Разбитые небеса

Настоящий показатель истинной близости — не секс, а то, что происходит после него. Можно сбежать и сделать вид, что ничего не было, а можно прижаться теснее и целовать нежно в висок. Можно закутаться в одеяло и уснуть, отвернувшись к стенке, а можно разговаривать вполголоса о ерунде и думать, что это самые важные слова на свете. — В душ надо… наверное… — Угу, только лень! Катя, а может… — Отстань, — она рассмеялась. — Я не могу больше! Ты меня замучил! — а сама с радостью подставила губы для новых поцелуев. — Не отстану, — он только на одно мгновение перестал целовать ее, глядя с восхищением в ее огромные глаза. — Кать, давай позвоним твоим родителям и расскажем правду. — О, нет, на такой подвиг я не готова! — Давай соврем. В последний раз. — Почему в последний? Ой, щекотно! — Потому что ты им, или нет — мы им, все равно все расскажем. Или они будут возражать против бойфренда с такой внешностью, м-м-м, неформатной? — Фу, какое слово дурацкое: «бойфренд»! И причем тут внешность? Ты такой глупый! — Хорошо, против любовника. — Они будут возражать против любого любовника. Они будут «за» только если ты… — Что? — Ничего, ничего, и вообще — я в душ. — Подожди. — Нетушки. А то я до дома не доберусь никогда. Ну разве совсем чуть-чуть еще… чуть–чуть… еще…        Когда они уже одетые стояли в прихожей, Андрей подошел к девушке сзади, обнял, и она с готовностью прижалась к нему спиной. — Кать, может, все же останешься? — Нет, Андрюша, лучше я приеду к тебе завтра. — Уже сегодня. — Действительно — уже сегодня. Он смотрел на их отражение в зеркале. — У меня скоро операция… — Да? Ты не говорил. — Да я и не вспоминаю об этом особенно. А сейчас смотрю — ты такая красивая, а рядом с тобой — такое чудовище. — Рядом со мной — любимый мужчина! — Катя запрокинула голову. — А может, ну ее — операцию. — Почему? — Я боюсь за тебя и не хочу, чтобы ты рисковал. — Ерунда! Брякнул телефон Андрея, извещая о полученном смс. Андрей неохотно выпустил Катерину из объятий. — Это Ромка. — Что-то случилось? — Мечтает пообщаться. Я перезвоню ему потом — от твоего дома.        Они добрались до Катиного двора по пустым ночным улицам, на взгляд Андрея — слишком быстро. И еще долго целовались в машине. — Андрюша, тебе не кажется, что… — прошептала Катя, глядя на свет в окнах своей квартиры. — Что? — Целоваться под окнами нашей кухни — не очень удачная идея. — Да? А по-моему, замечательная идея! — Все-все, я пойду, ты мне позвонишь? — Ты еще спрашиваешь. Подожди, мы еще не попрощались… — Андрей… Ан-дрей… Ан…        — Привет, друг! — Андрей вспомнил о звонке другу, когда уже вывел машину из двора Кати. — Жданов, ты знаешь, у тебя неприлично довольный голос. Тебе так понравилась запись показа? — Какая запись? — Катерина до тебя не добралась? Неудивительно. Еще говорит: «По дороге завезу». По какой дороге? Она же живет совсем в другой стороне… Палыч, а ты чего молчишь и не перебиваешь? — Что, прости? — Понятно. Сейчас я тебе настроение резко так испорчу. Подожди, минут через пятнадцать буду у тебя. — Я не дома. — Да-а? — И я сам к тебе приеду. Через двадцать минут Андрей стоял на пороге Роминой квартиры. Увидев довольного друга, Малиновский не мог сдержаться: — Жданов, твоя счастливая морда входит в резкий контраст с последними новостями. Ты уж прости, но я сейчас буду о грустном. Проходи… — Не томи, — Андрей кинул куртку под вешалку, стянул ботинки и проследовал за Малиновским в кухню. — Выпьешь? — Расскажешь? — Кто-то из наших сливает информацию «Фонтане». Андрей вмиг посерьезнел: — Ты абсолютно уверен? — Смотри сам: ко мне Изотова подвалила на показе, вот с этими милыми буклетиками, — Рома протянул Андрею несколько листов бумаги. — Смотри внимательно, а впрочем, — даже невнимательно можно. Все равно все и так ясно. — Реклама, хм. Ты думаешь, маркетинговый отдел? — Черт их знает. Сам понимаешь — весь руководящий состав, весь секретариат и маркетинговые менеджеры — все под подозрением. И потом — мы не знаем, все ли это? Может, они уже на поток это дело поставили. Андрей задумался. — В первую очередь — отрубаем всем интернет… — Ага, а они из соседнего интернет-кафе… — В рабочее время — ужесточаем дисциплину… — Палыч, Палыч, остынь, сливать информацию можно и в нерабочее. За всеми слежку не установишь. — Ты прав, — Андрей потер лоб. — Рома, кто у «Фонтаны» вербует источники, известно? — А как же. Милый такой товарищ — Оленев. — Вот тогда за ним и надо следить…        — …и тогда они, Кирочка, установят слежку за Оленевым. — Ты сам и попадешься, — Кира щелкнула Алекса по носу. — Смешно, ты меня недооцениваешь. — Ну и что это даст? При чем тут Пушкарева? — Минутку. Бывает, хоть иногда, что Андрей отсутствует на работе? — Да, через две с половиной недели он должен приехать в клинику — последние исследования перед операцией. Я точно не помню дату, но посмотрю, я записала. — Вот на эту дату все и назначим. Оленев позвонит Кате, предложит ей переговорить. Намекнет, что есть информация, которая может заинтересовать руководство «Зималетто». Естественно, Оленев попросит никому не говорить, найдет, как убедить ее. На месте Андрея не будет и… — И телефон у него будет отключен! — довольно сказала Кира. — Вот птичка и попадется в ловушку. Андрею тут же донесут, что Катя Пушкарева встречалась с Оленевым. Он ей предложит деньги — она, разумеется, откажется, только Андрей ей не поверит. — А вдруг поверит? — Не поверит, если ты мне поможешь. Ты должна будешь подкинуть кое-что в ящики ее письменного стола.        