А ведь все могло быть иначе. И эта Катя Пушкарева была бы сразу сражена наповал и воздавала бы хвалу небесам за то, что они привели ее в офис «Зималетто». Сколько раз Андрей думал: все могло быть иначе. Если бы он не пролил на костюм виски, если бы не сел пьяный за руль, если бы ему вдруг не вздумалось закурить, если бы он не выпендривался и у него была бы обычная зажигалка, а не навороченный Дюпон в позолоченном корпусе, который выдал такое высокое пламя. Если бы не скользкая дорога и собака, бросившаяся под колеса. Все случилось так быстро, что даже потом он не смог восстановить четкую последовательность событий. Вот он собирается прикуривать, видит тень, метнувшуюся под колеса, выворачивает руль правой рукой, а в левой язычок пламени вдруг взлетает до небес, опаляя лицо… Удар… Вылетавшая подушка безопасности, которая тут же начала плавиться… Заклинившая дверь… И боль, адская боль. А потом бесконечное падение в бездну боли.        Позже он узнал, что пролежал в специальном ожоговом отделении реанимации около месяца. И все это время, пока он пребывал в состоянии между реальностью и сном, ему казалось, что он летит сквозь нескончаемые слои наста, раздирающего его тело и лицо до костей. Он пришел в себя однажды днем, увидел светлое пятно, трепещущее около кровати, и закричал во всю силу, но из-под повязок вырвался только глухой стон: горло и голосовые связки тоже пострадали от огня. — Андрюшенька! — донеся сквозь звон в ушах голос мамы. — Родной мой! Все будет хорошо! Рыдания матери… Голос отца: — Марго, мы должны быть сильными, ради него. И следом: — Сын, держись! Держись, мой мальчик! Сразу после этого Андрею почудилось, что боль немного отступила, но оказалось, она была всего лишь заглушена новыми впечатлениями, но при первой же возможность снова стала вгрызаться в тело. Это были гнетущие дни. Андрей не мог спросить, что с ним, сможет ли он ходить, говорить, видеть: он так и видел только расплывчатые силуэты. Почти неотлучно рядом с ним находилась мама, к ней посменно присоединялись Кира, Рома и отец. Они все, как могли, пытались облегчить его страдания. Приходили друзья, но Марго строго следила, чтобы визиты не утомляли ее ребенка. Андрей не видел, не знал, что Марго за последний месяц изменилась почти до неузнаваемости: исхудала, в один миг поседевшие волосы стянула резинкой в хвост — не до парикмахерских стало. Постоянно опухшие, покрасневшие глаза в ореоле темных кругов дополняли невеселую картину. Да и Павел выглядел не лучше, но держался: ради сына и жены.        Постепенно боль стала терпимой, Андрей смирился с ее наличием в собственной жизни и почти перестал замечать. — Когда снимут повязки? — был постоянный вопрос к врачам, как только он стал себя чувствовать лучше. — Как только придет время, — вежливо улыбаясь, говорил заведующий отделением. Андрей наматывал километры по больничным коридорам, опираясь на плечо отца или на руку матери. Постепенно он смог говорить, превозмогая боль, каждый раз вздрагивая от звука своего голоса — так непохожи были эти скрипучие звуки на его прежний голос. Стал приходить психолог и нудно пытался приготовить Андрея к тому, что его внешность пострадала. И все равно, когда Андрей увидел свою левую кисть, то испытал огромный шок. Он-то надеялся, что повреждения не столь ужасны. Он смотрел на культю, которая недавно была красивой мужественной рукой, и с ужасом думал: а что же стало с лицом? Он всегда достаточно равнодушно относился к собственной красоте, но знал, что приятная внешность очень помогает: и соблазнять девушек, и решать многие деловые вопросы. Таким, как он, двери были открыты всегда и везде. Теперь он с психологом встречался неформально. И все равно… Тот день, когда он увидел свое новое лицо в зеркале, он не забудет никогда. Тогда он так и не смог заставить себя притронуться к лицу. Маргарита, увидевшая своего сына без повязки, упала в обморок. Кира держалась, но в ее глазах читался ужас. Только Рома и Павел Олегович смогли убедить Андрея и себя, что им все равно. Марго Павел вытащил в коридор, напоил валерьянкой и прошептал, глядя ей в глаза: — Я знаю, хорошая моя, как тебе плохо и страшно. Поверь — знаю. Но мы не имеем права на такую роскошь, как собственные чувства. Если мы будем так себя вести, Андрей может сорваться. Держись, Рит! Держись! Она уткнулась в его плечо, затихла. — Да, Пашенька. Ты прав, — и добавила, помолчав, — что же нам делать? — Рит, я завтра же привезу лучших пластических хирургов, лучших психологов. Но сегодня ты с него глаз не спускай. Марго осталась с Андреем. Остальные разъехались каждый на своей машине: Павел ринулся искать специалистов, Рома поехал в первый попавшийся бар и напился до отключки, Кира дома рыдала всю ночь, до утра. ,        Пластический хирург, которого привез Павел, долго осматривал повреждения. — Вот что, молодой человек, мы, конечно, можем улучшить ситуацию, но не раньше, чем через год: сейчас