Разбитые небеса

Загасив окурок, Роман почти сразу прикурил новую сигарету. Смял пустую пачку и выкинул в мусорное ведро. Еще не прошло и половины дня, а уже двадцать сигарет! — Да, Малиновский, — Рома прокатил сигарету по губам, — а раньше тебе этой пачки на неделю хватало. В дверь деликатно постучали, и в этот же момент зазвонил телефон. — Да? — крикнул Рома и снял трубку. Дверь приоткрылась, и показалась огненная вздыбленная прическа Шурочки. Рома замахал ей рукой, приглашая войти, и одновременно произнося в трубку телефона: — Конечно, Палыч, как всегда. Буду через пять минут. — И уже Шуре: — Что у нас? — Роман Дмитриевич, я на обед. Договора подготовлены, с Алексеевым я созвонилась, он будет завтра, как и договаривались — к часу. — Спасибо, Шур. Идите, — Роман устало прикрыл глаза рукой. Девушка кивнула и поспешила ретироваться. В последнее время ее обожаемый начальник был сам на себя не похож. Он и так-то изменился сильно после трагедии, произошедшей со Ждановым, а теперь просто одна тень осталась от жизнерадостного, никогда не унывающего Романа Дмитриевича. Сам Малиновский начал было вставать с кресла, но безвольно плюхнулся обратно, закрыл глаза. Если было бы возможно изменить прошлое. Вот уже год каждый день, как верный спутник, как его второе «Я», как палач с топором наизготовке, с ним всегда была одна мысль: «Я мог не допустить того, что случилось с Андреем. Я мог бы набить этому идиоту морду, отнять ключи. Пусть бы мы поссорились, но не было бы такого кошмара. Я же был значительно трезвее Жданова. Я мог его уберечь». То, что сделанного не воротишь, Рому мало успокаивало. Единственное, что он мог сделать — помогать Ждановым-старшим изо всех сил и быть рядом с Андреем почти все время. Кошечки, рыбки, нимфы — все осталось в прошлом. Рома не мог встречаться с красотками, зная, что его другу путь в будуары прелестниц заказан. Женщины, конечно же, не исчезли из Роминой жизни абсолютно, но теперь встречи были случайны и служили исключительно для удовлетворения физического желания. Не было азарта завоевания, самое интересное: флирт и мастерское вовлечение красавиц в постельные игры, уламывание и вкус победы — все стало казаться Роме пошлостью и глупостью. Но все чаще и чаще к ноющему чувству вины примешивалась обида: словно Рома был в плену и выхода из тесной клетки дружбы не было. Он никогда не планировал увольняться из «Зималетто» и прекращать дружбу с Андреем, но имел такую возможность, он сам решал, как жить. Но не теперь… Порой, всматриваясь в будущее, он думал о том, что обречен до конца своих дней тянуть лямку принца-консорта, быть королем без королевства, фальшивым президентом, подставным лицом. Он должен всегда тщательно взвешивать каждое слово в разговоре с другом, не позволять себе расслабиться и при этом исполнять роль штатного шута. «Король-шут… Хорошая заготовка — надо рассказать Андрюхе, он оценит», — невесело подумал Малиновский, но уже через минуту устыдился своих мыслей. «Андрею в сто крат тяжелее, ты-то что нюни развесил», — одернул он себя и распечатал новую пачку сигарет.        — На сегодня все, — Воронцова поднялась, посмотрела на часы. — Я еще неделю тут поработаю — введу тебя в курс дел, так что не бойся. — Спасибо, Свет, — Катя с удовольствием потянулась. — Значит, не забудь завтра все свои документы и фотографию захвати. — Да, помню. Я к половине восьмого приду. — Зачем в такую рань? — Посмотрю спокойно все: ты мне оставь документы, которые я в первую очередь должна изучить. — О, работоголик. Прямо Жданов, версия два-ноль. Андрей будет доволен. Девушки попрощались, и Катя, махнув на прощание рукой, вышла в коридор и почти сразу воткнулась в широкую грудь симпатичного мужчины. — Извините, — спокойно сказала она, поднимая глаза. — Это я виноват, надо было громче топать! — улыбнулся он. Сейчас было невозможно представить, что этой искрящийся весельем молодой человек предавался депрессивным переживаниям. — Можно пройти? — уточнила Катя, поскольку Рома не двинулся с места. Рома посторонился, пропуская девушку, и проводил ее долгим заинтересованным взглядом. Когда она скрылась за поворотом, он вошел в кабинет Воронцовой. — Свет, это кто был? — Катя. Екатерина Пушкарева. На мое место — только что Андрей утвердил. — А-а, вот как. И как прошла встреча? — Нормально, наверное. Они полчаса разговаривали. — Ты ее подготовила? — Конечно же. У меня есть фотография. Я же не могла допустить, чтобы она тут сцену устраивала с заламыванием рук. — Светка, ты — супер. Как мы без тебя справляться будем, вот скажи. — Я думаю, справитесь. Держи, — Светлана всучила Роману поднос, который сервировала во время разговора. — Через несколько минут курьер с обедом придет, и я принесу еду. Хорошо? — Она придержала Роме дверь. — Палыч, та-дам, Светка нам выдала посуду! Заметь, не одноразовую, — засмеялся Рома. — Роман Дмитриевич! Одноразовая посуда была один раз, а вы мне все вспоминаете! — Светлана с притворным расстройством покачала головой. — Свет, ты с нами поешь? — спросил Андрей. — Андрей Павлович, я с мужем. Он теперь так за мной следит, как за хрустальной вазой. Я ему говорила-говорила, что нормальные женщины до упора работают, но он и слушать ничего не хочет и… Ой, вам это неинтересно. Раздался стук в дверь, и Светлана поспешила в свой кабинет, принимать заказ из ресторана.        Катя шла по залитому солнцем городу, с какой-то особенной страстью вдыхая воздух: «Господи, как хорошо просто жить и быть здоровой! Как хорошо! Нет! Никогда! Никогда не позволю себе впадать в уныние! — клятвенно пообещала себе Катерина. — А если позволю, сразу вспомню Андрея Павловича и устыжусь». Катя зашла в небольшое кафе, заказала капучино с огромной воздушной пенкой и, сидя за столиком, стала снова вспоминать сегодняшний день. Да. Встреча с начальником, как бы она ни хорохорилась, стала для нее потрясением. И руки противно дрожали и хотелось отвернуться, чтобы не видеть… А он, как специально, смотрел на нее в упор, и взгляд отвести было бы низостью. Как она пережила это собеседование? Хотя… через десять минут она стала привыкать, потом увлеклась разговором и почти совсем перестала обращать внимание и на ожог, и на изуродованную руку, и только когда они закончили говорить о делах, снова вернулась эта вяжущая жалость. «У него все же есть надежда», — сама себя успокаивала Катя. Пластика теперь чудеса творит, дай Бог, и ему помогут. Есть же другие люди, у которых нет возможности… Чушь! Все чушь, Пушкарева! Есть деньги или нет, прожить год вот так, да еще после того, когда был красавцем. А ведь был… И правая сторона лица давала полное представление об этом. Катя зажмурилась, пытаясь представить Андрея до аварии. Надо бы его фотографию отыскать… Господи, о чем я думаю?», — одернула она сама себя. И все же, даже с таким лицом, было в Андрее Жданове что-то такое — харизма? Обаяние? Катя допила кофе и, расплатившись, вышла на улицу. «Как же хорошо жить и быть здоровой!» — в который раз подумала она.        — Ой, дамочки! — Тропинкина остервенело солила шницель, — я не знаю, как он живет-то? Вот я бы точно — с моста в реку! — она грохнула солонку о стол так, что женсовет в полном составе вздрогнул. — Светлана уходит. Они ищут новую секретаршу! — прошептала Пончева, оглядывая поочередно всех подруг. — Представляете? Я бы ни за какие деньги не согласилась! — Тань, ну разве так можно? — Локтева осуждающе посмотрела на младшую подружку. — Девочки, я вот тоже беременная. А Светке, представь, все время такое лицо видеть? Нет, я понимаю все, но я бы не смогла, — Пончева надулась. — Интересно, неужели найдут того, кто согласится? — спросила Амура. — Да там, по слухам, та-акая зарплата! — Ну и что! Зарплата, подумаешь! — гнула свою линию Таня. — Даже Роман Дмитрич, по-моему, не выдерживает, может и Светка только говорит что беременная, вон у нее и живота не видно, — Шура аккуратно отрезала кусочек от сочной отбивной. — Просто нашла повод уволиться… — Девочки, хватит. Что вы, в самом деле! Год прошел, а вы все никак не успокоитесь, — строго сказала Ольга Вячеславовна, и девушки замолчали, упершись взглядами в тарелки. Каждая вспоминала о том, как впервые увидела Андрея, вернувшегося на работу через несколько месяцев после трагедии. У Маши была истерика и ее долго, всем миром отпаивали каплями. Сквозь рыдания она повторяла: «Как же так! Он такой был… такой, а теперь!» и снова рыдала. Шура и Амура тогда стояли оцепеневшие, с выпученными глазами, схватившись за руки. И вместо привычного: «Здравствуйте, Андрей Павлович», смогли выдавать из себя только что-то нечленораздельное. Танечка же просто спряталась от всего этого в туалете и наотрез отказалась выходить и смотреть на Андрея. Спокойней всех к этому отнеслась Ольга Вячеславовна — обняла Андрюшу, прижала к себе крепко-крепко, поцеловала в обе щеки, провела рукой по взъерошенному ежику волос. — Ничего, мальчик мой, — сказала она, надеясь, что он не заметит, как трясутся ее руки. — Все будет хорошо, вот увидишь… — А после того, как он покинул мастерскую, она тяжело осела на диван. Сидела с сухими глазами, а внутри все разрывалось от острой боли за этого мальчика, который родился, как казалось, в рубашке. И все же все держались как могли. Марго, перед тем как Андрей вышел на работу, с разрешения Павла собрала абсолютно всех в конференц-зале, долго рассказывала о состоянии Андрея, периодически запивая слова валерьянкой, и напоследок сказала: «Если я узнаю, что кто-либо позволил себе хоть что-то сказать об Андрее, если кто-нибудь начнет падать в обмороки, кричать и истерить, я обещаю — меня ничего не остановит, я сотру этого человека с лица земли». И все поверили, потому что была в этой женщине с посеревшим лицом и темными от горя глазами такая решимость защитить своего ребенка, хоть немного облегчить его учесть, какая бывает только у отчаявшихся людей, готовых на все. Андрей тогда, как специально, свободно расхаживал по офису, жадно вглядываясь в лица людей. Он с интересом, с мазохистским наслаждением, впитывал в себя их эмоции: страх, ужас, жалось, интерес, любопытство, равнодушие (и такое бывало). Но вскоре он понял, что перечень эмоций не слишком велик и прекратил свои изыскания, начав вести отшельническую жизнь в своем кабинете. И казалось бы — с глаз долой, но нет: и дня не проходило, чтобы женсовет, да и не только, так или иначе не обсуждали Андрея Жданова.        