Две с половиной недели пронеслись, как один день. Сплошное счастье, солнечное, светлое, живое. Счастье, счастье, счастье. Для нее. Для него. Для них. Они сплелись в одно целое, проросли друг в друга. Каждый их день был похож на предыдущий, и каждый был полон новых открытий. Утром они встречались на работе. Долгим страстным поцелуем, словно расстались не восемь часов назад, а, как минимум, год. Потом, до обеда, стараясь держать свое сердце на привязи, честно работали, а потом — на удивление всем — сбегали обедать. На самом деле ехали к Андрею, где или обедали, (что случалось нечасто) или, наскоро перекусив, падали в объятия друг друга. Возвращались в «Зималетто», пряча довольные улыбки. Снова работали, и дела шли на удивление легко, а вечером опять к Андрею. И почти ночью Андрей отвозил Катю домой. Ах, как упоительны вечера… И не только летние. Зимние могут быть не хуже. Особенно, если в камине трещат поленья, если один плед и один разговор на двоих. Они умели получать удовольствие не только от жарких поцелуев, откровенных ласк и безудержного секса, хотя — чего греха таить — именно сексу эти безумно влюбленные отдавали предпочтение долгими декабрьскими вечерами. Но иногда они просто сидели, смотрели на огонь в камине. Иногда играли в нарды, а бывало, готовили ужин — тоже вместе. Несмотря на то, что они не прятались и не скрывали ни от кого свои чувства, какая-то неведомая стена, как крылья ангела, защищала их от внимания окружающих. Даже вездесущий женсовет как-то проворонил такое странное изменение поведения начальства. Малиновский искренне радовался за друга, забыв думать о первоначальном плане. Он был рад видеть, как Андрей снова становится веселым и по-мальчишески безрассудным. Просто теперь его неуемная жизнерадостность принадлежала одной женщине, зато Рома с чистой совестью вернулся к прежнему образу жизни. И модели Милко снова радостно взвизгивали, завидев его на пороге мастерской. А Кира… Кира делала вид, что слепа и глуха. Всегда мило общалась с Катей — благо, случай представлялся нечасто, иногда звонила Андрею и говорила исключительно на нейтральные темы. Кира была воплощением верного друга, эдаким «своим парнем». Или казалась такой.        Тот день, когда Андрей уехал в клинику, выдался слепяще солнечным. Время подошло к обеду, заглянул Рома, сверкнув глазами, многозначительно сообщил, что уезжает обедать и просит ближайшее время его не беспокоить. Катя засмеялась, Рома сделал невинное лицо и исчез. Катерина только покачала головой. Последняя пассия Малиновского была чудо как хороша — мулатка с серыми глазами. От такой красоты просто дух захватывало. Катя собиралась тоже уйти на обед, сожалея, что не может даже позвонить Андрею, как вдруг ее телефон, покоящийся на дне сумки, весело запел. Номер был незнакомый. — Екатерина Валерьевна Пушкарева? — Да, с кем имею честь? — Хе–хе, — собеседник неприятно засмеялся. — Давайте оставим в стороне мои анкетные данные. У меня есть информация, которая вас, милая барышня, может заинтересовать. — Я вас не понимаю, — холодно ответила Катя. — Информация о последней коллекции «Зималетто». Как вы думаете, сколько стоит? — Я не… — Катя вспомнила, что велись какие-то разговоры о том, что якобы в Зималетто кто-то нечист на руку. Она не вникала в подробности, но сейчас сразу же подумала, что Андрею может пригодиться любая информация. — Что вы хотите от меня? — Малость. Самую малость. Выйдете с работы, дойдете до кафе «Василек». Я буду около него вас ждать. — Как я вас узнаю? — Я сам вас узнаю, милочка, — мужчина снова неприятно рассмеялся и повесил трубку. Катя несколько минут размышляла. — А, была не была, — Катя схватила пальто и сумку и побежала к лифту.        Не успели закрыться за Катей створки лифта, как Кира, стоявшая рядом с ресепшеном и предупрежденная Сашкой о примерном времени звонка, тут же тенью скользнула в свой кабинет и оттуда, прижимая к груди несколько папок, к кабинету Кати. Было страшно: вдруг Катя вернется, или Андрей приедет раньше. Но все прошло как по маслу: Кира разложила бумаги по нескольким папкам в открытых ящиках стола. Несколько бумажек, скомкав, бросила в мусорную корзину. И самую главную, толстую папку с абсолютно закрытой информацией по следующей коллекции, которой владел только Андрей, Роман, Кира да Милко, и не знал не один секретарь, Кира спрятала в нижний ящик стола, запирающийся на ключ. Она достала маленький ключик, хранимый с периода тотальной слежки за Андреем, (благослови, Боже, мебельщиков, врезающих в столы одинаковые замки!) спрятала папку, закрыла ящик и опрометью бросилась на свое рабочее место.        