Разбитые небеса

Ветер, какой сильный ветер. Так дует, что кроме его завывания не слышно ничего. Какой хороший ветер! Андрей стоял на балконе, подставив лицо ветру, и впервые за долгие дни и месяцы улыбался. Появилась надежда, и, как ни жаль, но сказать «спасибо» за нее следовало Кире.        Поездка в клинику Жданову принесла много эмоций. И началось все еще в подземном гараже, когда Кира, поначалу направившаяся к своему Мерседесу, остановилась, подошла к Андрею, и, глядя в глаза, попросила: — Андрей, давай я с тобой поеду? У меня бензин заканчивается, надо будет на заправку заезжать… Жданов был уверен, что с бензином полный порядок, но проверять и уличать Киру во лжи не позволяла врожденная галантность. Он молча открыл перед девушкой дверцу своего автомобиля. Кира села, держа спину прямо, но, когда они поехали, позволила себе расслабиться, откинула немного спинку сидения, и вполоборота повернувшись к Андрею, прикрыла глаза. Жданов видел, что она рассматривает его сквозь ресницы, и этот взгляд раздражал. Но снова воспитание заставило его промолчать, он только крепче сжал руль. На парковке возле больницы Кира дождалась, пока Андрей распахнет перед ней дверцу и подаст руку. Андрей в отместку протянул не правую — нормальную, а левую — изуродованную. Кира, не мешкая, спокойно оперлась на нее и тут же ловко вцепилась в локоть, почти повисая на Андрее. Жданов только скрипнул зубами, но не отцеплять же Киру насильно. В клинике, больше напоминавшей хороший дом отдыха, они быстро оформили необходимые документы и поспешили за медсестрой к нужному кабинету. Лазарев Евгений Николаевич оказался из тех врачей, которых так любят приглашать на ток-шоу: моложавый, красивый, с благородным лицом, холодными глазами и холеными руками. Он долго осматривал Андрея, сфотографировал его в фас и профиль, завел данные в компьютер. Все это время Кира сидела в кресле, листая журнал и только иногда прислушиваясь к разговору. — Вот, Андрей Павлович, смотрите, — Евгений Николаевич наконец-то развернул монитор к Жданову, Кира тут же материализовалась за спиной и задышала в затылок. — Ну, как? Андрей не верил своим глазам. — Вот так вы будете выглядеть после первой операции, а так, — Лазарев пощелкал клавишами, — после повторной. К сожалению — одной не обойтись. Но, с другой стороны, во время первой мы приведем в порядок и руку. Как я вижу по рентгену, кости почти не пострадали, ткани мягкие… да… тут хуже, но чисто с косметической точки зрения рука будет выглядеть почти нормально. Видите ли, в действительности потерян только мизинец и частично большой палец, остальные как бы «спеклись», мы их разделим, — он стал подробно и красочно описывать операцию. Кира побледнела, вцепилась в спинку стула и тихо застонала. — Вашей невесте плохо. Давайте выведем ее в коридор. Маша! — крикнул врач в смежный кабинет. — Я понимаю, такие подробности… — сказал, виновато глядя на Андрея. Подскочила медсестра с нашатырем, и, бережно поддерживая Киру под локоть, вывела в коридор. — Она мне не… — начал Андрей. — Да? — Нет, ничего. Продолжайте, пожалуйста. — Андрей решил поговорить с Кирой позже, а пока сосредоточился на том, что видел на мониторе. Жданов не мог поверить своим глазам. Нет, конечно, чудес никто не обещал, но все равно — это было почти нормальное лицо. Это было его лицо. Оставалась асимметрия, но по сравнению с тем, что видел Андрей теперь каждый раз в зеркале — обещанное просто потрясало. — Впечатляет? — У меня единственный вопрос — когда? — Я думаю, — Лазарев назвал дату. — Устроит? — Вполне. — Я подготовлю смету и вышлю вам, договорились? Но предварительная цифра… О боже, а говорят — не в деньгах счастье! Сумма была весьма внушительная, но отнюдь не потрясающая