Разбитые небеса

Андрей лежал в палате, смотрел в потолок и почти дремал под тихий голос Марго, читавшей ему вслух. Приключения Пуаро, Перри Мейсона и Ниро Вульфа, а также многочисленных героев Чейза позволяли хоть на время поверить, что судьбы и трагедии вымышленных персонажей значительно важнее собственной жизни и собственных проблем. Все последние дни, уже в послеоперационной палате, больше напоминавшей шикарный люкс в хорошем отеле, Андрей пребывал почти в анабиозе от лекарств, щедро впихиваемых ему обслуживающим персоналом. Все это время с ним была или Марго, или Павел. Они, как верные стражи, берегли покой Андрея, не подпуская к нему никого — ни Киру, ни Малиновского. Марго ждала, что появится, может быть, тайком, та, которая стала причиной горестей ее сына, но Катя не пришла ни разу, а Маргарита порой ловила себя на мысли, что хочет увидеть Пушкареву. Они были знакомы «шапочно» — встречались на показе, пару раз виделись в «Зималетто». Теперь Марго корила себя за то, что не смогла распознать в этой милой девушке змею, пригревшуюся на груди сына. Маргарита заготавливала обличающие фразы, которые должны были пригнуть обидчицу к земле, и взгляды, которые должны были испепелить ее на месте, но при этом она надеялась, что Катя придет и покается, и можно будет хоть как-то исправить ситуацию. Но шли часы и дни, а Пушкарева не появлялась, собственноручно расписываясь в том, что она виновна. Когда к Андрею хотела пройти Кира, Марго ее не пустила. Кира онемела, стояла, глядя широко открытыми глазами, а потом с трудом проговорила: — Маргарита! Это же я — Кира. — Милая, Кирюша, — Марго грустно улыбнулась. — Я понимаю твои чувства, но пойми и меня. — Вы против меня? — Я за своего сына! — с ударением сказала Марго. — Он сказал, что не хочет видеть никого. Поэтому я не пущу и тебя. Потом, когда он немного окрепнет и, если сам захочет тебя видеть — вы поговорите. Кира ушла. Она брела по сумеречному коридору к выходу из больницы, сдерживая слезы, и кто-то тихо, вкрадчиво, насмешливо нашептывал ей: «Ты опять проиграла». Проиграла? Почему? Она вздрагивала от своих мыслей, от голосов, поселившихся рядом с ней, и в первый раз так отчетливо прозвучавших в день, который должен был стать триумфом, а обернулся поражением. Она не могла предположить, что Андрея так подкосит мнимое предательство Пушкаревой. По привычке Кира ждала, что Андрей, взорвавшись, наорет на эту выскочку, вышвырнет ее вон и забудет, как легион пассий до этого, но нет. Он сломался сам. И виновата была она — Кира. Воропаева не на шутку испугалась и даже не смогла себя заставить съездить к Андрею домой. Делала крюк по дороге на работу, доезжала до его дома и, постояв под окнами недолго, уезжала. А потом, в ожидании приговора врачей, в ту ужасающую ночь, когда жизнь Андрея висела на волоске, и все сидели в коридоре, бледные, испуганные, пряча глаза, чей-то голос с иронией спросил Киру: «Ну что, красавица, смерть — соперник посерьезней Кати Пушкаревой будет?» Кира тогда обвела безумными глазами коридор, внимательно всматриваясь в лица тех, кто сидел рядом, и пытаясь понять — пригрезилось ей это, или кто-то знает ее тайну. Но вышел врач, сообщил, что состояние Андрея тяжелое, но стабильное, и немного отлегло от сердца. Ровно до того момента, пока Кира не осталась наедине с собой. Теперь почти постоянно ее терзали голоса, задававшие глумливые вопросы и требующие ответа. Если бы Кира набралась смелости, то признала бы — это голос совести. Но вместо этого она зажимала уши руками, включала громкую музыку и приказывала себе не думать ни о чем. Она