Андрей был доволен. «Все показатели в норме, — сказал врач, — можно хоть в космос». Прекрасно, великолепно. Еще неделя с хвостиком — и операция. Придется, конечно, и боль пережить, и бинтами пощеголять, но зато потом! — сердце радостно выбивало такт польки. Андрей сам еле удерживался от того, чтобы не пуститься в пляс. Он вошел уже на президентский этаж, отвесил поклон Тропинкиной, как зазвонил телефон. — Палыч, только спокойно, — голос Ромы был глух и, похоже, дрожал. — Мне только что позвонили ребята, которые следили за Оленевым. — И? — почему-то разом пересохло в горле. — Он встречается с Катей… — Не может быть. Это ошибка, — уверенно сказал Андрей и побежал к кабинету. Кати не было. Андрей стоял, растерянно оглядываясь, набрал ее номер, но Катин телефон был отключен. «Не может быть, не может быть», — стучало в висках. Вбежал запыхавшийся, бледный Ромка. — Андрей, это ошибка какая-то! — Да, само собой, ошибка. И я должен в этом убедиться, — Андрей прошел к Катиному столу, сел на кресло, так и не сняв пальто. — Жданов, ты… ты будешь рыться в ее вещах? — Я просмотрю документы. Если ничего не найду, то тогда послушаем, что скажет Катя. Ты сам понимаешь, что поставлено на карту? Рома кивнул. — Рома, иди на ресепшен, если придет Катя — позвони. Малиновский снова кивнул, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и выбежал из кабинета. Андрей нерешительно открыл верхний ящик, посмотрел на стопку папок, и снова задвинул его. Не хотелось, не хотелось, не хотелось верить, но… слишком уж все хорошо совпало. Андрей подумал и вывернул на стол мусорную корзину: несколько листов, испорченных капризным принтером, пару фантиков от конфет (любимый «Грильяж»), рваный лист с непонятными закорючками. Стоп. Непонятные закорючки удивительно походи на название банка. Уже интереснее. Цифры… банковский счет? Андрей набрала номер Романа: — Рома, скажи, твой друг-хакер по названию банка и номеру счета что-то может узнать? Хорошо, свяжись с ним, номер счета я скажу… Верхний ящик стола Андрей, подумав, трогать не стал: там он сам часто рылся в поисках нужных бумаг, и по умолчанию этот ящик считался «общим». Второй ящик. Тут он тоже кое-что нашел, методично открывая папки, третий ящик — и тут, все полунамеками, но от таких находок сдавливало сердце. Зажмуриться бы… Четвертый ящик был закрыт. Андрей с ревом рванул на себя ручку — передняя панель вылетела. Жданов вытащил испорченный ящик, высыпал документы вперемешку с разными женскими мелочами на стол. Последней шмякнулась черная папка, открылась, представляя взору Андрея засекреченные эскизы готовящейся весенней коллекции. Он взял папку, стал туда-сюда пролистывать ее, словно надеясь, что она растворится, растает, как наваждение. Потом отбросил папку в сторону, стал разбирать остальные папки «секретного» ящика. В гневе затряс синей папкой, и оттуда спланировало несколько листков с пометками красным маркером. Андрей поднял листки, хотел сунуть их в общую кучу, но тут взгляд выцепил: «И чтобы соблазнение шло легче…» Андрей стал читать с начала. В этих, когда-то свернутых вчетверо листках, было в подробностях описано все, что он любит: «Свинина по-царски», и рядом Катиной рукой: «четверг». Вы не будете на моем месте, Кира Юрьевна… «Миллениум». Дурацкое название. Потанцуем… Откуда ты знаешь, что я скажу? «Подари ему…» Вот Андрей, великолепная книга… «Кофе по-венски. Две ложки сахара. Обязательно через 20 минут после обеда еще одна чашка!» Катя, как вы догадались, что я хочу кофе? И еще тысяча мелочей, спланированных и тщательно выполненных Катей. Андрей сгреб свои находки в охапку, отнес и бросил на свой стол. Вызвал Рому. Тот влетел в кабинет и замер на пороге… — Па… Палыч? Рома смотрел на своего друга и с ужасом понимал, что все, о чем он мечтал на берегу теплого южного моря — сбылось. И Катя действительно оказалась стервой и воткнула Андрею в спину нож. Только почему от этого стало только хуже? И не хотелось кричать: «Я знал!» И никакого облегчения не было, только смертельный ужас. Словно кто-то всесильный подслушал его подленькие мысли и поторопился исполнить невысказанные желания. — Палыч… — Рома, смотри, — Андрей подвинул Роме свои находки. — Бред… Этого быть не может. — Ты позвонил своему? — Да, он ждет звонка… — Рома вытащил мобильник, повторил вызов и продиктовал в динамик цифры с бумажки, лежащей на столе, то и дело посматривая на Андрея. Тревога перерастала в панику. Жданов сидел, выпрямившись в кресле, глядя прямо перед собой немигающим взглядом, бледный, отчего