воображение Жданова. — Вам придется приехать еще несколько раз — оформить договор, плюс, мы должны провести ряд обследований. В этот момент в кабинет зашла Кира. — Простите, а риск есть? — спросила она, когда Андрей уже поднялся и, прощаясь, пожимал Лазареву руку. — Риск? Любезная моя, любая операция — риск. Но Андрей Павлович у нас человек молодой и относительно здоровый, так что, будем надеяться, что все пройдет хорошо. Андрей с Кирой вышли из кабинета, Жданов сразу схватил ее за локоть и потащил по коридору, прочь от кабинета. — Андрей, мне больно! — Кира выдернула руку. — С каких это пор ты моя невеста? Ты меня вчера плохо поняла? — А что я, должна была объяснять врачу все перипетии наших отношений? — Кира, обиженно поджав губы, потирала локоть. — Не злись… — Я тебя прошу — прекрати вести эти игры. Не надо: ты сама же об этом пожалеешь. — Ты позвонишь родителям? — Кира проигнорировала выпад Андрея. Они сели в машину, Андрей откинулся на сидение, прикрыл глаза и тут же вспомнил изображение на экране компьютера Лазарева. — Позвоню, потом. Но Кира уже вытащила телефон и набрала номер Марго. Они долго разговаривали, и по отдельным репликам Андрей понял, что Марго на том конце провода плачет. Он раздраженно потребовал телефон: — Дай, я поговорю! — и уже в трубку: — Мам, ну мам… Теперь-то что плакать? Все будет хорошо. Ладно, в следующий раз поедем с тобой. Да. Да. Я тоже тебя люблю. Папе привет. Он отдал Кире мобильник. — Спасибо, — буркнул, не поворачивая головы. А Кира блаженно прикрыла глаза и стала смотреть на Андрея сквозь ресницы. Жданов доставил Киру прямо до ее Мерседеса, припарковался и застыл в ожидании, но Кира не торопилась выходить из машины. Андрей скрипнул зубами: проявлять галантность он больше не собирался. — Андрей, — Кира выпрямилась в кресле и, собравшись с духом, сказала: — Прости меня. Но ты мне ведь не чужой человек. Я хочу тебе помочь. Мне невыносимо жить… так… — Год же жила. — А я и не жила этот год, — сказала она. — У меня не было никого кроме тебя, весь год никого. Андрей молчал. «Чего она ожидает? — тоскливо думал он, — что я обрадуюсь? Или в ответ признаюсь, что у меня тоже никого не было? А может, рассказать ей о тех проститутках, которые приезжали ко мне? Ах, какие кошечки! За такие-то деньги — ничего удивительного. Рассказать про их шелковистые волосы и холеные тела? Про то, что они знают себе цену, причем в прямом смысле этого слова? Рассказать, что после того, как они покидали мою квартиру, я себя чувствовал уродом больше, чем когда-либо? Им-то было наплевать на мои шрамы. Даже если бы я был еще ужаснее, им бы и тогда было наплевать. Рассказать ей про всю эту мерзость?» — Молчишь, — сказала Кира. — Андрей, — она положила свою ладонь на его руку, — мы же можем быть… друзьями? Иногда вместе выбираться обедать, ужинать? — Заниматься сексом, — с сарказмом продолжил Андрей. Кира вздохнула: — Не пытайся меня наказать, я это, поверь, уже сделала сама, — она яростно дернула ручку дверцы. — Кира! — Андрей положил руку на ее плечо, — прости. — И ты меня прости. Так что? Друзья? — Большего я тебе обещать не могу и не буду. — И не надо.        Сейчас, стоя на балконе и подставляя лицо ветру, Андрей вспомнил взгляд Киры, когда она садилась в свой автомобиль. Взгляд, полный надежды. — Черт! — выругался Андрей. — Почему в бочке меда всегда есть ложка дегтя?        