На другом конце Москвы, в тихом ресторанчике с ценами, в несколько раз превышающими разумные пределы, сидели Воропаевы, Александр и Кира. Они тоже, как и девочки в «Ромашке», говорили об Андрее. — Кир, что тебя тревожит? — Воропаев отложил приборы и, откинувшись в кресле, стал пристально рассматривать сестру. — Саш, я не хочу об этом, — Кира сидела, уткнувшись взглядом в тарелку. — Андрей? Кир, перестань себя мучить. Ты поступила правильно. — Я поступила подло… — Ты не можешь заставить себя его любить. — А я его люблю. — Кира? — Да, Сашка, люблю! — Кира яростно размяла в салатнице оливку, словно она была виновата во всем. — Люблю. Но я люблю того, другого Андрея. Сашка — ты же знаешь, он был такой… такой… — Какой? В любом случае — «такого» его больше нет. Никто бы не смог остаться прежним после пережитого. — Да дело даже не в его лице! Он, Сашка, стал другим не только внешне. Он же был легкий, яркий, свободный, как ветер. — Скорее как шторм, — проворчал Александр. — Ты хочешь сказать, то что он был неразборчив в связях, таскался за юбками, тебе нравилось? — Я не знаю, как объяснить. Может, я ненормальная? Но мне было с ним захватывающе интересно — как по минному полю… — А-а, тебе нравилось его ежедневно завоевывать? — …а он стал затворником и постарел разом на жизнь, — Кира не слушала брата, стремясь высказать все, что так долго терзало ее. — Мне стало с ним душно, — Кира замолчала. Она думала о том, что, вполне возможно, если бы не было аварии, и они бы с Андреем поженились, то она бы все равно его бросила. Потому что «одомашненный» Жданов был совсем не тем человеком, которого она любила. Эти мысли успокаивали, позволяя считать себя не такой мразью. Александр тоже думал об Андрее. Они с детства соперничали и не заметили, как дружеские покусывания переросли в грызню. Как так получилось, что они чуть не стали злейшими врагами? Александр не мог забыть, как когда узнал о трагедии, первым чувством была радость, а потом накатил страх и пустота. Все — он выиграл по всем статьям. Пат. Джек–пот. Но оказалось, что это Пиррова победа. Не нужно ни «Зималетто», ни поверженный и растоптанный жизнью Андрей, потому что вся прелесть была именно в том, что Жданов был достойным соперником. Они стоили друг друга, а теперь? Теперь Сашка был готов повернуть время вспять, оказаться в этот день рядом со своим врагом и сказать ему, еще здоровому Андрею: «Забирай «Зималетто» и все, что хочешь, но не садись сегодня за руль». И Кира, истомленная вечным чувством вины Кира. Как радоваться тому, что она бросила Андрея, если это решение до сих пор не дает ей спокойно спать по ночам и смотреть на других мужчин? Кира и Сашка одновременно подняли головы, столкнулись взглядами и поспешно снова уткнулись в тарелки. Жалость — непозволительная роскошь для прожженных циников.        Обед подошел к концу, Андрей сам заправил кофеварку, подождал пока она, фырча, наполнит две миниатюрные чашки сверхкрепким эспрессо. — Ром, ты сегодня загадочно молчаливый. С чего это ты? — Андрей протянул одну чашку Малиновскому. — Да что-то устал, сплю плохо… — Рома провел рукой по лицу. — А ты, я смотрю, обзавелся новой секретаршей? — он поспешно перевел тему. — Да. Теперь, вот, привыкай, — хмуро ответил Жданов. — Как она тебе? — В смысле? — Во всех? — Ты ее резюме посмотри, — Андрей протянул Роме папку. — Оу! А с чего это она и на такую должность? — Неудачный служебный роман, — Жданов решил не вдаваться в подробности Катиного увольнения. — Повезло… тебе! — Мне? Посмотрим. Все-таки новый человек. Не знаю, как сработаемся. — Она ничего, симпатичная. — И? — Ничего. Просто сказал. — Прости, Ромка. Ты прав, она очень симпатичная. Что-то я в последнее время становлюсь все более ворчливым. — Ничего, с кем не бывает. Они замолчали. В молчании выпили кофе, выкурили по сигарете, и Рома ушел заниматься неотложными делами. В своем кабинете он вытянул ноги на стол и, развалившись в кресле, уставился в потолок. — Почему я его тогда не остановил… — снова думал президент «Зималетто».