шрамы выглядели словно причудливо прилепленная маска, губы сжаты так, что их почти и не видно, пальцы до синевы стиснули подлокотники кресла. — Палыч, — Рома почти прошептал, — он спрашивает, фамилия какая? — Фамилия? — Андрей усмехнулся. — Пушкарева… — Пушкарева, — упавшим голосом повторил Рома. — Жду, — и закрыл телефон. — Андрей, — Малиновский склонился над столом, — может, этому всему есть объяснение? Я не верю, чтобы Катя! Не верю… — Рома, а это что? — Андрей подвинул Роману инструкцию. — Твою ж мать! — Рома потер шею. — Вот коза, Катька! — Что это? — Это — полная ерунда. Выбрось и забудь! Это я ей писал, ну, чтобы… — Чтобы — что? — Андрей, вот это — полностью моя идея! — Перестань ее выгораживать! — Андрей вскочил и саданул кулаком по столу. — Неужели ты не понял еще? — Что? — Это было все задумано из-за денег! Просто из-за денег! — Ну что ты говоришь! — Да! Что мы знали о ней? Ее выгнали с работы. Она банковский работник. Она, наверное, пыталась сперва обвести вокруг пальца Сашку! — Андрей, остановись! — Нет! Она мне врала, она наговорила на него, она и тебя окрутила! Ты и сам не заметил, как стал ей помогать? Да? — Уймись! — заорал Ромка. — Я виноват! Я один! Только я! — В чем? В том, что она ворует у нас? — Нет, в том, что тогда тебя, идиота, не вытащил пьяного из-за руля! И ничего бы тогда не было! — Ромка опустился в кресло. — Я… я не могу больше, Андрей… Не могу. Я опять виноват перед тобой, как и тогда, когда ты врезался в тот долбанный столб! — Ромка, ты что? Все это время винил себя? — Да! И стал тебя ненавидеть за это, за то, что ты не видел, не понимал, как мне тошно! И все «Катенька, Катенька»! Только я думал, она тебе просто рога однажды наставит. Но я не думал, что она… — Малиновский, ты ее не заставлял выполнять свои указания, ведь так? Ты не должен себя ни в чем винить. Я виноват сам! Сам! И тогда, и сейчас! Я взрослый мужик, а все веду себя как дите малое, снова и снова! Все, Ромка, хватит. Мы ведь — команда? — Команда, — Ромка вытащил из кармана трубку и вяло ответил звонившему: — Да… Да… Да? Сколько? Пятьсот тысяч долларов? — Вот, оказывается, сколько я стою, — Андрей отошел к окну. — Ромка, оставь меня, пожалуйста. — Жданов, ты… — Можешь быть уверен, я ничего с собой не сделаю. — Смотри, если что — я тут, рядом. — Да, спасибо друг, — Андрей слышал, как за Ромкой закрылась дверь. — Я ничего с собой не сделаю, — сказал он тихо. — Мертвых уже незачем убивать.        Телефон, как обычно, стал глючить в самый неподходящий момент. Наверняка, Андрей вернулся, а она все где-то ходит! Катя влетела на этаж и наткнулась на полный ужаса взгляд Тропинкиной. — Катя, там что-то случилось! — прошептала Маша и тут же закрыла рот рукой. Катя побежала к своему кабинету, увидела на столе гору бумаг и сломанный ящик, открыла дверь кабинета Андрея: — Андрюша! Он повернулся к ней, и Катя отступила на шаг, а потом рванулась к нему, обняла за шею, но он отцепил ее руки, и, держа их за запястья, посмотрел Кате в глаза. — Что случилось? — ей хотелось закричать, но она только сдавленно пискнула. — Что случилось? А что, собственно, случилось? Ты где была? — он отпустил Катю и отошел к окну. — Я? Ой, такая история дурацкая! Меня, представляешь, хотели завербовать! Но я, конечно… — Конечно, отказалась? — с сарказмом спросил Жданов. — Да, — Катя смотрела на его спину. — Андрей, что случилось за то время, пока меня не было? — Ты быстро ориентируешься в ситуации. Потрясающе. Поняла, что тебя раскололи? — О чем ты? Я… Я не понимаю. — Не понимаешь? А это что? — и он кинул ей папку с эскизами. — Эскизы, похоже. Я не очень в этом разбираюсь… — Да, а это? — следующая папка. — Это? Расчеты по коллекции, но… При чем тут я? — Это, Катя, было в твоем столе. — Я… я не знаю, как это ко мне попало! — Да? А это что, знаешь? — он потянул ей бумажку с номером счета. — Банковский счет. — Да. И, какое совпадение, с пятьюстами тысяч долларов на твое имя. — Андрей, это все какое-то недоразумение! В чем ты меня подозреваешь? Что случилось? — А это? Это что? — Это? — Катя побледнела, когда Андрей протянул ей инструкцию. А она-то о ней и думать забыла. Засунула в первую попавшуюся папку, еще до показа, и выбросила из головы. — Андрей… — Какой изощренный план! Скажи, когда ты придумала? Тогда, когда я тебя, как дурак, успокаивал в своей квартире? Ты решила, что я легкая добыча? — Андрей, нет! Я люблю тебя! — Хватит! Прекрати! — Андрей закричал во все горло так, что Катя вздрогнула. — Хватит, — сказал тише. — Уже не надо врать. Все кончилось. Уходи. Я тебе даже дам рекомендацию, чтобы ты смогла устроиться на работу. Я замну эту историю. Хотя, тебе этого, по всей видимости, и не надо — пятьсот тысяч долларов — неплохие деньги. — Андрей, я не знаю что это за деньги! Ты не веришь из-за этой глупой инструкции? Андрей, я просто… я просто думала, что ты меня оттолкнешь, будешь