это просто опасно. Все будет пристойно, но глаз прежним не станет, и все равно будет видно, что вы побывали в переделке. Андрей кивнул, внутренне похолодев: надежда на чудо умерла. Потом стало еще хуже: его выписали из больницы, и он все время сидел дома: не мог заставить себя выйти на улицу. На звонки не отвечал, порвав почти все старые контакты. Кира жила с ним. Но через пару недель Андрей не выдержал. Кира стояла у окна на кухне. Он сел за стол, и, не глядя на невесту, спросил: — Ты действительно хочешь выйти за меня замуж? — Да, — глухо ответила Кира. — Я не хочу этой свадьбы, уходи. — Андрюш… — Кир, мы бы расстались так или иначе Чего тянуть? Ну, какая свадьба, сама подумай. Да и не люблю я тебя, — он задержал дыхание, ожидая, что она повернется, обнимет его, положит белокурую голову ему на плечо, зашепчет жарко: «Нет, я не уйду, не ври, я знаю, ты любишь». Но она повернулась, и выдохнула: — Ты прав, если ты меня не любишь, то не имеет смысла ломать комедию. И Андрей увидел на дне ее прекрасных глаз тень облегчения от того, что ей не пришлось самой рвать с ним, от того, что теперь не придется носить позорное клеймо невесты, бросившей своего жениха в трудную минуту. И не придется всю жизнь мучиться рядом с таким мужем… Кира ушла, а Андрей сидел всю ночь за столом, положив голову на сцепленные руки, то проваливаясь в забытье, то выныривая в реальность. Утром, с первыми лучами солнца, распахнул окно и встал на подоконник. Так прекрасен был мир в этот момент: еще нет спешащих на работу людей, не взрывают тишину визгом шин машины, тихо облетают желтые листья, воздух какой-то особенный — чистый, пить бы его и пить. Андрей именно в эту минуту понял, что хочет жить. Несмотря ни на что. Как раненное животное, отгрызающее себе лапу в капкане, он тоже хотел жить. Он захлопнул окно.        Следующие месяцы стали испытанием для всех близких: Андрей словно хотел обмануть судьбу, сделав вид, что ничего не произошло. Он вернулся на работу, стал ходить на презентации и в клубы. Ему нравилось смотреть, как некогда бывшие друзьями люди спешно отворачиваются, а кошечки, вешавшиеся не так давно на него гроздьями, делают вид, что незнакомы. Он раздражал общество своим видом, и его это веселило. Пока не надоело. И он в одночасье все бросил. Андрей пытался обратиться к вере, ездил в церковь, но, по всей видимости, еще не прошел своей дороги к храму. Не нашел он в церкви утешение и ответы на мучившие его вопросы. Андрей много размышлял, по косточкам разбирая всю свою жизнь. За очень многое ему было стыдно, каких-то своих поступков он сейчас не мог даже объяснить. И так он завидовал тому, беззаботному Андрею Жданову, навсегда оставшемуся в прошлой жизни. И все же он надеялся. Надеялся на чудо. Он засыпал с надеждой, что утром зеркало отразит другое — нормальное лицо. И каждый новый день ударом в сердце убивал надежду, которая, как феникс, возрождалась снова и снова…        Спасением или иллюзией спасения стало «Зималетто». Теперь Андрей приходил на работу в восемь и уходил ближе к полуночи. Он не выходил из кабинета, общался только со Светланой, Романом и Павлом. Если была необходимость пройти по офису (это случилось от силы раза два), он набрасывал на голову мешковатый капюшон полюбившегося худи. На вопросы верной Светы отвечал, что давно бы переехал в кабинет, но передвижение из камеры кабинета в камеру своей квартиры дарует ощущение свободы. Вскоре пришло время Совета, на котором Павел предложил подумать, что делать дальше. Они сидели, не глядя друг на друга — Ждановы и Воропаевы. Боясь, как бы невзначай не встретиться глазами. Поседевший Павел. Постаревшая, хотя как и прежде собранная и элегантная Марго. Кира, с навечно виноватым лицом. Странно-тихий Рома. Александр, без привычного панциря сарказма. Кристина, непривычно серьезная. — Я не в силах уже справляться с такими нагрузками, — грустно сказал Жданов-старший. — Претендентов было двое: Сашка и я? — уточнил Андрей. — Сейчас выбор очевиден, Сашка… — Нет, — Воропаев грустно улыбнулся. — Если бы я знал, что так все обернется… Но я, во-первых, делаю карьеру в министерстве и бросать ее, даже ради «Зималетто», не хотел бы. Да и не справлюсь. Специфика мне незнакома. — Что же делать? — Марго удивленно вскинула бровь. — А почему Андрюша не может быть президентом? Он столько работает и… — Мам… — Андрей опустил голову, — ты же понимаешь, эта должность — публичная, а мой имидж отнюдь не подходит для продвижения бренда. Я могу предложить только одно: если Рома согласится стать президентом… Все проголосовали «за». Рома формально стал президентом. Он красовался на показах, раздавал интервью, проводил переговоры, но реальной властью обладал Андрей. Именно он определял стратегию развития фирмы, именно он принимал все важные решения, именно он являлся мозговым центром. Только мало кто об этом знал. Теперь к кругу посвященных добавился еще один человек — Екатерина Пушкарева.