Разбитые небеса

Собираясь на работу, Катя пересмотрела половину гардероба и остановила выбор на блузке, которую почти никогда не надевала — рукава были длинноваты. «Вот, в самый раз», — она надела рубашку, покрутилась у зеркала. Вошла мама, и Катя проворно застегнула ворот. — Катюш, что это ты на все пуговицы? Тебе так не идет. — Нормально… — Катя отвернулась от матери, стала складывать вещи в сумку. — Я побегу, мам… — Ты опять до ночи? Что ж за работа такая? Ох, Катерина, отец туда приедет, не посмотрит, что начальник у тебя больной, устроит всем! — Елена с тревогой глядела на суетящуюся дочь. За последнюю неделю, с тех самых выходных, когда они ездили на дачу, а Катя оставалась одна, дочку как подменили. У Елены сердце ныло, и сны снились нехорошие, но на вопросы Катя толком не отвечала и мать терялась в догадках. Валерий же ее одергивал: «Дочка карьеру делает! Шутка ли, сразу такая должность — помощник директора. Ничего, пусть работает. Мы в свое время, вспомни, тоже поработали на славу». Елена не делилась своими сомнениями с мужем, боясь все только ухудшить: деликатность никогда не была сильной стороной Валерия Сергеевича. — Мам, ну не все время же я буду до ночи пропадать! — ответила Катя, а сама подумала: «Не все же время Саша будет скрываться от моих родителей. Вот они познакомятся, папа увидит — какой Сашка хороший, и не придется врать, что я сижу на работе…» «Хороший! — пискнул внутренний голос. — А к чему тогда рубашки-скафандры? Что ты скрываешь?» Катя бежала к остановке, отбросив тревожные думы и сосредоточившись на рабочих вопросах: сегодня Роман Дмитриевич возвращается, привезет контракты — все надо будет просмотреть. Но мысли все равно настойчиво возвращались к Александру. Кате было страшно. Еще и недели не прошло с начала «серьезной фазы» отношений, а Сашка уже мало напоминал себя прежнего и все меньше походил на принца из сказки. Катя зажмурилась, стараясь выгнать из своей памяти воспоминания вчерашнего вечера. — Это была случайность, это больше не повторится, — шептала она себе. «А если повторится?» — свистящим шепотом спрашивал внутренний голос.        — Слава труду! — Рома стоял в дверях президентского кабинета, держа в каждой руке по увесистому пакету, зажав правым локтем объемную папку. — Катя! — завопил он тут же. Андрей уже встал из-за стола: — Ты чего орешь? — улыбаясь, подошел, взял из рук пакеты, бросил их на диван. — Я ору? Я зову, — обиженно ответил Рома, освобождаясь от увесистой папки. — Да, Роман Дмитриевич? С приездом! — Катя вошла в кабинет, приблизилась к мужчинам, и обоим бросилось в глаза, что она какая-то замученная, что ли. — Палыч, меня не было меньше недели, а Катерина выглядит так, словно возглавляла «Зималетто» вместо меня. Что тут у вас происходит? — Ничего… — Катя забрала у Ромы папку, натянуто улыбнулась. — Кать? Андрей? А впрочем… Вот, тут подарки, — он вручил каждому по пакету. — Спасибо! — Катя забрала пакет и папку с документами и ушла в свой кабинет, где уже разрывался нетерпеливой трелью телефон. — Я что-то пропустил? — обратился Рома к Жданову. — Что это с Катериной? — Мне вот тоже интересно, — Андрей встревоженно смотрел на дверь Катиного кабинета, словно раздумывая, идти за ней, или подождать. — Палыч, ау-у-у! — Да, Ром, прости. И спасибо за подарок. — Ты мне про Катю ответишь? — Не знаю я, что с ней. Вот только… — Андрей замолчал. — Ну, не хочешь говорить, не надо. Но, судя по всему, она втрескалась в тебя по уши и теперь страдает, — иногда Рома сознательно позволял себе (строго дозировано) весьма рискованные шутки. Андрей выпрямился, метнул на Рому взгляд, полный бессильной злобы: — Нет, ты очень ошибаешься, у нее роман с Воропаевым! — С кем? — Рома был ошарашен, но смог себя взять в руки. — А-а, ну теперь я понимаю, почему у Катерины такой вид. Этот вампир кого хочешь доведет… Андрей, между тем, отошел к окну. — Дружище, ты чего? — Рома подошел, положил Андрею руку на плечо. — Что, черт возьми, происходит? — Он ощущал, что надвигается, точнее — уже случилось что-то непоправимое, но никак не мог взять в толк — что. Да, Воропаев, конечно — соперник, но Рома не сомневался, что сможет «увести» у него Катю, так даже интереснее. Но что-то было еще, и дело было не в Воропаеве. — Ромка, ты