думать, что я из-за жалости, а тут Ромка! — Из-за жалости? — Андрей усмехнулся. — Тебе неизвестно это чувство. — Выслушай меня, пожалуйста! Я не знаю, почему эти документы оказались в моем столе… — И инструкция? — Андрей, я люблю тебя! Почему ты мне не веришь? — Я верил. Я верил, когда ты рассказывала, как злой Сашка тебя обижает. А может, он и не обижал? Я верил, когда он притащил мне статью про вас с Малиновским. Но и тогда я тебе поверил. — Статью? Я не понимаю, ничего не понимаю! Ты думаешь, я могла… Ну, как мне тебе доказать, что я тебя люблю? — Хочешь доказать? Уйди, просто уйди, — Андрей опять отвернулся к окну, обхватил себя руками. Катя подошла к нему, стояла, боясь дотронуться, и слезы текли по ее щекам. Он оглянулся и посмотрел на нее. Катя зарыдала, бросилась в свой кабинет, схватила сумку со стола и побежала к лифту. Сейчас с ним говорить бесполезно. Стоило только взглянуть в его глаза: такие глаза бывают у искусно выполненных, безумно дорогих кукол — темные, блестящие, с четко прорисованными линиями радужки и ослепительно белым белком. Абсолютно неживые и пугающие бездонной пустотой. Хлопнула дверь, и Андрей согнулся, опираясь руками о холодное оконное стекло. Словно из него выпустили воздух. Он хотел, хотел уже повернуться, поймать ее в объятия, сказать — что все забудет и все простит, но не смог. Не смог, потому что холодным водопадом в сознание лились мысли, что он уже не сможет ей верить. И подозрения, став навсегда их верными спутниками, в конце концов отравят их обоих. Нет, уж лучше так — рубить раз и навсегда. На пороге появился Ромка, бледный и осунувшийся. — Рома, отвези меня домой, — выдавил из себя Андрей. — Пошли… — они молча, в гробовой тишине, покинули офис. Все служащие, как крысы, попрятались в своих норах. Мало кто знал, что происходит, но ощущение трагедии и горя едким запахом пробралось в самые дальние кабинеты.        Кира стояла у своей двери, прижавшись к теплому дереву щекой, слушала отдаленные вскрики и каждый раз вздрагивала, как от удара. Наконец она не выдержала и вышла к лифту. Она остановилась и побледнела как полотно, когда мимо нее, не заметив, прошли Андрей и Роман. Кира закрыла рот ладонью и отступила в коридор, вернулась в свой кабинет, обхватила голову руками и заметалась по комнате. «Все получилось, все получилось», — повторяла она себе, пытаясь сдержать слезы. Позвонил Сашка, и она, стараясь не разрыдаться, просипела в трубку: — Он ее выгнал. — Замеча-ательно, — пропел брат. — А ты что невеселая, сестренка? — спросил жестко. — Я… я не хотела вот так. — Поздно. Получай свой трофей. Или охота закончена и приз тебе не нужен? — Сашка, как ты можешь быть таки жестоким? — Я не жестокий, Кира. Я просто не рефлексирую. А вот ты — ты, по-моему, еще более жестока, чем я. Я-то собираюсь попользоваться выигрышем, а ты — спишешь твоего ненаглядного Жданова, как рухлядь? Кира задрожала, выключила телефон и бросила его на диван, как опасное насекомое с красивым лаковым тельцем.        — Андрей… я останусь с тобой. — Рома, уйди. Мне надо побыть одному. — Черт, Андрей! Я не верю! Не могу поверить! Не хочу. — Почему? Посмотри на меня внимательно: ты можешь поверить, что женщина, красивая женщина будет спать со мной потому, что я ей нравлюсь? Рома, опомнись! Все шито белыми нитками. — Нет, я разберусь. — Как знаешь, — Андрей пожал плечами. — Она будет все отрицать, само собой, — они стояли на пороге, и Андрей пресекал любые попытки Романа пройти в квартиру. Всю дорогу до дома они проехали молча. Малиновский изредка подавал реплики, но Андрей только хмыкал в ответ. — Ты придешь завтра на работу? — Не знаю. — Звони. — Угу. Дорогая стальная дверь захлопнулась с ужасающим хлопком, напоминающим стук крышки гроба. Роман с силой ударил по стене рядом с лифтом. — Черт! Черт! Черт! Почему я оказался прав? Почему Катя оказалась такой сукой? — он готов был плакать от отчаянья и не мог. Тот камень, который он таскал на своих плечах целый год, теперь казался облаком по сравнению с той плитой, которая ложилась ему на плечи, рискуя стать его надгробным памятником.        Андрей, стоя посреди квартиры, озирался, пытаясь понять, что надо делать. И надо ли. Он слышал, как лязгнул лифт, впуская Ромку и унося его прочь. Все. Один. Можно теперь предаться горю, переломать мебель, биться головой об стену. Можно скулить и вопить, обращая к небу проклятья. Можно… Вместо этого Андрей прошел в кабинет, сел в кресло и долго смотрел на ковер. Уже стемнело, когда он почти что стек на пол, растянулся во весь рост на том самом месте, где они с Катей первый раз занимались любовью и где повторяли это еще не раз. Он лежал, скользя по поверхности сознания, пребывая в состоянии между сном и реальностью. Солнце взошло, а он даже не пошевелился. Он встал только для того, чтобы сходить в туалет, добрести до ванны и напиться воды из-под крана. И вернуться обратно. Так