знала — Катя с подачи Александра уехала из Москвы. Она даже знала, что сказал ей Саша, чтобы уговорить уехать. Знала и хранила и эту тайну. «Нет! Нет! Нет! Я не позволю этой сучке вернуться! Ни за что!» Каждый день Кира приходила в больницу и каждый день уходила ни с чем. Она надеялась, что увидев Андрея, сможет вырваться из заколдованного круга своих мыслей. Верила, что кошмары отступят и все станет хорошо. «Хорошо? А как это?» — тут же спрашивал кто–то невидимый. Малиновский же умудрялся наведываться исключительно тогда, когда Андрей или спал, или был на перевязке. Один раз Кира и Роман пересеклись в коридоре и смерили друг друга настороженными взглядами, мотнули головой в знак приветствия и разошлись. Только Малиновский на мгновение затормозил и окинул уходящую Киру непонимающим взглядом. Что-то в ней изменилось, но Рома, не успев додумать мысль, поспешил к палате Андрея. Марго его не пустила, Рома вздохнул — с облегчением, и вернулся на работу. Времени катастрофически не хватало, а разговор с Андреем обещал быть долгим и неприятным. Роман работал за троих в самом прямом смысле этого слова. С того рокового дня он фактически выполнял свои обязанности, а также старался хоть частично делать то, что делали Андрей с Катей. А делали они для «Зималетто» немало. Рома дневал и ночевал на работе. Изначально предполагалось, что обязанности Андрея, пока он будет в больнице, Рома с Катей поделят, а тут так все повернулось. Малиновский очень хотел разобраться в ситуации с Катей, но у него просто не было ни сил, ни времени. Не верил он в виновность Кати, не мог поверить, как ни убеждал себя — уж больно все сошлось удачно. Но на всякий случай — чем черт не шутит — велел Милко переработать концепцию коллекции. Что было с дизайнером — трудно передать словами. Рома убил несколько часов, пытаясь втолковать Милко, что это и в его интересах. Милко же пытался внушить президенту, что вдохновение, посетившее его в момент создания этих эскизов вернуть нельзя, что ткани и фурнитура выбраны, и переделать все уже невозможно. Однако Рома умел быть убедительным, и Милко капитулировал. Малиновский мечтал напиться до отключки и пообещал себе это сделать, как только… как только поговорит с Андреем — не раньше. Прошло больше недели с момента операции, когда Ромка наконец смог пробиться к Андрею, использовав все известные методы: от подхалимажа до шантажа. Марго дрогнула, глядя на милую нахальную улыбку Ромы, так странно диссонирующую с металлическим блеском его серых глаз.        — Выглядишь шикарно! — Малиновский подвинул кресло к кровати Андрея, протянул руку. — Спасибо на добром слове! — Андрей пожал протянутую руку и опять откинулся на подушки. Выглядел он действительно впечатляюще. Все лицо, включая левый глаз, было закрыто бинтами. Левая рука тоже была замотана. — Настроение как? — Рома устроился поудобнее и ослепительно улыбнулся. — Настроение? Никак. В голове плавает студень вместо мыслей. Тошнит от лекарств, постоянно хочется спать. Пожалуй, все. — Так, значит я выбрал не очень удачный момент, но извини — больше ждать нельзя. — Чего ждать? — Серьезного разговора. Мы сейчас будем говорить. Долго и нудно. И я уверен, ты взбодришься, а если уж захочешь надавать мне по морде — значит, день прожит не зря. — Многообещающее начало, — вяло ответил Андрей. — По-моему, у тебя не только мысли как студень. Ты сам как желе растаявшее. Жданов, очнись! Ты же мужик, в конце концов. Андрей только хмыкнул. — О`кей, начнем… — Начинай, — Андрей закрыл глаза. — Значит, так. Во-первых, знаешь ли друг, в той аварии пострадал не только ты — все мы. Ты об этом не думал? Только твои шрамы видны, а наши — нет. И мы все решили, что тебя надо окружить теплом и заботой, как маленького мальчика, ну и окружили. Я уж готов был в лепешку расшибиться. Знаешь, Жданов, я же к нашей дружбе всегда серьезней относился, чем ты. Правда? — Ром… — Подожди, не перебивай. Так вот. Я всегда был твоим оруженосцем и шутом, и меня это, черт побери, устраивало. А тут, мало того, что кончилось наше веселое время с пьянками-гулянками — это полбеды, так еще ты стал мрачнее тучи. Ну и я тоже. Как же я могу веселиться и встречаться с девочками, когда ты не хочешь? Дальше — больше. Ты сказал — стань президентом. Я и стал. А оно мне надо было? Я никогда работать, как конь, не любил, и маркетинговая служба была пределом моих скромных устремлений — график почти свободный, масса встреч с людьми. Красота. И вдруг — президент. Но ты сказал: «Надо», Малиновский ответил: «Есть!». Поехали дальше. Пришла Катя… — При чем тут это? — Сейчас узнаешь… А ты, я смотрю, оживился. Андрей уже сидел на кровати, вцепившись руками в ее край. — Пришла Катя, и мне она понравился до чертиков! — продолжил Рома. — Не так, как тебе, но все же. Я хоть опять ощутил, что я мужик… — Тебе нравилась Катя? — Хороший вопрос, а главное — своевременный. Вот скажи, почему на нее так все западают? Не знаешь? А я знаю. Потому что она женщина до мозга костей. Такая, какие были когда-то. Катя — женщина, с которой рядом любая особь мужского пола чувствует себя помесью Терминатора с Казановой. Она готова идти за сильным, за лидером, она с радостью будет за своим мужем. Я прав? Сам знаю, что прав. Вот и я попался на это. И тут снова ты! Ну что за черт побери! Ты в нее влюбился. Я проглотил и это, затолкал свои чувства в задницу и сделал вид, что так и было. Но нет, ты меня своими руками отправил с ней на знойный курорт. А потом меня, своего друга, а не ее, обвинил в том, что я ее соблазнил. А знаешь, что самое мерзкое? То, что ты оказался прав. Я пытался ее соблазнить! А она не поддалась, прикинь? А тут ты звонишь и меня, как котенка, тыкаешь мордой в собственное дерьмо. Все, Жданов. Это был предел. Ты себе представить не можешь, как я был зол на тебя. Был бы ты рядом — я бы тебе набил морду, не посмотрел бы на твои боевые шрамы. Но ты был далеко и я, переварив все, решил, что обязан тебе доказать, что ты и только ты — идиот последний, а я белый и пушистый. Я думал, что Катя такая же, как все и, как бы к тебе не относилась, раньше или позже начнет ходить налево! Но она, — Рома рассмеялся странным глухим смехом, — она — ты себе представить не можешь! Она боялась, что ты ее будешь отталкивать! Она же и кокетничать не умела — совсем! И терялась! Я ей объяснял, как с тобой себя вести! Дурак! И написал инструкцию, кретин! Я же тебя знаю, Палыч, лучше, чем ты себя! Только я забыл думать об этой инструкции, да и Катерина тоже. Иначе — тебе это в голову не приходило? Иначе она бы ее выкинула! И вот что странно, вся злость моя ушла — ты стал счастлив, и я наконец-то почувствовал себя свободным… Эх, жаль, недолго это продолжалось. Как я опять гулять стал, м-м-м! И главное — никакой вины. Ты пристроен, все — можно своей жизнью заняться. Теперь опять все сначала, пашу, как раб на галерах! — Ты жаловаться пришел? Зачем ты мне это рассказываешь? — Да затем, дурья твоя голова, что я понял, видел и знал: Катя тебя любит! А я… Ну я идиот и кретин и достоин показательного избиения ногами. — Да, Малина. Набить тебе морду мне и правда хочется, — задумчиво сказал Андрей, — но это в другой раз. Только при чем тут твое покаяние