Разбитые небеса

Первая рабочая неделя пролетела незаметно. Катя работала бок о бок с Воронцовой, знакомясь с обязанностями, узнавая сотрудников, включаясь в решение проблем. В последний рабочий день Светланы девушки ушли с работы вместе. Пошли пешком, завернули в кафе. Светлана давала последние наставления Катерине, а потом, оборвав себя на полуслове, вдруг спросила: — Кать, как тебе Андрей? — В смысле? Я не-не знаю… Ты о чем? — Обо всем, — Светлана серьезно смотрела на собеседницу. — Знаешь, к его внешности я привыкла почти. Ну да — не красавец, ну и что? Характер — пока не знаю… — И? Ничего не хочешь добавить? — Свет, какая ты прозорливая! Ну да — мне его очень жалко. — Да, я так и думала. Я тебе напоследок вот что скажу: жалость чувство коварное. — Неужели? — Да. Один шаг в сторону — и ты начнешь человека презирать, а Андрей достоин большего. Шаг в другую сторону — и начинаешь прощать то, чего прощать нельзя. Андрей же не ангел. Он, конечно, многое пережил, но это не значит, что ему надо все спускать. — А что, придется? — Катя с интересом посмотрела на Свету. — Да. Он же все равно остался «золотым мальчиком». И пусть жизнь ему отвесила оплеуху, и он смирился с тем, что покорение женщин для него закрытая тема, но все остальное никуда не делось. Андрей амбициозен, горд, авантюрен… Да что рассказывать — сама узнаешь. Он и наорать может, и рассердиться. Он меня за последний год увольнял раз двадцать. — Двадцать? — Катя округлила глаза. — Ага! — Светлана рассмеялась, — но как уволил, так и принял. Я даже внимания не обращала. Да не смотри на меня так. Он нормальный мужик, со всеми их заморочками. Просто, в отличие от других, больше времени уделяет работе и меньше всякой ерунде. Вот и все. — Свет, я не знаю, что и сказать. А Малиновский? — А что — Малиновский? — Светлана задумалась. — Рома всегда излучает оптимизм, но в глаза иногда взглянешь — и выть от тоски захочется. По нему это все рикошетом ударило, наверное. Ой, Кать, не знаю я… — Света смутилась. — Я смотрю, все пострадали, — задумчиво протянула Катя. — Вот Кира, например. — Я ее не люблю. И она меня тоже, — Света смешно наморщила нос. — Судя по всему, ваша взаимная антипатия мне досталась по наследству. Вот несколько раз с ней пообщалась, а уже знаю, что она меня терпеть не может. Что, интересно, я ей сделала? — Кира у нас такая — снежная королева. Королева! — с издевкой сказала Света. — Как она могла его бросить? — Не знаю, — Катя пожала плечами. — Наверное, она не любила Андрея. Но как они работают вместе после этого? — Да никак. Кира у себя сидит, Андрей у себя. Они встречаются очень редко. Мы с Амурой в основном общаемся, туда-сюда шлем по внутренней почте телеграммы-молнии, — усмехнулась Воронцова. Девушки помолчали. — Я боюсь не справиться, Свет. А уж после того, что ты рассказала… — Не бойся. Я тебя для профилактики запугиваю. Телефоны я тебе оставила, если что — звони.        И полетели рабочие дни. Светлана оказалась права, ангелом Жданов не был. Периодически Катя ворчала себе под нос, что уж точно никогда его не пожалеет — ни за что! Просто тиран и деспот! Андрей работал, как одержимый, и ожидал, судя по всему, что Катя будет работать так же. Катерина успокаивала себя тем, что первые месяцы на любой работе больше напоминают аврал, чем размеренную жизнь. Частенько она сидели втроем: Андрей, Рома и Катя, и спорили до хрипоты. Катя вошла в курс дел и позволяла себе перечить руководству и отстаивать свою правоту. Как-то незаметно отношения между ними стали больше напоминать дружеские, чем служебные. Обычно они и обедали вместе, и ужинали иногда тоже втроем. То Рома, то Андрей довозили ее до дома. Но в водовороте дел Катя не замечала, как изменились эти мужчины рядом с ней. Андрей становился все более сдержанным, и если сначала он позволял себе даже шутить над своими увечьями, то теперь остро реагировал и на тень намека о своей внешности. А Ромка, наоборот, становился похожим на себя прежнего. Он остроумно шутил, искрился весельем, радостно носился по офису. И только иногда на него нападала меланхолия, но в такие дни он отсиживался в своем кабинете, не показывая носу. Катины же мысли были заняты только работой, и если бы кто-то ей сказал, что эти двое влюбились в нее — она бы рассмеялась ему в лицо. А между тем… Ни Андрей, ни Рома не заговаривали об этом, но Катя нравилась им обоим. Она была «славная девушка», похожая на принцессу из когда-то так любимого ими фильма «Обыкновенное чудо». Катя совсем не походила на всех тех женщин, которые окружали друзей раньше. И оказалось, что именно такие: славные и простые, нравятся и Андрею, и Роме значительно больше отлакированных дурочек. Вот только если Рома опять почувствовал вкус жизни и стал строить планы по завоеванию Екатерины Пушкаревой, то Андрей убеждал себя поначалу в том, что Катерина не в его вкусе, а потом, опомнившись, что он точно не в ее. Он злился на себя, а доставалось Кате, на которую Андрей кричал, грозил увольнениями и прочими карами. Катерина, предупрежденная о тяжелом характере начальника, сносила все эти крики-угрозы абсолютно спокойно: как медсестра у постели тяжелобольного не воспринимает его капризы на свой счет.        