продолжалось неделю. Каждый день приходил Рома, умолял впустить, что-то рассказывал, но Андрей его не слушал. Он подходил к двери, кричал Малиновскому, что он жив, и чтобы Ромка уходил, а потом возвращался обратно — в кабинет. На ковер. Он спал или бодрствовал, не обращая внимания на смену дня и ночи, откликаясь только на естественные позывы организма, он даже почти ничего не ел, только пил воду, когда горло становилось нестерпимо сухим. Однажды пришла Катя. Она что-то говорила и, кажется, плакала, стоя перед закрытой дверью. Он заткнул уши руками, убежал в кабинет и сидел там, стиснув зубы. Но не выдержал, вернулся, распахнул дверь, но Кати за дверью не оказалось. Он даже не смог определить — привиделось ему это, и он сходит с ума, или она действительно приходила, но, не дождавшись ответа, ушла. Он был готов пролежать так всю оставшуюся жизнь, надеясь, что ее — этой жизни — осталось совсем чуть-чуть. В один прекрасный момент организм должен перестать сопротивляться и подчиниться мозгу, одной простой команде: «Не живи». Самое страшное заключалось в том, что он не просто не хотел жить. Он не хотел ничего — даже умереть. Андрею вспомнилось, как в детстве он так и говорил маме, в тяжелые моменты мальчишеской жизни: «Мам, я хочу ничего». Вот и сейчас… Страшно… Страшно — даже мысли о родителях и о «Зималетто», за которое он готов был сражаться до последнего, не могли возродить в нем интерес к жизни. Он не думал о Катином предательстве, не искал причин — и так все было слишком понятно, и не строил планов мести — незачем. Он один был виноват. Один… Однажды, стоя у холодильника, тупо рассматривая засыхающий кусок сыра, через полуоткрытую дверь он бросил взгляд в гостиную. И как огнем опалило. В один из вечеров они сидели перед телевизором, смотрели старый фильм — милую комедию, за развитием сюжета которой не надо следить, затаив дыхание, и можно вместо этого целоваться, совсем как подростки, удравшие от родителей. Андрей обнимал Катерину, она тонула в его объятиях. — Я хочу стариться с тобой! — Не верю! — Катерина покачала головой, защекотав распущенными волосам его нос. — Не веришь? — прошептал он ей в макушку. — Я буду любить каждую твою морщинку. — Обманываешь! — она хитро улыбалась и он, даже не видя ее, понял, что она его дразнит. — Ты так говоришь, пока я молодая, а потом как загуляешь… — Нет, Кать… Даже с новым, гм, смешно прямо — с новым лицом… Так вот. Даже тогда — не загуляю. Мне вообще эти все гулянки никогда особо не нравились… — Да-а? То-то рассказы о твоих подвигах до сих пор ходят по «Зималетто». — Да я плыл по течению за катером — Малиновским. Вот уж крейсер «Аврора» — вечно ему на месте не сиделось. Куда ни пойдет, тут же шарит глазами — нет ли симпатичных девушек. — А ты? — А я… Я просто не думал об этом особо. Но считал, что глупо отказываться, когда само в руки падает. — И Кира? — И Кира. Мы же с детства были знакомы. И почему-то решили — все, кроме нас, что мы хорошая пара. И сумели и нам внушить. Так что, нет, Кать. Мне нравится работать — вот где адреналин, ух. И мне нравится быть с тобой… Я, наверное, как и отец — однолюб. Мои родители вместе чертову прорву лет! Мне даже представить иногда страшно. И до сих пор так трепетно относятся друг к другу. — И мои тоже — однолюбы. — Вот видишь! У нас даже семьи похожи. Значит, и мы можем рассчитывать на долгую совместную жизнь. Катя слегка отстранилась от Андрея, развернулся к нему лицом и, хитро улыбаясь, спросила: — Жданов, ты что, мне так завуалированно делаешь предложение? — Кто? Я? — Андрей сделал удивленное лицо. — Ну-у, считай, что это договор о намерениях. — Это что-то новое… — Я, Катька, старомоден до жути. Я хочу приехать к тебе во фраке, с огромным букетом белых роз. — Во фраке? — Катя прыснула в ладошку. — Да, а что? Мне пойдет. И просить твоей руки у твоего сурового папы. А до этого чтобы было официальное знакомство с твоими родителями и с моими. Только… я хочу при этом нормально выглядеть. Ты подождешь? Катя уткнулась лбом в его плечо, улыбаясь, сказала: — Андрю-юша! У меня нет слов… — Вот как? Я бы предпочел, чтобы ты нашла одно маленькое короткое слово: «да». — Да! Да! Да! И если хочешь — я буду ждать, но, знаешь, я бы предпочла познакомить тебя с родителями сейчас. Просто, чтобы перестать скрываться. А то — несерьезно это. Как шпионы, честное слово. И твое лицо моих родителей не смутит. Они сразу поймут, что ты лучший мужчина на свете! И что их дочке очень повело! — Мне, конечно, приятно, — Андрей притворно сурово сдвинул брови, — но давай потерпим еще чуть-чуть… — Ладно, ты же знаешь — я не в силах тебе отказать, но пообещай мне вот что, — она села, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — Ты меня пугаешь. — Всего-навсего — я хочу быть с тобой рядом после операции. — Катя, не надо — это кровь, повязки, я буду похож на мумию забинтованную. — А как же: «…и в