знаешь, — решившись, Андрей повернулся к другу, собираясь рассказать тому о своем отношении к Кате, но тут открылась дверь. — Не помешаю? — в кабинет заглянула Кира. — Проходи, Кира, — вздохнул Андрей и поспешил занять свое место за столом, словно стремясь отгородиться от бывшей невесты. — Кирюш, потрясающе выглядишь! — абсолютно искренне восхитился Рома. Кира действительно была чудо как хороша. Потухшие глаза снова засияли, морщинки, так прочно обосновавшиеся на лбу разгладились. И одета Кира была в удивительной красоты костюм нежного фисташкового цвета, а не в черный балахон, ставший в последний год ее привычным одеянием. — Привет, Ром. Как дела в Праге? Вы тут о работе беседуете? Я же не помешаю? — Кира говорила быстро, будто опасаясь, что ее прервут и выгонят. — Андрюш, я напомнить — мы к шести должны быть в клинике. Нам час, наверное, туда добираться. Не забудь. Я еще загляну. –Да, Кира, я помню, — сказал Андрей елейным голосом. Рома посмотрел на друга и с изумлением поднял бровь: давно Малиновский не видел Андрея в бешенстве. А сейчас казалось, что если Кира задержится еще хоть на минуту, может случиться катастрофа. — Ну, я пойду? — Кира выскользнула за дверь, обернувшись на пороге и, заставив себя улыбнуться. — Пока, до вечера. Ответом ей было молчание. — Меня не было всего неделю, Жданов. Что еще случилось у нас за это время? Может, у нас уже у власти коммунисты — а я ничего не знаю? С Катей все более-менее ясно, а что это с Кирой? Мне кажется, или… –Тебе не кажется, — Андрей взял бутылку минералки, отпил, прошелся по кабинету, встал спиной к Роме. — Я вчера у нее поужинал… — И она так радуется из-за этого? — …а потом трахнул. Рома сел в кресло, ошалело глядя на Андрея. — Как? Нет, прости, я понимаю, как и почему, но… зачем? Черт, Палыч, а ей это зачем? Что случилось, что она решила тебя завлечь? Я так понимаю, это Кира была инициатором ужина при свечах? Или ты? — Ром, заткнись, и так голова гудит. Я понятия не имею, что с Кирой, я не знаю, что на меня нашло. Конечно, это она меня позвала, а я, как дурак, поперся. Так она меня лихо поймала на благородные устремления. — Андрей невесело хмыкнул. — А потом уже, сам понимаешь… У меня сейчас выбор не богатый. Лучше бы проститутку позвал, кретин. — М-да, — Ромка откинулся в кресле и закрыл глаза. Каждый раз, уезжая в командировку, он надеялся, что, вернувшись, сможет своротить горы, что все переделает, поговорит, наконец, с Андреем. Расскажет, как невыносимо жить так: чувствуя свою вину, зная, что ничего нельзя исправить, хотеть свободы и самому от себя прятать ключи от камеры. Он каждый раз надеялся, что все изменится. И по дороге из аэропорта домой, он жадно искал признаки изменений в облике города, как будто они могли ему гарантировать изменения в жизни. Но в этот раз… Судя по всему, кто-то на небе, или под землей, услышал невысказанные желания Малиновского и взял да одним резким движением перевернул весь привычный уклад жизни «Зималетто». — Палыч, и что ты намерен делать? — Ничего. Рома, ты что, считаешь, что у нас с Кирой хоть что-то может быть? — Хоть что-то уже произошло, — привычно сострил Малиновский. — Я говорю о серьезных отношениях. — Знаешь, семейка Воропаевых мне напоминает бультерьеров — мертвая хватка. Если они решили, что что-то принадлежит им, то не отдадут. Даже если им самим не нужно, — Рома смотрел куда-то мимо Андрея. — Ты прав. Черт! Надо было выкупить у Сашки акции, чтобы он тут не ошивался, акционер хренов! — Андрей развернулся к Роме, раздумывая, стоит ли продолжать разговор. — Похоже, Сашка тебя волнует больше, чем Кира, — задумчиво протянул Рома, впервые за долгое время внимательно приглядываясь к другу. Они были в той точке своих отношений, когда мог произойти серьезный разговор, и возведенные ими стены, которые каждый строил во имя дружбы, но выстроил между собой и другом, могли упасть. И Андрей так хотел поделиться с Ромой всеми своими чувствами, выговориться, наконец, попросить совета, поругаться, поссориться, чтобы помириться. На Андрея тоже давила ставшая стерильной дружба. Он чувствовал, что Ромка стал другим, не мог не видеть, но не решался заговорить об этом. Как-то не принято у них было — говорить серьезно. Практики не было. И Малиновский готов был