и Катя? — Если ты включишь свои мозги хоть ненадолго и выкинешь из схемы инструкцию, которая к делу отношения не имеет, ты поймешь, что концы с концами не сходятся. Точнее — наоборот, уж больно хорошо все сошлось. Как специально: и доказательства, и счет с деньгами, и твое отсутствие на рабочем месте, и Оленев этот! — У тебя есть соображения? — Масса, но я хочу, чтобы дошел до них сам, а то превратился в амебу какую-то. Ты же мужик, Палыч! И какой! Хотя я питаю смутные подозрения, что твоя самооценка всегда была низковата. Признавайся! — В чем? — Ну, например, скажи, ты считал, тебя за что бабы любили? Тогда, до аварии? — Ну, как за что? — Говори, говори! — За морду симпатичную, за деньги, положение. Ну, за что любят? — Вот и думаю — за что? Неужели только за морду? Так не всем повезло красавчиками родиться, и ничего, человечество не вымерло. — Я думаю, что… — Во, ты главное — думай. И вот еще что, — Рома встал, посмотрел на часы и покачал головой. — Подумай, каким сказочным мудаком ты будешь чувствовать себя, когда Катя придет и кинет тебе в лицо доказательство своей невиновности. Все, я пошел. У меня, не поверишь, работы — завались. Надумаешь чего — телефон знаешь. Адье! Роман ушел, не дожидаясь ответа Андрея, и привалился спиной к двери. Колени дрожали, и по спине тек пот. Казалось бы — ну что такого он сказал, а ощущение, что его гнали палками по городу. Зато, зато появился надежда, что они смогут хоть что-то исправить и больше не придется притворяться. И, как знать, может быть, они снова станут добрыми друзьями.        Вернулась Марго и застала сына расхаживающим по палате. — Андрюша, ты встал? — Да, мама. Пора выздоравливать, а то развалился, — Андрей пошатнулся. — Не рано вскочил? — она помогла ему сесть на кровать. — Как бы не было поздно. — О чем это ты? Что тебе Ромка наговорил? — Ничего особенного… Мама, скажи, а ты тоже считала себя передо мной виноватой? Марго помрачнела. — Мать всегда виновата, если с ее ребенком что-то случается. — Вот как. А я жил и упивался своим горем. Мам, мне и в голову не приходило подумать, как вам тяжело! Слушай — я же махровый эгоист! — Раз ты так говоришь, то вряд ли. Настоящие эгоисты в этом не признаются, — Марго поправила Андрею подушки. — Ты что-нибудь хочешь? — Да, мам, хочу. Прости, я хочу побыть один. Отдохнуть. — Я пойду тогда, позвоню папе, — Марго пожала Андрею руку и вышла в коридор. Андрей остался наедине со своими мыслями. Его задело замечание Ромки. Может, и правда — всегда думал, что тем женщинам, которые роились вокруг него, он не был нужен? Была нужна его внешность, положение и деньги, но не он сам. Может, поэтому он отгородился от всего мира и не захотел пускать в него никого? Потому что думал, что с потерей смазливой внешности потерял все преимущества? А что он мог предложить? Поначалу думал — ничего. Это потом, рядом с Катей и вместе с ней, открыл в себе такой мир огромный, такие качества, которые сам у себя и не чаял найти. Это она, своим присутствием в его жизни, заставила взглянуть на себя по-другому. А он… «И что, если она не виновата и ее подставили?» Андрей снова сел на кровати, мысли уже не напоминали студень, теперь скоростными экспрессами они неслись к цели. «Кому выгодно? Кто мог?» Андрей быстро просчитывал комбинации. Через полчаса он вскочил с кровати, подошел к окну и, достав свой телефон, набрал знакомый номер: — Кира, мне надо с тобой поговорить, — нежно пропел он в трубку. До приезда Киры Андрей успел несколько раз позвонить Кате и уже начал сходить с ума от того, что никак не мог дозвониться — ни на городской, ни