бедности, и в богатстве, и в радости, и в горе…»? — Я тебе не говорил, что ты умеешь быть удивительно убедительной? — Андрей притянул Катю к себе, стал настойчиво целовать. — А кино? — Катя уперлась руками ему в грудь. — Какое кино? — прошептал Андрей. — Черт с ним, с кино… — Вот такое вот кино, — сказал он вслух и поперхнулся, не узнав собственный голос. — Зачем? Почему, Катя, я же был готов на все. Я готов был бросить к твои ногам все. Я готов был быть для тебя кем угодно, только чтобы быть в твоей жизни. Я бы без сожаления сам преподнес тебе и деньги, и дружбу, и семью, и даже «Зималетто». И ты знала, не могла не знать. Но вот беда — внешность у меня неподходящая. На одной чаше весов влюбленный урод, на другой — полмиллиона баксов… Или ты собиралась водить меня за нос долго, чтобы, выкачав все, выбросить, как ненужный хлам?        Неизвестно, чем бы кончилось это добровольное заточение Андрея, если бы не Марго. Андрей услышал звонок, поплелся к двери, на ходу крича: «Малиновский, убирайся!», но из-за двери послышалось: — Андрей, это я, мама. — Мама? Он резко открыл дверь, и Марго от неожиданности не успела взять себя в руки: она закрыла рот ладонью, стараясь сдержать рвавшийся крик, в ее глазах отразился настоящий ужас. Андрей исхудал, зарос щетиной, стоял босиком в мятых брюках и давно нестиранной, жеваной рубашке. И глаза — два озера боли… — Андрюша! — она вошла в прихожую, поставила сумку у ног и обняла его. И тут как тумблер переключили. У Андрея подкосились ноги, и он рухнул перед матерью на колени, уткнувшись лицом в ее колени. Он рыдал, пытаясь сдержаться, плечи тряслись, а Марго только гладила сына по голове, не вытирая своих собственных слез. — Ничего, сыночек, все образуется. Все будет хорошо. Они простояли так долго, пока у обоих не кончились силы. — Прости, мам… — Все хорошо. Я тебе поесть привезла, — Марго улыбалась сквозь слезы. — Твое любимое мясо — жареное, с луком, и картошечку жареную. Ты иди в душ, а я пока подогрею. Андрей кивнул и ушел в ванную. Через полчаса он уже сидел за столом и ел, не поднимая глаз. Маргарита молчала. — Ма, ты не спросишь, что случилось? — Сам расскажешь, если захочешь. — Тебе донесли? — он хмуро посмотрел на нее. — Ромка? Кира? — Неважно это. Кира сказала, что ты уволил секретаршу. — Уволил… — Ты… У вас с ней что-то было? — Что-то? Я ее любил… и люблю. — Папа переживает. Говорит, что это из-за него. Что он сказал, что измены прощать нельзя. Она тебе изменила? — Нет, мама, она меня просто никогда не любила. — Тут Сашка замешан? — Представь себе, нет. Все, давай закроем эту тему раз и навсегда. — Как скажешь. Андрюша, скоро операция... — Я не хочу. — Я понимаю, сынок, но ради меня, ради папы. Я знаю, это эгоистично, но мы так все ждали. — Нет, мама, ты права. Это я веду себя как последний эгоист. Я сделаю операцию, я вернусь на работу. Только, пожалуйста, никогда не пытайся меня сватать. Ни за Киру, ни за кого-нибудь еще. Никогда, хорошо? — Хорошо, но Кирюша-то в чем виновата? — Ни в чем. Она хороший друг, и я с ней потом поговорю, но близких отношений у меня больше никогда и ни с кем не будет. Мама, — он взял ее за руку, — я знаю, я причинил вам с папой много боли. Простите меня. Простите, что у вас не будет внуков. Простите. — Ох, Андрюша, главное — ты живи, а остальное мы с папой переживем. Андрей поцеловал теплую ладонь. — Спасибо, мама.        — Катя, привет. Ты как там? — Привет, Машка. А вы как? — Мы. А что мы, — грустно сказал Тропинкина. — У нас все почти нормально. — Почти? — Ну да, Андрей Палыча только не видно. Он завтра в больницу ложится. Кира Юрьевна-то… — к Маше вернулся жизнерадостный тон, видимо, возможность поделиться последними сплетнями действовала на Тропинкину тонизирующе. — Кира прям вся издергалась! Приезжал Павел Олегович, они о чем-то поговорили, и Кира, сияющая вся, отбыла… Ой, Катька, прости, я что-то не то ляпнула, да? — Все в порядке, Маша. А звонишь ты зачем? — Ой, балда я! Катюх, завтра у Амуры девичник! Приходи часам к восьми в «Макс», ладно? — Маша, мне не хочется, честно. — Кать, ну поздравишь и пойдешь! Амурка обидится иначе! Ты и так-то с нами не особо в последнее время общалась… — Хорошо, Маша, я подумаю. Пока. — До завтра! Катя положила телефон рядом с собой, на столик. Она сидела в очередном кафе. Сколько их было за последнюю неделю? Она не смогла признаться родителям, что уволилась, точнее — что ее выгнали. Она исправно каждое утро уходила из дома и возвращалась под вечер. Даже Зорькину она ничего не сказала. Она только надеялась, что каким-нибудь волшебным образом все разрешится само собой и Андрей позвонит. Она так ждала звонка! Несколько дней назад она не выдержала и поехала к нему домой. Предварительно позвонила на работу, гнусавым голосом попросила Жданова Андрея Павловича, но Тропинкина бесстрастно ответила, что Андрея на работе нет, что он болеет. Стоя у его