выпустить своих демонов, чтобы вместе с другом отрубить им голову. Готов был рассказать о вечном чувстве вины, о сомнениях, о желании бросить все и уехать, куда глаза глядят. Но время было неудачное, и просто не хватило последнего шага, последнего слова. — Андрей Павлович, я в бухгалтерию. Вернусь через пятнадцать минут, — в кабинет зашла Катя, осеклась, глядя на угрюмых, молчащих друзей. –Да, Кать, конечно… Она поспешно вышла, а Рома начал что-то говорить, но, переведя взгляд на Андрея, замолчал, сраженный догадкой. Жданов смотрел на захлопнувшуюся за Катей дверь с такой тоской, какую Роман не видел в его глазах даже в больнице, после того, как сняли повязки. — Андрюха, признавайся, ты влюбился в Пушкареву? — выпалил Рома. Сердце колотилось в груди как бешеное. «Нет, скажи — нет» — Да, — Андрей отвел глаза. — Черт! Ром, все так… не вовремя. — А вовремя — это как? Когда? — Рома продолжал поддерживать разговор, но на самом деле, слушал Андрея вполуха, мысли метались, как в клетке: «Что теперь делать? Опять отступить? Помочь ему? Опять остаться с носом? Да у него никаких шансов! Но, почему, почему я? Почему я должен жертвовать? И зачем?» — Рома, ты меня слушаешь? — А? Да… — Я говорю, что Кира тянет меня в клинику, говорит, мне могут помочь. Я ведь не хотел, а теперь… может стоит? — Да, Андрей, конечно, надо попробовать, — Малиновский рассеяно замолчал. — Я пойду, я вспомнил — мне позвонить надо, — он поспешно встал со стула, отсалютовал, приняв привычный чуть придурковатый вид, и уже в дверях кинул: — Ты аккуратнее с Кирой. От нее всего можно ожидать. Тем более теперь. Андрей в ответ только хмуро кивнул.        Рома вошел в свой кабинет, буркнув Шурочке, чтобы она никого к нему не пускала. Закурил сигарету, жадно затянулся, выпустив кольца дыма в потолок. Щурясь, стал вглядываться в узоры, растворяющиеся в воздухе, пытаясь увидеть в них руны и знаки, которые могли бы подсказать выход. Положа руку на сердце, он признавался сам себе, что не так уж сильно влюблен в Катю. Он был рад, что она появилась в его жизни, заставила встрепенуться, вспомнить о том, что он не просто молодой мужчина, а Малиновский Роман Дмитриевич. Если бы не она, то не было бы приключения в Праге с милой Златой, девушкой из сказки. Раньше Рома бы не задумываясь признался Андрею, что ему тоже нравилась Катя, но, как в песне поется: «Уйду с дороги, таков закон, третий должен уйти». Но сейчас… Визжащей иглой ввинчивалось в мозг: «Уступить? Опять?» Обида, сдобренная свежими чувствами, стала расти, набирать силы. Роме стало жалко себя: да что же это такое? Почему? По какому такому праву Жданов всегда первый, а Малиновский всегда второй? Всегда! Даже раньше, таскаясь по кабакам, Рома знакомился с девушками и спрашивал Андрея: «Какую ты выбираешь?» Да, ему было все равно, но, тем не менее, выбор всегда был за Андреем. Всегда Рома был только другом Андрея, оруженосцем, верным наперсником, шутом, советчиком и утешителем. И никогда наоборот. Сколько можно? Почему опять он должен уйти с дороги? И почему? Чтобы не обидеть чувства Андрея? А его чувства не в счет? Червячок, ежедневно подтачивающий внутренние силы Ромы, превратился в чудовище, остервенело терзающее душу. Все равно у Андрея никаких шансов! И так легко зацепилась за эту мысль следующая: а что если наплевать на все? А что если начать свою игру — по своим правилам? И выиграть ценный приз, обойдя и Жданова, и Воропаева? И фантазия, как отпущенный на свободу монстр, услужливо стала предлагать варианты — один краше другого. Уж с чем с чем, а с планированием у Ромы всегда было все в порядке. Через полчаса в голове созрело несколько прекрасных идей. Еще через какое-то время был выбран оптимальный план, отполирован мысленно до блеска. И неожиданно это принесло успокоение. Рома знал, он не сделает этого. Просто потому, что он — не Воропаев. Рома усмехнулся, стал мять недокуренную сигарету в пепельнице, будто не окурок гасил, а пытался задавить то мерзкое чудовище, которое поднялось с глубин души. — Жданов! Ты даже не представляешь, как тебе повезло с другом! — проворчал Малиновский. Ему показалось, что он справился с собой и своим внутренним демоном, который на самом деле никуда не делся, а просто притаился на самом дне его души.