на мобильный. Он уже и речь заготовил покаянную, лейтмотивом которой была фраза: «Катя, я полный идиот, прости меня!» — Да где же она? — Ты это с кем? — спросила вошедшая Маргарита. — Не могу дозвониться до Кати. — До кого? — Марго застыла рядом с креслом, в которое собиралась сесть. — До Кати. — И это после всего, что она сделала? — Мама, она, похоже, ничего не сделала. Это я сделал скоропалительные выводы. И боюсь, мне придется долго и упорно просить прощения. — Я ничего не понимаю… — Мамуль, я тебе все объясню. Кстати — кто-то стучится. Если Кира, то я с удовольствием с ней пообщаюсь. Ты только, прошу, ничего ей не говори. — Хорошо, как знаешь, но ты меня пугаешь. Надо узнать у врача, что за лекарства тебе дают, — Маргарита недовольно покачала головой и поспешила к двери. В коридоре, действительно, стояла Кира. — Здравствуйте, — Воропаева вздернула подбородок. — Андрей… Он сам меня позвал, — сказала она с вызовом. — Да-да, он ждет тебя, — сказала Марго рассеянно. — Как он? — Хорошо. Заживает все просто прекрасно! Эти процедуры творят чудеса. Дней через пять, если все будет идти, как сейчас, его уже отпустят, а к новому году, говорит Лазарев, будет совсем отлично. — Правда? — Кира радостно заулыбалась. — Господи, начнется нормальная жизнь, даже не верится! А вторая операция? — Давай не будем загадывать? Но я так понимаю, что вторая — для полного восстановления — как сказал врач, «подчистить». Только, ты же понимаешь, он прежним никогда не станет. — Почему? Вы же только что сказали… — А я не про лицо! — Марго скупо кивнула и ушла, ни разу не оглянувшись. Кира проводила ее задумчивым взглядом и вошла в палату Андрея.        «Интересно, а что чувствует дерево, с которого облетает листва? Что по веткам перестает течь сок? Или дерево каждый раз думает, что умирает? А знает ли оно, что придет весна и все изменится?» — Катя поежилась от прохладного воздуха, тянущегося в салон самолета из воздуховода. Ее соседкой была грузная пожилая женщина, непрерывно вытирающая капельки пота на лбу несвежим платком. Вместо того, чтобы снять ужасающе фиолетовый жаркий свитер, она обмахивала себя газетой. Удушливый запах пота, смешанный с не менее ужасным запахом дезодоранта, тут же вызвал у Катерины тошнотворную головную боль. Заломило виски, и Катя отвернулась к иллюминатору, свернулась калачиком и попыталась задремать, но ничего не получалось. Умер. Умер. Умер. Умер. Умер. Теперь это страшное слово отсчитывало секунды ее жизни. Он там, в больнице, один под белой простыней. Уже холодный. Уже не он. Не ее любимый Андрюша, а тело с прикрепленной (кто это только выдумал!) дурацкой биркой… Умер. Умер. Умер. Умер. Как удары земли о крышку гроба. Цветы… Зачем они ему? И памятник. Огромный и черный. Как гарантия, что мертвец не сможет встать и потревожить зыбкий покой живых. А наверху — деревья. Голые, безжизненные… Мертвые деревья с надеждой, что придет весна. Катя подавилась рыданиями, сжала зубы, и вдруг стало легко и пусто. Равнодушие защитным коконом стало обволакивать Катю, и она поняла — она сможет жить, как эти деревья с голыми ветками. Снаружи — все такая же живая Катя, но абсолютно мертвая внутри. «Только, вот какая жалость, я знаю — мне на весну надеяться бесполезно». В Астане ее встретил шофер — молоденький паренек с интернациональным именем Ваня, стоявший с табличкой «Трейдинг Инкорпорейтед». Катерина сразу подумала, что Андрей обязательно бы пошутил над имперским размахом казахских коллег. Катя улыбнулась взлохмаченному пареньку, призналась, что Екатерина Валерьевна — это она, позволила ему забрать свой