дома, Катя позвонила не в квартиру, а консьержу, который с радостью впустил «Катюшу». — Что-то Андрей приболел. И вас не видно. Что-то случилось? — поинтересовался сердобольный страж. — Да, да, болеет, — Катя поспешно запрыгнула в лифт, стояла, закрыв глаза и считая про себя этажи, а потом долго не решалась позвонить. Нажала на кнопку звонка и тут же отдернула руку. Андрей подошел, спросил: — Ромка, это ты? — Это я… — сказала она громко, и эхо гулко прокатилось по большой пустой лестничной площадке. Он молчал, тогда она, припав к двери и моля только об одном, чтобы он ее услышал, стала говорить, о том, что она его любит, не может без него жить, дышать, думать, ходить по этой земле; что она готова на все что угодно — она готова сделать все, только бы доказать, что она любит его, по-настоящему. Она говорила, пытаясь не разрыдаться, боясь, что появится сосед из квартиры напротив и выгонит ее за неподобающее поведение в этом элитном, чопорном доме. Когда сил причитать не осталось, она прижалась ухом к двери. Тишина. Гробовая, абсолютная тишина вместо ответа. Он не сказал ни слова. Даже не прогнал. Словно ее и не было тут, словно она призрак. Она поднялась с колен, отряхнула джинсы и, шатаясь, ушла. Консьерж хотел её спросить о здоровье Жданова, но не стал, только проводил ее удивленным взглядом, да помотал седой головой.        На вечеринку к Амуре Катя все-таки пошла, точнее — мама вытолкала. Елена видела, что за последнюю неделю Катя изменилась. Елена боялась расспрашивать — глаза дочери ее пугали. Такие глаза бывают у стариков, стоящих на пороге смерти: белесые, в которых читаешь смирение перед скорым исполнением приговора. И когда Катя спросила, стоит ли сходить на вечеринку, Елена просто настояла, чтобы дочка пошла — развеялась. В «Максе» было душно и накурено. И хотя заведение считалось весьма престижным местом, Катю все тут раздражало. И слишком яркий интерьер, и слишком любезный обслуживающий персонал. Амура была щедра — ее жених, весьма обеспеченный и очень влюбленный, спонсировал «девичник» и коктейли лились рекой. — На, выпей, — Тропинкина чуть ли не силой впихнула ей в руки бокал. — Что это? — Катя уставилась на зеленоватую мутную жидкость. — Вещь! — уверенно сказал Маша. — Вмиг повеселеешь. — Он крепкий? — Да ты что! Молоко для малышей! — Да? — Катя сделал глоточек. Как ни странно, но пойло оказалось очень вкусным, сладковато–горьким. Катя выпила стакан, и тут же перед ней появился следующий. После третьего бокала в голове приятно загудело, тяжелые мысли наконец-то отпустили ее и ей захотелось потанцевать. Она, пьяно смеясь, вышла на танцпол. Пусть. Пусть так. Много чужих рук. И воспоминание о его руках, так умело ласкающих ее тело. Не все ли равно? Без разницы. Как же мы целовались! Как школьники! Как разлученные на годы и нашедшие друг друга вновь. Если нет Андрея в ее жизни, пусть будут другие — чьи имена не обязательно знать. Пусть залюбят ее хоть до смерти. Все неважно! Я люблю тебя, Андрей! Как же я люблю тебя… Она почти уже ничего не соображала, смеялась и поставляла губы для поцелуев. Кто-то дернул ее за руку и она чуть не упала, ее потянули в другую сторону и чуть не порвали платье. Она, как тряпичная кукла, безвольно болталась в этом море чужих людей. Она не видела, что один мужчина долго и пристально разглядывал ее, сидящую за столиком, потом, сдвинув панель телефона, быстро заговорил в трубку: — Алекс? Привет, это Макс. Ты мне скажи, ты со своей мышкой уже наигрался? А то она сейчас достанется другим котикам. Если ты «пас», то я… Ах, вот как? В моем клубе… Ну давай, приезжай.        Воропаев вошел в клуб, когда Катерину несколько пьяных отморозков перетягивали, как канат. Рядом голосил женсовет. Как ледокол, не обращая внимания ни на кого, Александр прошел по залу, подхватил почти потерявшую сознание Катю на руки, предварительно слегка, но очень болезненно толкнув одного парня и страшно посмотрев на другого. — Ой, А-александр Юрьевич… — пропищала Тропинкина, но Алекс проигнорировал ее и понес свою ношу через зал. На его лице застыла довольная улыбка. Катя видела, что кто-то идет к ней, она знала — это за ней. И на миг почудилось — Андрей. Его черные глаза. Он… Но потом все заволокло пыльной пеленой и осталась только улыбка, страшная улыбка победителя, прежде чем пелена сгустилась до чернильной темноты.        — Ну-с, Андрей Палыч. Считаем от десяти к нулю. Надеюсь, на пяти вы будете уже крепко спать. — Десять… Белые стены операционной, неприятный запах больничной стерильной чистоты. — Девять… Привязанная правая рука, с торчащей из нее тонкой змейкой капельницы. — Восемь… Может, лучше мышьяк? Или чем пользуются нынешние злодеи? — Семь… Кать, я люблю тебя. Все равно люблю. Глупо как все. — Шесть… Комок в горле и слезы душат, потому что уже ничего не вернешь. И я не хочу возвращаться. — Пя… — Все, он спит. Замечательно. Приступим...