Воропаев закрыл балкон и повел плечами: бр-р-р, какой мерзкий ветер. Срочно требовалось согреться, а лучше коньяка — средства нет. Александр постоял перед баром, созерцая полчище бутылок — одна другой дороже. Остановил свой выбор на любимом коньяке, привезенном самолично из Франции. Напиток стоил безумных денег, но он того действительно стоил. Воропаев наполнил большой пузатый бокал на треть, сразу же отпил глоток. — М-м-м-м, поцелуй девственницы, — проворчал он, — прекрасно, прекрасно. Он походил по комнате, остановился у книжного шкафа и взял с полки увесистый том Макиавелли, полистал и отложил. Нет. Не то сегодня настроение — не до философских раздумий. Не давала покоя мысль о Катерине. Ах, Катя-Катя. Кто бы мог подумать? Александр, еще знакомясь, был уверен, что одного раза ему будет более чем достаточно. После того пикника он собирался расстаться и забыть об очередном своем приключении. И не смог. Сам себе удивился, когда приехал за ней на следующий день и через день. Он почувствовал первые признаки привязанности, и его это взбесило. Меньше всего Воропаев был настроен к кому-либо привязываться. Он был уверен, что множить любовь — дело зряшное: ни к чему хорошему это не приведет. Пускать в ближний круг посторонних — так это вообще нельзя. И пример Киры был более чем показательным. Александр собирался жениться — раньше или позже. Но он был уверен, что жену надо выбирать разумом, но не сердцем. А Катя на роль жены не подходила: не хватало яркой эффектной внешности да и положения в обществе. Александр рассчитывал сделать «хорошую партию» с дочкой какого-нибудь олигарха, а Катя… Это всего лишь Катя. Но эта «просто Катя» не выходила у него из головы. Она его любила — по-настоящему, она была умной, хоть и наивной, она была чистой, доброй, милой, она была в сто раз лучше его самого, и это притягивало, влекло. И как она ему отдавалась! Впервые Алекс понял, что любят его — в независимости от его положения и кредитоспособности. Но он понимал и то, что тот Александр Воропаев, в которого влюбилась Катя, и реальный — весьма далеки друг от друга. Он мог бы быть им — в другой жизни, если бы не одно «но»: у реального Воропаева на первом, втором и третьем месте всегда был он сам, на четвертом — сестры, а потом остальные люди. Все его поступки, и благородные в том числе, были продиктованы только возможными дивидендами — будь то деньги или удовольствия. Но сейчас Алекс испугался: велик был соблазн стать для кого-то героем. Заманчиво было видеть в глазах женщины — порядочной женщины — огонь страсти, разжигаемый им самим, но и страшно было: сможет ли он противостоять силе ее любви, или не сможет и сломается — преподнеся себя на блюде, наплевав на все свои принципы и установки. Нет, этого нельзя было допустить. Он размышлял об этом почти постоянно, и извращенное воображение подсказало оригинальный выход. «Жениться я на ней не хочу и не буду, — думал Александр, машинально просматривая документы на работе, — а вот любовницей…» «Конечно, ее родители, ее упрямство и желание делать все правильно все может усложнить, — размышлял он, стоя в пробке по дороге домой. — Но у меня найдутся аргументы, чтобы ее переубедить». «Сколько есть способов привязать к себе наивную девочку? — раздумывал Алекс, дожидаясь вчера Катю у ее работы. — Да миллион, и я смогу, а она, с ее наивной верой в меня еще и поможет…». Вчера он привез ее к себе, угостил вином — от более крепких напитков Катя отказывалась, стал целовать, сдерживаясь, чтобы не содрать с нее одежду и не овладеть ей прямо в гостиной на ковре, отнес на кровать в спальню, раздел, стал раздеваться сам… «Да что она со мной делает? Почему с ней я просто умираю от желания? Что за черт?» Он рассердился, и, вытянув из шлиц ремень, положил его рядом с кроватью на тумбочку, и в какой-то момент, глядя Кате в глаза, обмотал сначала одну, а потом другую руку ремнем… — Саша? — она смотрела на него расширившимися от страха глазами. — Ты же мне доверяешь? — промурлыкал он ей нежно. — Д-да. — Тебе будет хорошо, милая, просто расслабься. — Я