чемодан и кивала в такт его рассказу о городе, пока они ехали до гостиницы, в которой Кате предстояло жить первое время. Спокойно попрощалась, запомнив, что завтра Ваня заедет за ней в восемь утра, чтобы отвезти на работу. Катерина даже не задумалась, за что ей такая честь — и шофер, и неплохой номер в хорошей гостинице почти в центре города. Ей все стало безразлично. С каждой секундой она все больше превращалась в исправно функционирующий механизм. Она знала, что сможет улыбаться и смеяться — если это будет надо, сможет есть и пить — чтобы поддержать в себе силы, сможет работать. Но уже никогда и никого не захочет пустить к себе в душу. Ей теперь не нужны ни друзья, ни любовники. Катя разобрала вещи, приняла душ. Во всех ее движениях появилась какая-то особенная плавность, словно для того, чтобы выполнить даже простое действие, ей необходимо было вспомнить — что и как надо делать. Так же неторопливо она посмотрела телевизор, не фиксируя свое внимание ни на чем, а потом легла спать, предварительно поставив захваченный будильник на семь утра. «Трейдинг Инкорпорейтед», против ожидания, действительно оказалось огромной корпорацией, которая торговала абсолютно всем — от памперсов до громадных промышленных станков. Несмотря на политические коллизии, торговля с Россией занимала отнюдь не последнее место, и отдел, курирующий это направление, был одним из самых больших и занимал целый этаж бизнес-центра. У руля стоял Евгений Ткачев. Он был строен, высок и явно имел среди предков гордых викингов. Чертами лица он неуловимо походил на Арагона из трилогии о Кольце Всевластия. Несмотря на имя, (как всегда полагала Катя — больше подходящее для женщин), сразу было понятно — кто в доме хозяин. Одного взгляда и негромкой команды Евгения хватало, чтобы подчиненные строились и выполняли задания в кратчайшие сроки. От него, несмотря на радушную улыбку, веяло арктическим холодом. Именно поэтому он понравился Кате. Тут уж точно можно быть спокойной за душевный покой: и свой, и начальства. Выяснилось между тем, что должность предполагается весьма высокая — не секретарши, а, скорее, заместителя. В другой ситуации Катю это испугало бы, а сейчас обрадовало. Она призналась, что ни черта не понимает в торговле на таком высоком уровне, абсолютно не знает законов Казахстана, не разбирается в таможенном оформлении, но обязательно во всем разберется, и с головой погрузилась в работу. Секретарша Евгения помогла Катерине с устройством на новом месте, а точнее, сняла за Катю небольшую, но уютную квартиру. Катя даже не поехала ее смотреть — просто перевезла свои вещи. Работы было так много, что Катя, приходившая заполночь, только торопливо раздевалась, полусонная принимала душ и засыпала мертвым сном. Не прошло и недели, как с печальными вестями позвонила мама и, запинаясь, сказала, что папу отправили в неоплачиваемый отпуск. На сколько — не известно. Шансов, что из этого отпуска его «отзовут» было крайне мало. — Мамуль, — устало вздохнула Катя, — приезжайте ко мне. — Нет, доченька. Мы хотели в наш военный городок съездить, посмотреть — что там и как, навестить старых друзей, а сначала к тете Нюре, в Ленинград. Ты на праздники сможешь туда приехать? — Новый Год? — переспросила Катя сдавленным голосом. Через две недели — Новый Год… Нет. Она не забыла. Она запретила себе о нем думать. Вспоминать. Они так хотели провести с Андреем его вдвоем — сбежать ото всех, закрыться в его квартире и под бой курантов загадать одно желание на двоих. Андрей должен был быть после операции. Они могли познакомиться с родителями. Они мечтали… — Кать… Катюш, ты