Однажды Андрей заглянул в распахнутую дверь, ведущую в кабинет Кати, и застыл на пороге. На столе лежал Катин телефон, из которого лилась нежная мелодия. Андрея девушка не заметила. Она держала в одной руке раскрытую папку, а в другой — карандаш, которым легонько постукивала по губам. При этом она пританцовывала, слегка покачивая бедрами. Локон падал на ее шею, и Андрею захотелось подойти и поправить его, убрать с лица, заглянуть в глаза, дотронуться до губ… Жданов отскочил от двери, задышал тяжело, добрался до стола, осел в кресло и с глухим стоном отчаянья уронил голову на руки. И такие ситуации стали повторяться с завидной регулярностью: Андрей складывал в копилку сердца воспоминания о том, как она заразительно смеется, запрокинув голову, как задумчиво смотрит в окно, покусывая нежные губы, как хмурится и смешно что-то ворчит под нос, если не получается решить очередную задачку, как смотрит на него огромными глазищами — доверчиво, как ребенок, когда он что-то рассказывает. И чем больше накапливалось таких воспоминаний, тем отчетливее становилось понимание того, что его затягивает в омут, который грозит гибелью. Андрей одинокими вечерами думал о том, что никогда не влюблялся по-настоящему, не испытывал тех мук, через которые проходят почти все, его же влюбленности всегда были счастливыми, и претенденток на него всегда было более чем достаточно. Он не успевал возжелать, как та, на которую он бросил взгляд, ужа горела желанием разделить с ним ночь или всю жизнь. Как в калейдоскопе менялись «партнерши». Даже с Кирой, единственной постоянной спутницей, он был лишен этой сладкой пытки — влюбиться, с каждым днем понимая, что пропадаешь, что уже другой человек завладел твоим сердцем, и радоваться этому. Просто Кира была хорошая партия, хорошая девушка, подходящая жена. Просто всей предыдущей жизнью они оба были подготовлены к тому, что должны быть вместе, и однажды, весной, их, по накатанному сценарию, потянуло друг к другу. Так бы они и жили, как в рекламном ролике райской жизни, если бы не авария. А сейчас, впервые, Андрей влюблялся — ах, как это было прекрасно и ужасно одновременно: каждый день по миллиметру отдавать другому человеку свою душу, быть готовым отдать себя целиком, когда придет время, всего, без остатка. Томиться предчувствиями… и тут, как холодный душ: «Ты на себя в зеркало-то смотрел?» Какие могут быть предчувствия? Жданов хмурился, подходил к зеркалу, долго вглядывался в себя, словно пытаясь увидеть сквозь увечья того, прежнего Андрея. Он уже думать забыл о пластике, а теперь все чаще и чаще вспоминал о словах хирурга, которого привозил отец. — Надо бы съездить в клинику, — проворчал он однажды. — Может, хоть что-то можно сделать? А еще он стал ревновать Катю, хотя и понимал, что смысла в этом никакого, но поделать со своей натурой ничего не мог. Он заваливал ее работой, только чтобы она была рядом, он ревниво смотрел на нее, когда она болтала по телефону. Чего он только не делал, но не смог уберечь ее сердце.        С удивлением Рома отметил, что в жизнь вернулись краски: кроме черного отчаянья и белого, как молоко, тумана будущего, вновь вспыхнуло голубым — небо, желтым — огромные шары хризантем, оранжевым всполохами — кленовые листья, зеленым — газоны. И оказалось, что сладко, пряно пахнет утренний воздух, совсем не так как обжигающе-холодный ночной. Звуками врывался в сон новый день, и уже не было апатии, из-за которой не хотелось вылезать из–под одеяла. Рома снова чувствовал себя живым. Разодрал пленку своего кокона и наконец–то задышал. Даже сердце, как ему казалось, стало биться четче. Нет, он не влюбился, как Андрей, но он хотел завоевать Катю. Забитый, будто в наказание, извечный инстинкт охотника проснулся и требовал своего. Рома, не торопясь, смакуя каждое мгновение, размышлял о том, как будет завоевывать Катю, шаг за шагом отнимая ее сердце, селя в нем тревожную истому. Как перевернет и ее, и свою жизнь с ног на голову, как здорово будет им вместе. Он придумывал смешные шутки, смущал Катерину двусмысленными намеками, позволяя себе невзначай коснуться ее руки, приобнять, якобы дружески. Он наслаждался этой игрой, не торопился, полагая, что никуда Катя не денется от его обаяния. Опьяненный жаждой жизни, завладевшей им с появлением в офисе Катерины, он не заметил, какие тоскливые взгляды бросает на Катю Жданов. Такой обычно проницательный Роман не видел, что его друг тонет в собственных чувствах, гордо не желая признаваться в том, что стал слаб, что теперь его сердце держит в тонких пальчиках хрупкая девушка, не подозревающая ни о чем. Рома был уверен в победе, а пока наслаждался подзабытым ощущением власти над судьбой. Не было у Романа Дмитриевича раньше ни одного промаха, но все когда-нибудь случается впервые.