боюсь… «Правильно», — подумал он, сказав вслух: — Тебе нечего бояться, котенок, — и привязал ее руки к спинке кровати. Он просто сошел с ума. Он набросился на нее как голодный, как будто не было марафона с ежедневным сексом. Он впился в ее шею поцелуем-укусом. Пробежал сладострастными поцелуями до груди, чуть сильнее, чем надо прикусил сосок, заставив Катю вскрикнуть. — Тихо, тихо, — погладил по бедру, как норовистую кобылку. Посмотрел на нее долгим немигающим взглядом, и Катя безвольно закрыла глаза, не выдержав этого безмолвного поединка. Алекс улыбнулся и снова приник губами к ее груди, спустился вниз — к животу и ниже, туда, куда она не пускала его, стесняясь столь откровенных ласк. Катя выгнулась, пытаясь увернуться, но он крепче обхватил ее талию и дождался, пока она забьется в сладких конвульсиях, забыв про путы и раздирая кожу рук в кровь. И после этого вошел в нее, протяжно застонав от удовольствия, глядя на ее связанные руки. Осознание абсолютной власти было так сладко, ново, будоражаще… Таких феерических ощущений он не испытывал никогда, и завалившись на девушку после раздирающего на миллион частей оргазма, зашептал ей страстно: — Запомни, я никогда и никому тебя не отдам, — и поцелуями собрал с ее щек слезы.        Сегодня Алекс позвонил Кате и, сославшись на дела, сказал, что не сможет с ней встретиться, прислушался к тону ее голосу, когда она отвечала: — А когда ты позвонишь? — было ли в ее голосе сожаление или облегчение? Он хотел спросить: «Ты любишь меня?», но сдержался, потому что пришлось бы отвечать на встречный вопрос, а что он мог сказать? Или стоило честно ей признаться, что он ее не любит, но не может отказаться от нее? Что вместо того, чтобы привязать ее к себе, сам попал в паутину зависимости? Алекс нахмурился, залпом допил коньяк. И все же вчера он слегка перегнул палку, надо снова стать белым и пушистым, тем более, после вчерашнего это будет не сложно: напряжение ушло, и он мог позволить себе снова стать «хорошим». И никуда она от него не денется. Никогда.        — Дочка, открой, пожалуйста, мне надо тряпку взять! — Елена стояла под дверью ванны. — Разлила компот, надо же! — Сейчас, мам! — Катя выскочила из-под душа и нацепила халат прямо на мокрое тело, глянула в зеркало и набросила на шею полотенце. Только после этого открыла дверь. — Ты что, не домылась? — Нет, я уже собиралась выходить. Елена посмотрела на Катю, сидящую на краю ванны с каким-то затравленным видом, покачала головой и ушла. Катерина метнулась в свою комнату, оделась и только после этого спокойно выдохнула. Она взяла книгу и устроилась с ногами на диване, открыла текст, но вместо букв видела совсем другую картину… Что же случилось? Или ничего? Что она знает о сексе? Может, это уже норма? Он ее не бил, наоборот, можно сказать. Тогда почему было так страшно? Просто до ужаса. С кем бы посоветоваться? Кому рассказать? Не Коле же. Кому такое можно рассказать? Как об этом можно говорить? Нет. Она поговорит с Сашкой, скажет — еще раз скажет, что она так больше не хочет, он поймет. Должен понять. Она сказала. Потом, когда он, отмотав ее руки, поцелуями покрыл раны, оделся и на руках отнес ее в душ. Он стал таки нежным и тихим, таким ласковым. Она, убаюканная этой переменой, нашла в себе силы сказать: — Саш, я… я не хочу так. — Хорошо, как скажешь, — голос был мягкий и нежный, но глаза моментально стали холодными. Они сидели на его кухне и пили чай, напоминая пару с рекламных постеров, но сердце Кати тревожно сжималось в ожидании чего-то страшного. И когда он сегодня сказал, что не приедет, Катя сразу же насторожилась: может, это потому, что она сказала, что ей не понравилось? С кем же посоветоваться? Катерина подошла к окну: на улице бушевал ветер…