меня слышишь? Ты что задумалась? Приезжать не хочешь? Мы же все время с тетей Нюрой… — Да, мама, я приеду. Ты запиши мой новый номер мобильного. Только внимательно, сейчас я расскажу, как звонить… За прошедшую неделю Александр звонил, интересовался, как у нее дела, бросал дежурные фразы и все. Он ни разу не коснулся в разговоре ни «Зималетто», ни Андрея, а Катя не могла набраться смелости и спросить. Она боялась, что туго натянутые, как тетива, нервы не выдержат, и она развалится, как плохо сшитая тряпичная кукла. А еще кошмары, приходящие под утро, заставляющие зажигать по всей квартире свет, не дающие закрыть глаза в ожидании рассвета. Катерина никогда не помнила, что ей приснилось на этот раз. Только ощущение страшной безысходности хватало за горло и душило до хрипоты. Катя сидела на кровати, обняв подушку и, всхлипывая, звала: «Андрей.»        Кира шагнула в палату к Андрею и остановилась, привалившись к двери спиной. — Привет… — Привет, — он стоял у окна, сложив руки на груди. — Зачем позвал? — Мама говорила, что ты приезжаешь, а она тебя не пускает, — его голос звучал спокойно, а лицо было скрыто под бинтами, так, что невозможно было догадаться, что он чувствует. Маска. Ах, как бы Кира хотела тоже закрыть лицо маской… Она никак не могла понять, зачем он ее позвал и как надо держаться. Кира походила по комнате, осмотрелась. — Ты хорошо устроился… — Я предпочел бы быть дома. — Марго говорит, что к Новому Году снимут повязки и… что очень хорошо все заживает? — Хочешь посмотреть? Кира вздрогнула, а Андрей продолжал все тем же ровным тоном: — Скоро придут делать перевязку, можешь полюбоваться на меня. — Я не знаю… — Боишься? — Не-нет… Андрей указал ей рукой на кресло, и Кира с радостью упала в него. Безотчетный страх заставлял противно дрожать колени, а сидя в шикарном кожаном кресле, можно было вольготно закинуть ногу на ногу, опустить глаза, якобы разглядывая безупречный маникюр или такой же безупречный кончик лакированного сапожка. — Так зачем ты меня хотел видеть? — Кира не выдержала первой, она явно волновалась, что не укрылось от внимания Андрея. — Поболтать, всего лишь поболтать. Вот скажи, Кирюша, почему мы с тобой никогда нормально не разговаривали? Секс был, скандалы, ссоры, бурные примирения — все было, а вот нормально поговорить у нас не получалось никогда. — Андрей, к чему… — Вот и сейчас — ты опять уходишь от разговора. — Раньше ты уходил от разговоров. — Да, ты права, но суть не меняется. Давай все же попробуем. Поговорим? — О чем? — Ну, положим, о том, как ты ко мне относишься. — Я? — Да, ты. Мне очень интересно, как ты ко мне относишься. Когда валяешься без дела в больнице, такие любопытные мысли в голову лезут. Вот, например, о тебе. Так что скажешь, Кирюш? Кира вскочила с кресла, пересекла комнату и уставилась за окно. — Я люблю тебя, и ты это прекрасно знаешь. — Неувязочка, — Андрей подошел и встал за спиной у Киры. — Ты говорила, что любишь, а потом сбежала от меня, как только мое лицо стало не таким приятным. — Я не ушла! Ты меня выгнал! — Кира не решалась повернуться к Андрею, не решалась отойти. И хотя ей не нравилось стоять так — спиной к нему, чувствуя его дыхание на волосах, потому что она все явственнее ощущала угрозу, исходящую от него, но все равно не могла пошевелиться, отойти… — Я тебя выгнал, а ты с радостью ухватилась за первый предлог. Ладно, черт с ним — с прошлым. Тогда почему потом, совсем недавно, ты меня, прямо скажем, спровоцировала на секс? — Я? Это ты накинулся на меня… — Опять, значит, я злодей, во всем виноват. Прости, Кирюша, меня, неразумного, — он обнял ее одной рукой за талию, а другой, забинтованной, перехватил ее выше — за плечи. Кира дернулась, но он держал крепко и шептал прямо в ухо: — А что если, во искупление своих грехов, я предложу тебе выйти за меня замуж? Что ты ответишь? Согласишься? Кира, сбитая с толку таким заявлением, замерла, а потом выдохнула тихое «да». Она не понимала, куда клонит Андрей, и никак не могла понять, какой линии поведения ей придерживаться. — Да, очень хорошо! — так же жарко шептал ей на ухо Андрей, все усиливая объятия. — И тебя даже не смутит, что я всегда буду думать о другой? — О Пушкаревой? — зашипела Кира, дернулась, но Андрей обнял ее еще крепче, так, что Кире показалось, сейчас захрустят косточки. — Да, о ней, о Кате… — Она тебя предала! «Удав. Как удав душит свою жертву» — почему-то пронеслась в мозгу Киры совершенно дикая, но очень близкая к истине мысль. — Ты так думаешь? А я вот, по здравом размышлении, думаю, что ее подставили. — Кто? — Кира вцепилась в ладонь Андрея изо всей силы, но рука была надежно защищена толстой повязкой. — С чего ты решил? Ты же поверил… — Поверил, потому что была одна маленькая деталь, без которой все остальные доказательства выглядят иначе. Но мы с Ромой выяснили, что это к делу не относится. — Какая деталь? — А вот это, Кирочка, я тебе не скажу. Итак, давай подумаем вместе. Кто мог? Я, Ромка, Милко да ты. Мы с Ромкой, по ряду причин, выбываем в полуфинале. Остаетесь вы с Милко. Поверить, что Милко провернет такой гениальный план и не упадет в обморок на пороге Катиного кабинета, я при всем желании не смогу. Так что это ты, моя дорогая! — прошептал он нежно. Кира дернулась из последних сил, а Андрей неожиданно раскрыл объятия, и девушка почти свалилась на пол. Уцепилась рукой за край кровати, села, опустила голову на руки и вдруг рассмеялась. — Да, да — это я! — бросила она с вызовом. — Это я! Я просто ускорила ход событий! Неужели ты думаешь, что эта выскочка любит тебя? Да тебя невозможно было полюбить! Таким, как ты стал! Ей нужны твои деньги и все! Да, я поторопилась! Но это все равно бы случилось! — Ты меришь по себе, Кира? Тебе-то от меня что было нужно? Кира хотела что-то выкрикнуть, но подавилась своими словами, замолчала, безумно шаря глазами по комнате. — Нет. Я любила тебя. И люблю. У меня был шок. Да. Шок. У нас у всех тогда был шок. Золотой мальчик Андрей Жданов стал каким-то… — она презрительно сморщила губы, — стал скопищем комплексов. Стал слабым, стал…неуверенным, смешным. Я не хотела быть с таким Андреем. А потом ты опять стал таким, как был — уверенным, смелым. И к этому Андрею я бы вернулась. — Этот Андрей, как ты говоришь, заслуга Кати. С ней рядом я и не думал о своем лице. Это с ней я снова стал жить. А я, дурак, в нее не верил. — Нет, нет, ты не дурак! — Кира бросилась к нему, сжала его плечи. — Ты все правильно сделал. Правильно! — Кира, — Андрей отцепил ее ладони, — давай не будем продолжать. Все ясно: и тебе, и мне. Я тебя явно недооценивал. — Ты меня уволишь? — Нет, дорогая. Не мечтай, что я позволю тебе опять выставить себя жертвой. Решай сама, сможешь ли ты остаться в «Зималетто» и общаться с моей семьей. Сама, — Андрей отвернулся к окну. — А сейчас уходи. Я устал, мне надо отдохнуть. Да и медсестра сейчас придет, делать перевязку. Или ты все же хочешь задержаться? — Нет, я пойду, — глухо сказала Кира. Она помедлила мгновение и потом внезапно рассмеялась: — Она тебя не простит, Андрей. — Я постараюсь, чтобы простила. Кира хотела сказать что-то еще, но вместо этого только покачала головой и, загадочно улыбаясь, ушла.